Поэма жизни

Глава 1

На часах было двенадцать, постепенно приближалось время обеда, но мне совершенно не хотелось есть. Чувство голода ушло от меня с осознанием, что это будет последняя моя поэма. Эта мысль стала причиной глубокой тоски, которая появилась довольно внезапно и словно чёрная тягучая смола наполняла мою грудь и тянула вниз. Но более всего я боялся. Боялся не скорой смерти, всё-таки врачи ещё в юношестве пророчили мне развитие моей болезни, к чему я был готов и даже придумывал последнее письмо родным или что-то вроде завещания. На самом деле причиной моего страха стала именно незаконченная поэма. Мне бы хотелось, чтобы произведение, которое я напишу самым последним в своей жизни, было закончено, даже если оно не станет лучшим из всего когда-либо написанного мной в прошлом. Я должен закончить. Это желание вело меня и, наверное, было единственной причиной того, что, не смотря на все показатели приборов и прогнозы врачей, я всё ещё жил. Слово всё никак не шло, и мой мозг упрямо отказывался продолжать, словно бы все мои идеи исчезли, и их никогда не было.

Эти же чувства я испытывал, когда в самый первый раз лёг в больницу. Меня мучала скука. Всё-таки, всё время лежать в койке и слушать соседей – было невозможно. Нет, конечно, в самом начале это немного отвлекало, заставляло задуматься о жизни, людях, но вскоре вечные жалобы других пациентов стали надоедать, а потом и вовсе раздражать. И ведь тогда едва ли стукнула неделя! На помощь мне пришла сестра, я тогда ещё не был женат и единственные, кто мог меня навестить – матушка и сестра. Она принесла мне тетрадь и целый набор ручек. «Я подумала, ты мог бы как в детстве написать для меня сказку» - меня так удивили её слова. Тогда это казалось странной просьбой, ведь я сочинял только в детстве – во взрослом мире нет места для сказок. Он слишком сер для них. Тогда я и представить не мог как сильно меня затянет творчество. Мне понравилось писать, я словно помолодел и дышать стало легче. Или мне так казалось. Одну за другой я начал писать истории. Каждый раз они менялись. От короткой сказки на ночь, до рассказа. Размер то увеличивался, то уменьшался, пока я, наконец, не пришёл к написанию поэм. Я благодарен моей сестре, что она подтолкнула меня, но в то же время в каком-то смысле я даже немного зол на неё. Она начала публиковать мои работы. Они набирали популярность. Стали интересны множеству людей, и это чудесно! Вот только, если бы она только не дала мне тогда тетрадь с ручкой, не подтолкнула к творчеству – мог бы я сейчас не испытывать сожалений? Нет, вздор. Я ведь человек. Я всегда найду о чём сожалеть. Но мысль, что я больше не создам ни одной истории – я бы назвал самой неприятной.

Ах, сколько всего я бы ещё хотел написать: про шелест листьев, про розовый рассвет, любовь и нежность. Про надежду, которая словно маленький кусок льда в огне, таяла и исчезала во мне. Вообще было много вещей, на которые я не обращал внимания раньше, думаю, это знакомо всем, кто лежит в больничной койке и отсчитывает свои последние дни под этим небом. Сейчас я понимаю, что упуская все эти вещи, писал о довольно мрачных или даже странных вещах. Даже сейчас вместо чего-то дарующего поднятие духа или настроения я писал поэму о смерти. Не знаю, то ли от ожидания рокового часа, то ли страха к ней, но именно её я хотел сделать своей последней.

Со стороны послышался тихий смешок, которому я был невероятно удивлён, потому как оплачивал персональную палату. Неспешно выпрямив спину и оторвав полупустой взгляд от листа бумаги с ещё не дописанной поэмой, я посмотрел на источник звука. Справа от меня, на стуле с высокой чёрной спинкой, сидела фигура в таком же чёрном балахоне с капюшоном, скрывавшим лицо гостя. Фигура закинула ногу на ногу и, сложив свои костлявые руки в замок, замолкла. И хоть настроение посетителя, как и появление стула, было для меня загадкой, мне казалось, что оно с прищуром и хитрой улыбкой смотрела на меня, вглядываясь в моё лицо, ожидая чего-то.

- Кто вы? – удивляясь хрипоте собственного голоса, я рефлекторно положил руку на грудину, словно это могло мне помочь. Фигура наклонила голову вперёд и затряслась, словно подавляла смех, после чего я услышал не менее хриплый, чем у меня, но, в какой-то степени, даже приятный голос.

- А ты не узнаёшь? «Посланник бога, в чёрном балахоне, свидетель вечный войн и бед», - незнакомец прочитал это с несколько торжественной интонацией и гордо поднятой головой, после чего принял прежнее положение, - из всего, что доводилось прочитать, это моя любимая.

Я прекрасно узнал эти строки, потому как сам буквально минуту назад остановился на них.

- Моя поэма…. о смерти, - тихо пробормотал я, наблюдая за тем, как медленно кивал головой мой посетитель и довольный собой добавлял: «Да, обо мне!». Мои ладони и лоб покрылись холодным потом, а сердце упало. Я не могу! Я ещё не закончил! Хотелось крикнуть: «Подожди! Ещё рано!», но я сам понимал, что время пришло. Внутри меня всё похолодело, но раздумья были прерваны голосом смерти:

- Я знаю, чего ты боишься. И могу дать тебе то, чего ты хочешь, - кажется, я сам тогда не совсем понимал, чего хочу на самом деле. Мысли были спутаны в один большой клубок, но мне не хватало времени, чтобы распутать его и найти ответ. Поэтому я решил довериться ей, смерти.

- Сыграешь со мной? – неведомо откуда передо мной появилась шахматная доска, на которой уже были выставлены фигуры, - Если победишь, я подарю тебе жизнь, но ты будешь жить ровно до тех пор, пока не напишешь поэму, лучше которой никогда не писал и более написать не сможешь. Это и будет твоей поэмой жизни, - голос моей гостьи звучал невероятно заманчиво и, зная, что от проигрыша моя судьба не измениться, я согласился. Я не касался шахмат с того момента как окончил школу, но когда первый ход был сделан, всё моё внешнее беспокойство исчезло, и только трясущиеся руки выдавали беспокойство. Не знаю, как долго длилась наша партия, потому как боялся перевести взгляд с доски на часы. Мой оппонент, видя страх, с садистическим удовольствием растягивал каждый свой ход. Но вот, спустя, казалось бы, вечность я, почти роняя фигуру, ставлю шах и жду хода от смерти. Та сначала с триумфом посмотрела на доску, вероятно ожидая своей победы, потом костлявые пальцы легли на короля моей гостьи, после чего неспешно положили его на бок.

- И мат, - озадачено проговаривает смерть, качая головой, и добавляет: везенье в чистом виде.

Я не успел опомниться, как доска передо мной исчезла, а в дверь постучали. Моргнув, я понял, что всё также смотрю на недописанную поэму, сжимая ручку в руке. Взгляд поднимается на часы, и ко мне приходит осознание того, что не прошло и минуты. За дверью оказался врач, который любезно спросил о моём здоровье и пригласил сдать анализы. В оставшийся день я пытался закончить свою поэму, но никак не мог отвести мыслей от видения. Что же это? Правда или злая шутка моего воображения? Тогда я мог только догадываться. Через неделю, когда пришли результаты и выяснилось, что болезнь регрессировала и теперь не угрожает мне, я был выписан. Только покинув палату, я продал всё, с чем только мог спокойно расстаться, и отправился в путешествие.

Прошло уже несколько лет, на моих висках проступила седина, разум создал не одно произведение. И я успел увидеть всё, что хотел. Или почти всё. Я писал много и почти обо всём. Ранее мрачные темы сменились философией, потом грёзами, любовью к миру, дамам. Разлукам, встречам и щемящим сердце чувствам. Чем больше я писал, тем разнообразнее становились темы. И каждый раз, когда я заканчивал свои поэмы, я со сжимающимся сердцем и страхом в глазах оглядывался вокруг. Не увидев ни чёрного стула, ни костлявых рук с балахоном, мой разум успокаивался, но вместе с тем появлялось чувство горькой радости. Не наблюдая моей давней знакомой, я осознавал, что самое лучшее еще впереди. Но больше всего разум предвкушал именно тот момент, когда на клетчатом листе бумаги появится моя поэма жизни. Та самая, что будет лучше всех из того, что я писал или мог бы написать. Именно её я так ждал увидеть и прочесть. Мне было интересно, о чём же она будет? О любви или о раздоре? О красоте природы или о величии страны? Ответ нашёл меня сам. В тот день, когда сидя у озера, я закончил писать о дожде и лесе, неизвестно откуда, но муза подарила мне идею написать именно о том, как я получил вторую жизнь и сколько написал за это время. Я никогда не писал так страстно. Запершись в собственном мире, продумывая текст и быстро выводя витиеватые строки, я ощущал трепет в груди, и чем ближе я был к финалу, тем чаще билось моё сердце, словно я не сочинял строки, а бежал километровый кросс. Наконец, последняя точка была поставлена, увлечённый чувствами я трясущимися руками схватил листы со своим произведением и, впившись глазами в буквы, я стал читать её так, как это диктовало мне сердце. Я вкладывал в своё прочтение все чувства, которые только мог испытать человек, довершая текст выразительностью речи. Завершив, я почувствовал невероятную слабость, опустошение присущее тому моменту, когда ты выдал всё, что только мог. В следующее мгновение я услышал хлопки за своей спиной и обернулся, мне аплодировали две костлявые и очень знакомые руки. На удивление я не чувствовал сожаления или горечи. Радушно улыбнувшись своей гостье, я поклонился и поприветствовал её.

- Да уж, давненько не виделись. А тебе понадобилось даже меньше времени, чем я думала, - заметила моя собеседница, неспешно приближаясь ко мне.

- Ровно столько, сколько нужно было, – заметил я, пожимая плечами и глядя на листок, на котором медленно, словно бы выжигалась, проявлялась надпись «Поэма жизни». Почерк был похож на мой, чему стоило быть благодарным. Оказавшись вблизи, моя гостья протянула мне руку. В ответ я бережно, словно хрусталь, положил листы с поэмой сначала в блокнот, а затем в сумку. Так надёжнее. Убедившись, что моё последнее достижение, тот Эверест, который я сегодня покорил, попадёт кому-нибудь в руки, взялся за костлявую руку смерти. Я чувствовал себя будто в компании старого друга. С каждым шагом вода теряла свою температуру, ветер постепенно начинал проходить сквозь меня, и я уже не чувствовал его. Я уходил, но я знал, что буду жить в своих поэмах.