Поединок №37. Ли и Черный

Сказка об Иване-царевиче и просто Марии

Среди леса за горами

Во глубоком во лесу,

Враз в себя пришёл царевич.

Боже, что я тут несу?

Царевичи, как известно, поодиночке не ходят, вот только этому конкретному как-то слишком не повезло. Шёл да шёл по лесу, убегая от казни. Точно знал, что последняя свадьба батюшки Царя не к добру. Особенно для него.

Репутацию младшенький царевич по имени Иван, в столице оставил такую, что хоть стой, хоть падай. В принципе, а какие у него ещё были варианты, с двумя старшими братьями? Один из них постоянно ходил, отбивал нападения кочевников, другой же собирал вокруг себя, тех, у кого было влияние, да побольше. А жить Иван-царевич любил, и получить от какого любимого брата клетку с Жар-птицей, и «случайно» сожжённый вместе с ним самим двор не хотелось. Или нападение Соловья-разбойника.

Кое-какие деньги батенька подкинул, и гулять на что было. Да и братья давали «типа в долг» и в подарок младшенькому, любимому брату, чтоб им воду не баламутил и не мешал. Вот и слыл Иван-царевич чуть ли не Иваном-дураком в столице. Правда, щедрым и не злым, и то хорошо. Правда, его свита «друзей» гуляк-бездельников старалась на ниве ухудшения его репутации только и знай улаживать. Иван их не одёргивал, а не то братья могли подумать, что он с народом заигрывает со всеми вытекающими. Или воспылающими. Только втихую всё улаживал. Сам.

Всё шло не так уж плохо, Ваня надеялся со временем выпросить у отца какой удел подальше и похуже, и свалить подальше, но не срослось. Батюшка в очередной раз оженился. Мать Ивана была третьей и умерла родами, как и первые две, пытаясь родить ему сестру.

Батенька объезжал владения и вассальных князей, и случилась у него очередная великая любовь. Его новая мачеха была крайне хороша собой, имела уйму братьев и сестёр, не имела ни денег, ни влияния (и на том спасибо). Первый год царицей сидела тише церковной мыши, понемногу подвигая своих братьев на ключевые должности. Старшие сыновья царя сопротивлялись как могли, но особо ничего у них не получалось, ведь «ночная кукушка дневную перекукует».

Сам Иван тоже от этого пострадал, завалился он с дружками на постоялый двор, где гулял его «младший дядя». Слово за слово началась драка. Один из его дружков засветил «дяде» в глаз. Закричали «убили».

Ну, и сослали Ивана на засечную черту, командовать группой самых расхристанных и не всегда послушных гарнизону воинов. Примерно в те же места, куда хотел он сам, но на удельное княжение.

Иван связь со столицей держал через того самого дружка, которого не выдал, признав вину за травму дяди. Тот, как и остальные за ним не последовал. Но в отличие от остальных, мгновенно забывших царевича, стоило тому покинуть столицу, держал Ивана-царевича в курсе событий в столице.

Мини-дружина почти что разбойников-бортников, которую ему дали, слушаться его не желала, но после того как он с половиной напился и подрался, относились к нему получше.

И всё было не так плохо, пока с очередным письмом он не получил весточку, что погибли все его близкие родичи, включая братьев и батюшку. Подробностей в записке не было, кроме того, что он обвинён в их убийстве и объявлен вне закона как отцеубийца и цареубийца.

Тут уж Иван даже если был бы Иваном-дураком, понял бы — пора валить. При том-то, что он царевичем, то, походу быть перестал.

Бедному собраться только подпоясаться, у богатого — всё намного похуже, пока соберёшься, налетят бывшие царёвы люди, а сейчас люди мачехи-царицы — и всё, конец Ивану.

Иван ждать и не стал, всё, что надо пособирал, да и в лес подальше и побыстрее двинул. Туда, куда и дозоры редко захаживали. Тропинки, проложенные крестьянами, сменились уже совсем звериными тропами, Иван же шёл. Только когда уж совсем темно становилось, отходил от тропы, лез на дерево, давился сухой рыбой, запивал водой и засыпал.

***

Лес сменился комнатой, ярко освещённой, почти как у бати было в главной горнице, где он дела вершил. Иван вздохнул. И как он тут очутился. Из тени выступила девица. Пожалуй, что и красивая, но необычная какая-то. Таких Ивану, пожалуй, и не попадалось

— Ну здравствуй, Ваня. — только осознание того, что он спит, не дало Ивану наполниться страхом.

— Здравствуй, коли не шутишь, — Иван решил страху не поддаваться. Да, неизвестно как пола. И неизвестно как его имя знает. Но всё равно это не взаправду. Ну и решил вести себя вежливо, вела себя девица, как царевна. — Как прозывают?

— Мария я, отчества же тебе знать не обязательно.

— Мария так Мария. Могу и просто Марией называть мне так точно убытку в этом нет. Только как ты меня сюда притащила и где я вообще? Ну и главное, — Иван вообще думал, как бы повежливее задать второй самый важный вопрос любого люда, — у тебя во мне нужда какая есть? Так толку от меня чуть, даже если не догонят подсылы мачехи-царицы.

— Не, такое я не могу, чтоб перетащить. Просто я в сон тебе вошла, точнее, в свой перетянула.

— Сильно, — оценил Иван.

«Крутая ведьма, подумал про себя. Залезть в сон к ворогу или другу, это почти как в душу залезть».

— А нужна тебе я посильнее, чем ты мне, но от тебя не откажусь.

— Марья, зачем я-то тебе, нет, ликом я пригож, фигурой красив, да и вообще царевич. Бывший. — Иван нехотя скривился. — Но как только меня погоня догонит, то сразу стану красивым и мёртвым. И вряд ли тебе нравится буду.

— Скромности тебе явно не Бог недодал, — вздохнула просто Мария. Отчества у неё не было, как и фамилии теперь, а матчество даже принятое, особенно принятое, пока говорить не стоило.

— Ну хоть отчего-то свою жизненную тропу не закончить, — криво улыбнулся Иван. — И всё-таки, зачем же я тебе понадобился, просто Мария-ведунья, — буквально в последнюю секунду Иван удержался от слова «ведьма».

Та усмехнулась:

— Можешь и ведьмой звать, не обижусь. Сначала скажи, чего ты хотел и хочешь.

— Чего я хотел… — Глупо показывать свои мысли во сне да ещё неизвестно кому, но тому, кого вот-вот могут достать и убить не таких переживаний. — Я хотел спокойно жить и всё, пожалуй. Я больше могу сказать, чего я не хотел. Не хотел биться с братиками за престол, не хотел, чтоб бояре меня считали подходящим орудием для говорящей куклы на троне. — Иван горько усмехнулся, — Мои желания исполнились, причём без моих усилий, ха.

— А чего ты хочешь сейчас? — всё не успокаивалась ведьма.

— Жить, — вздохнул Иван. — Даже это для меня сейчас роскошь. Меня скоро найдут и…

— Ну, не скажи, — тонкие губы ведьмы изогнулись в довольно опасной коварной улыбке, — Это желание я и сама могу исполнить. Так чтоб не нашли, а если и найдут, чтоб не узнали.

— Не поможет, — хмыкнул Иван. — Я всё равно буду жить и ждать, когда найдут. Эх, если бы я ходил в походы, как братик Вася. Или пил бы с боярами, беседовал с купцами, как братик Володя. Тогда может и были шансы вернуться.

— А если я помогу? — наконец сказала ведьма то, чего Ваня ждал с самого начала разговора.

— Душу не отдам.

— Душу и не надо, Ваня. Хватит твоего тела.

Ваня и хотел было возмутиться, но с другой стороны, а чего ждать от ведьмы.

— Ведьма, так я не девственник давно, для каких декоктов тебе моё тело? Или царская кровь нужна.

Ведьма поняла, что царевич всё же временами дурак, и решила говорить прямо как его старшему братцу Васе:

— Замуж возьмёшь, если помогу царём стать?

Ждал Иван намного худшего, подумал, что плата честная пусть и большая. Она ему возвращает царство, а половину получает как бы обратно как царица.

— Согласен, — горло как будто чем-то сдавило, но Иван уверенно прохрипел.

— Тогда слушай.

Ведьма предложила идею. Пока сделать с мачехой Ивана они ничего не могут. Сил нету, денег нету. A у неё всё это есть, но наёмное и ненадолго. Даже если она родит брата Ивану, не факт, что никто из бояр не захочет стать воспитателем сыночка, а скорее даже, наоборот, многие захотят. А чтоб не захотели той надо тратить время и силы.

Ему же стоит пока повременить. Найти какого зверя и кровью плащ помазать и оставить, авось искать не будут. Дойти до её избы и пойти на юг вместе. Есть на юге город Матрега, город русский, решают там все купцы заморские, но немного их. Лихих людей в том городе много, но разрознены они. Предложила взять всех под свою руку, ну а тех, кто будет против… Не повезло им. Она поможет.

***

— Поёшь ты, парень, чисто Соловей, но никогда Волкокрут и его парни не будут ходить под слабаком и белоручкой.

Волкокруту не повезло. Позвал Иван того с парнями на беседу первым. Ведьма лихих людей своим даром попридержала. И стали лихие люди Волкокрута, лихими людьми Соловья.

Скоро сказка сказывается, да и дело ходко деется. Четырёх седмиц не прошло, как все лихие люди были под Соловьём.

— Значит, ты и есть Соловей-разбойник и Монашка смерти?

Лица Мария показывать не любила и всё в чёрной робе подолгу ходила.

Иноземный купчина был толстым и важным и десяток оружных рядом имел.

— Десятая доля прибыли, и в городе, и на полсотни вёрст округ вы торгуете спокойно.

— Да мы проще в Кафел переедем, кровопийца. Да и царёв человек свою долю берёт.

— С царёвым человеком всё будет хорошо.

Поартачились купцы, похорохорились да поерепенились, но долю дали. А если кто забывал, то как могли напомнили. Купцы на это немного осерчали и запомнили. Но когда из города заморского прислали стражу, всё в железе, то решили вот и всё — и кончился Соловей-разбойник.

— Надо же, мне за тебя три сотни дукатов обещали, а ты сам пришёл. — голова железной стражи из далёкой заморской стороны, сначала было обрадовался. Пока не понял, что кроме него, никто с места не сдвинулся.

— Продешевил, — буркнул Соловей-разбойник. Пять сотен дукатов была только его доля в месяц.

Разглядывал наводящего такого шороху разбойника. Кожаная куртка, по слухам с зашитой внутри кольчуга, такая же обшитая кожей железная шапка, красная полумаска, похожая на маски венетов. И вечная спутница, Чёрная монашка, Чёрная тень. В то, что она ведьма, просвещённый заморский воин не верил, но на всякий случай перекрестился.

Ни Соловей, ни его спутница исчезать и не подумали.

— Я дам три тысячи. Но и служба будет посерьёзнее. Как зовут-то тебя?

— Андре Сильнорук.

Долго ли споры идут, сказка же вперёд двигается. Случай заморских воинов нанять, случай редкий. Сам думал съездить в заморские земли, да на ловца и зверь бежит. А неча купцам жадничать было. Да и вести из столицы шли худые, как ведьма и говорила, как царица родила, недолго прожила. Дяди младенца попытались посидеть на троне, но долго не удержались. Семь бояр сейчас, сидят, друг за другом приглядывают, и все себе гребут.

Слухи по столице один другого краше идут.

Слухи о том, что Иван-царевич не умер шли ещё с того момента, как посланные на поиски предъявили окровавленные одежды Ивана-царевича, и объявили, что избег он суда человеческого за грехи свои только чтоб быть казнённым судом божьим — дикими зверями. Не верили в столице такому. Да и где правда и где молва людская?

В последнее же время пошли слухи, разные: что спустился Иван-царевич с неба с ангелами, видя страдания царства без него, что поднялся из ада и идёт с демонами, чтоб жестоко отомстить за смерть семьи и что обвинён облыжно. Были слухи о том, что грабил он караваны пути камкового и нанял железных воинов из заморских земель, что все они не люди, а големы. Слухи, что нашёл целый ковен заморских ведьм. Слухи, что то не ведьмы, а ведуньи древние, то ли жрицы, не стерпевший разорения земель родных. Слухи, что взял царевич или возьмёт царьградскую принцессу-священницу в жены. Слухи, что идёт Иван-царевич, и все земли кровушкой правых и виноватых зальёт. Слухи, что помилует всех, окромя бояр, убивших последнюю жену его батюшки и брата еговного. Слухи, что помилует даже бояр, если поклянутся животом, быть верными.

— Всё же твоё умение ходить во сны полезное весьма, просто Мария.

— Да и то, что у тебя нашёлся хоть один да верный человек, пока что просто Иван.

Чем ближе они подходили к столице, тем важнее было знать слухи. Посланные заранее люди «Соловья-разбойника» положение расскажут ещё не скоро. Идти до столицы седмиц шесть. Точнее, ехать. Небольшую группу печенегов Иван нанял, обещая добычу, что можно взять у мятежных для него бояр. Заказал как крепкие вагоны, что ставились в почти в полевую крепость. По слову Сильнорука привезли за хорошую плату новомодных заморских лучников, почитай цельную ижицу.

Первого самого боярина, наглого и глупого, с дружиной печенеги заметили, и взад немедля свалили. Фургоны в круг поставили и к праотцам весь цвет дружины отправили.

Иван после боя из фургона с Марией не выходил, всё её холил, лелеял и баловал: шутка ли, цельное войско в ступор ввести, пусть и кратко.

— Надорвёшься ты так, просто Мария. И помрёшь от натуги.

— И не надейся, пока что просто Иван. Не умерла, значит стала сильнее. Войско такое сдержу и подольше, как отлежусь.

Скоро слухи и идёт и войско уже под столицей, почитай. Вот и подручные «Соловья-разбойника» нашли его, и понеслась душа в рай.

— Значит, заперлись с ближниками в палатах царских. И никак их не выкурить оттуда.

— Есть одна мыслишка. Есть тайный вход, что идёт под рекой. Пройти тяжело, проползти так вполне.

На том и порешили. Наёмники палаты вокруг обступили — мышь не проскочит, голубь не пролетит. Иван же с разбойным людом открыть ворота пошёл. Да ведьму Марию в фургоне оставил.

И почти как открыли ворота, отошли разбойники сыном Волкокрута отобранные, да обступили его в темноте бояре мятежные. Тут бы и сказочке конец, да выступила из темноты просто Мария и замерли и те и другие.

— Двадцать биений сердца сдержу. Вперёд, мой Иван.

Резать недвижных людей неприятно Ивану, но если не сможет, то сам умрёт и Марию в могилу потащит. Тридцать биений сердца Мария разбойный люд и бояр держала, после, как груда соломы, опала.

На троне Иван. В палатах Мария недвижно лежит. Сам Иван мрачен лицом, как бы не стало начало концом. Марию держат в тепле, поят, как могут. Недвижно лежит и в себя не приходит.

Приходят бояре, из тех, кто мятежу не припал, у каждого дочка, свояченица али сестра. Выбирай любую — и сразу проще будет Ивана, стать же мужем просто Марии — удар по мнению люда и по карману. Бояре всё сильнее мутят народ, ожидая, как пойдёт дальше ход.

Шесть седмиц проходят, волнения народа всё сильнее, и палаты каменные обступил народ, требуя царицу и помазания Ивана на трон. Заморские воины отпущены по домам, кроме десятка-другого. Веры же новым набранным мало.

— Убивайте меня, честный народ! Но другой моей царицы не быть. Или Мария моя или никто.

Сам Иван не понимал, но как Марии не стало рядом, сразу осознал, не быть ему счастливым вдали от неё. Она всё лежит не жива, ни мертва. И раз в три дня её пытаются насовсем убить.

Полгода держался Иван. На одной стороне — держава, на другой — жена. Волнения народа всё сильнее. И решает Иван бежать. Готовит повозку, одевает в тёплые одежды жену.

— И куда ты тащишь меня, царевич Иван.

— Ты в беспамятстве уже как полгода была. Волнения, смута и дочки бояр.

Ещё в себя не пришла Мария до конца, бормочет:

— Словно в сказке. А папа всё время державу выбирал.

Тут и сказке конец, говорить же, как правил Иван, как воспитывал слуг, и как надо любил он жену — недосуг.

Цветок для колдуна

1.

— Ну сколько же это будет длиться? — причитал отец. — Сам не можешь — на других смотри! Сил моих нет терпеть, ну дурень дурнем!

Алёша попятился в сторону от телеги. Она превратилась в груду щепок — ни колёс, ни кузова, и кричи не кричи, а назад уже не соберёшь. Ну с кем не бывает? Косогор этот проклятый подвёл. Тележка как понеслась, да как ударилась — и всё!

Вокруг уже начали собираться односельчане. Они не подходили — смотрели в щели заборов, выглядывали из-за калиток, слетаясь на крик, как мухи на мёд. Отец зло зыркал на них, а люди и не думали уходить, с жадностью, будто медяки перед ними сыпали, смотрели на мужчину и паренька, съёжившегося под его криками.

Ну собрались-то чего! Алёша и сам знал, что виноват, что прав отец. Телега эта была единственной в семье, на ней и сено возили, и мешки с зерном, и даже мать, как нога у неё заболела. А он всё испортил. Шел с дружком, начали они бежать наперегонки... Ну и вот ему, вот она, победа сладкая, такая сладкая, что приторно.

— Я починю, — пробормотал Алёша.

Наверное, его услышали, и со всех сторон улицы донеслись смешки. Все знали, что Никитин сын дурной: возьмёт в руки молоток — по пальцу попадёт, пойдёт воды из колодца набрать — вёдра утопит. Женщины про ведьмин наговор шептались, мужчины — сопляком называли и никчёмным, а старики — цыплёнком да советы давали, как делать правильно.

— Починит он! — громко, во всеуслышание повторил отец и повернулся к дому, точно призывал того в свидетели. — Нет, довольно, наказов моих не чтишь, мать не слушаешь, а больше здесь тебя некому учить. Ступай, сын, найди учителя, ума-разума наберёшься, воротишься старикам своим на радость да на гордость.

— Куда же я пойду? — Алёша растерялся.

В трёх днях пути город стоял, но парень не бывал там. Большой он, шумный, говорили, и злой, добрых людей губит, такими же злыми делает, сердца отнимает да мешок с монетами вместо него суёт.

— Хоть к кузнецу, хоть к гончару, хоть к воину! Воля твоя. Главное ума наберись, а уж кто ему научит — неважно! Но запомни мой совет напоследок: не всяко добрый человек умён, но всяко злой — всегда глуп. А чтобы помнить слова мои, возьми из дома на память вещь одну.

Точно согласившись с отцовскими словами, мяукнула выглядывающая со двора чёрная кошка.

— Что, Ночка, со мной идти хочешь? Не сидится дома? Её и возьму!

Алёша улыбнулся, пряча от отца растерянность. В город идти было страшно — некуда, не к кому. По лесу бродить — ещё страшнее, а в других деревнях что? А ничего, и там учить некому.

Но идти надо, прав отец, и он ещё увидит, и будет гордиться!

— Ну что ты говоришь-то, а? Чтобы мы без мышеловки остались, а мыши проклятые зерно съели?

Смягчившись, отец пробурчал:

— Кутёнка вон возьми, — он махнул рукой в сторону щенка во дворе, пятившегося от гуся, идущего на него с раскрытым клювом и расправленными крыльями. — Будет тебе компания, а оголодаешь — продашь за копейку и купишь себе буханку.

Алёша сделал шаг навстречу и подхватил кутёнка на руки, спасая от сердитой птицы, а пёс, принюхавшись, уткнулся носом в нагрудный карман, где были припасены сушки.

— Нет, отец, нельзя друзей продавать, — парень помотал головой и, снова оглядев развалившуюся телегу, улыбнулся: — А коли чего, я, скорее, сам себя продам, чем его, и то проку будет больше — на копеечку больше получу авось.

Покружив рядом, гусь сложил крылья и важной походкой направился к загону.

— Точно дурень, — буркнул отец. — Собирайся да утром в город иди. Как уму-разуму наберёшься, так и возвращайся.

— Соберусь! — веселее протянул Алёша и направился к дому.

В конце концов, не он первый покидает дом, а дорога и для него найдётся. Увидят они ещё, на что он способен.

2.

Кутёнок получил имя Дым. Такой же он серый был и шустрый, как ветер носился, только показался — и уже нет его, лишь пыль по дороге вьётся. Но Дым всегда возвращался, верно сторожил, а на каждый вопрос отвечал тявканьем — хорошим он был другом.

Припасы кончились раньше, чем обещала мать. И хоть отец велел в дороге держаться вдали от чужих костров, Алёша всё равно подошёл к одному из них, попросил немного хлеба для себя и кусочек мяса для Дыма. Двое мужчин в пыльных одеждах встретили настороженно, но на просьбу не отказали, взамен попросив лишь забаву рассказать, чтобы вечер скрасить.

Кутёнок льнул к ним, ластился, позволял гладить себя по голове и чесать пузо. Отец говорил, что звери лучше людей знают, кто хороший, а кто плохой, и видя, как доверчиво к ним отнёсся Дым, Алёша осмелился спросить:

— А знаете ли вы, кто в городе ученика ищет? Кто уму-разуму может научить и о жизни рассказать?

Михайло до этого сидел хмурым, вдумчивым, но тут рассмеялся:

— Ох, насмешил ты меня, парень! А что ты можешь дать взамен? Зачем умному учителю глупый ученик?

Второй, Иван, помешивая остатки похлёбки в котелке, осадил его:

— Кто бы говорил! Сам всё бегал и просился взять в ученики, а тебя даже отец юродивым называл. И что теперь? Выбился же в люди, а, — по-дружески улыбаясь, Иван протянул Алёше тарелку. — Не слушай его, затея у тебя хорошая, а учиться в любом возрасте стоит, особенно таким юным да безбородым, как ты.

— Ладно, ладно, — Михайло взъерошил светлые волосы, и растрёпанный вид сделал его более молодым на вид и лихим. — Гончаров да пекарей в городе толпы, а колдун всего один. Если ты напросишься к нему в ученики, будь уверен, не останется того, что ты не узнаешь и не научишься делать. Норов у него крутой, слова — колючие, но выучившись, большое будущее ты себе откроешь.

— Нет, — уставившись на костёр, Иван сделал задумчивое лицо, но голубые глаза продолжали улыбаться. — Лёгкой дорогой станет не та, что короче всего, а та, что выбрана сердцем. Неважно, будешь ты горшки лепить или тесто месить — людям-то польза, а ты слушай, к чему душа твоя тянется.

Михайло отмахнулся:

— Не слушай, парень, Иван у нас дурак. Думал он, идёт по зову сердца, а теперь сам не знает, куда пришёл. Голова тебе лучше подскажет, вот и иди к колдуну. Разуму наберёшься, а там решишь, какое дело покоя да денег больше даст.

Мужчина растянулся на земле, накрылся шкурой и уснул. Алёша остался ночевать у этого костра, но заснуть он не мог ещё долго — думал о колдуне и о том, какая это удача для него. Отец был бы рад.

3.

Дом колдуна стоял в центре города, подобно дворцу царскому, и от самых ворот выстроилась в него очередь. Матери тащили детей, чтобы узнать, какой путь ребёнку предназначен, старики, жалуясь, как крутит колени и стреляет в пояснице, шли за травами да мазями, девушки и юноши — получить благословение.

Седобородого старика, к которому шли все эти люди, не называли по имени — только колдуном, но не было в этом слове ни страха, ни упрёка, любили его в городе и всегда шли за советом. Говорили, и сам батюшка-царь, прежде чем принимать решения, слушает мудрые речи старика.

Увидев колдуна, поклонился Алёша низко и просил:

— Возьмите меня в ученики! Грамоту я знаю, а считать научусь. До зари вставать буду и всё сделаю, что скажете, только мудрости научите!

— Подай-ка левую банка, — колдун указал на верхнюю полку, заставленную стеклянными ёмкостями самой разной формы с сушёными цветами внутри, корешками и пыльцой.

Слушая парня, старик не прекращал работы и пестиком в ступе растирал травы, пока они не превратились в кашицу.

— А зачем тебе это? — колдун забрал протянутую банку и всего секунду смотрел на Алёшу, но так, словно в саму душу успел заглянуть.

Парень повесил голову и признался:

— Отца я подвожу, одни беды от меня. Дело мне нужно, да такое, чтобы он гордился мной.

Старик рассмеялся, и смех этот был, как майский гром — неожиданный и звучный. Тявкнув, Дым склонил голову набок.

— Ой, дите! Лет-то тебе сколько, парень? Ничего ты про меня знаешь, а уже в ученики напрашиваешься. Если я соглашусь, годами ведь учиться придётся, а после всю жизнь люди идти станут, и всегда помогать ты им будешь должен. Твоё ли это? Подумал ли ты? Тебе бы красавицу в жёны искать, поля сеять, дом строить, а ты, в ученики колдуна вздумал идти!

Алёша смутился. Дым боднул головой под голень, точно просил не отступать.

— Но ведь я не узнаю, что моё, не попробовав!

— И то верно, — колдун улыбнулся и, отложив миску и ступку, встал напротив. — Но я не каждого в ученики к себе беру. Поступим так. За городом — поля пшеничные, после полей — лес начинается, а на окраине его цветок растёт, который давно мне нужен. Путь короткий — за три дня дойдёшь, но дорога сложная, путается под ногами. Ступишь на тропу неверную — в незнакомых землях окажешься! Ну что же, пойдёшь? — взгляд старика стал ехидным, а губы тронула насмешка, хоть и беззлобная.

— Пойду, — уверенно ответил Алёша, а кутёнок лаем поддакнул ему.

4.

На полях трудились не покладая рук, золото пшеницы сменялось коричневым и бурым цветом. Если Алёша останавливался на привал, к нему подходили: то со сбором звали помочь, то сено отвезти предлагали, то весточку до дома просили отнести. Несколько раз он помог, за что получил буханку, молоко, а один раз — приглашение на обед, но путь держал верно, не сворачивая и не позволяя себе лишнего отдыха.

К лесу он вышел на второй день. Кончался склон, а за ним начиналось царство вековых елей, крепких дубов и тоненьких берёзок, к которым жались калина и жимолость. Затихли голоса крестьян, работающих на полях, скрип телег, лошадиное ржание. Не час ходьбы до них — недели, так казалось.

Между кустарников змеились дорожки — даже не десятки, а сотни. Они начинались в шаге друг от друга, переплетались — то прямо шли, как стрела, то будто река извилистая делались. Алёша видел накрытые столы, ломившиеся от яств, кувшины, полные воды и вины, вдоль них росли яблони с плодами наливными, малиновые кусты.

А ведь колдун говорил, что дорогая сложная, путает она. Шаг лишь в сторону — в чужую землю попадёшь. И как тут найти верную тропу? Он велел идти так, чтобы солнце всегда было за спиной, но... Но оно-то садилось за лесом! Это что же, колдун советовал повернуть назад, к городу? Увидев дорожки, отец, наверное, опять бы сказал любимое: «Ну дурень дурнем!» А что тогда было правильным, выбрать одну из увиденных троп или отступить?

Алёша присел перед Дымом и протянул к нему руку, как тот вдруг бросился в лес. Всего лишь секунду парень разглядывал богатые столы, светлые дороги и бросился в чащу за глупым кутёнком, а тот гнал так, будто видел свой путь.

Догнав и подхватив щенка, Алёша погладил его:

— Ну что, сами будем тропу прокладывать?

Он осмотрелся: протоптанные дорожки всё также змеились и переплетались, маня угощением, обещая лёгкий путь — да не было им веры.

Дым соглашаясь гавкнул.

— Держись рядом, а то как же я тебя сыщу, если не на ту тропу ступишь и в чужих краях окажешься?

Пёс ещё раз гавкнул и прижался к груди, недоверчиво поглядывая по сторонам. Так они и пошли вместе. Трава скрадывала шаги, но округа всё равно говорила десятком голосов: шумела листва, щебетали птицы, мелкие зверьки копошились в корнях деревьях, а один раз зашевелились кусты, и Алёша увидел оленя — так близко, что руку протяни и дотронешься.

Чем дальше Алёша уходил в лес, тем плотнее его обступали деревья, ветви цеплялись за одежду. «Сам проложу тропу», — напоминал себе Алёша и всё шёл и шёл через лес, а кутёнок бежал следом.

5.

Цветок, о котором говорил колдун, рос в поле один-одинёшенек, но кроме этого не было в нём ничего необычного — сам маленький, лепестки белые, как у ромашки, красную сердцевинку прикрывают.

Порылся Алёша в котомке, да только ложку для супа нашёл, ей и принялся землю выкапывать. Если получится сохранить цветок, колдун сможет выращивать его, не придётся ему лес странный преодолевать.

Уже показались тёмные корни, как рядом, хлопнув крыльями, опустилась белая птичка с клювом красным. Дым подобрался к ней, а она не шевельнулась даже, так пёс и улёгся, следя, будто на охоте.

Одну руку Алёша положил ему на загривок, придерживая, другую медленно протянул птице, стараясь не спугнуть. И точно человек, повела она крылом навстречу, а когда пальцы коснулись перьев, заговорила человеческим голосом:

— Не неси ты цветок колдуну. Тебе он пригодится.

— Пригодится? — едва вымолвил Алёша, отдёргивая руку от крыла.

Не могла ведь птица говорить, не могла — что же, ступил он на неверную дорогу, унесло его в края чужие?

— Цветок этот волшебный. Как дело задумаешь, оторви лепесток, съешь его и увидишь, чем задумка твоя кончится, удачей или ошибкой горькой станет. Всё будешь знать — и кем стать, и в жёны кого взять, и дом где строить.

Вот же то, чего ждал от него отец! Если знать всё, не будет больше ни ошибок, ни глупостей, одна дорога останется — верная. Но слово, данное колдуну?..

— Спасибо тебе, — Алёша прижал руки к груди. — Но не могу я забрать цветок себе, другому его обещал. Да и знать всё не хочу — я делал ошибки, но они и учили меня.

Птичка, казалось, обиделась: отвернула голову и уже тише молвила:

— Решай, как знаешь. Есть у тебя время, подумай, подумай.

Взмахнув крыльями, она улетела, и всего несколько секунд ещё слышалось её пение — но вот его подхватили птицы, и голос затерялся среди других.

6.

На закате третьего дня вернулся Алёша к колдуну и протянул цветок. Тот ещё не утратил белизны лепестков, не потерял сладости запаха и оставался таким же, каким рос в поле.

— Не ожидал я, что выполнишь просьбу мою, — отложив книги, колдун вышел из-за стола и взял цветок. — Многие ходили, да мало кто возвращался, а кто возвращался — прятаться начинал, не хотел цветок отдавать. Будь по-твоему, станешь ты моим учеником.

Алёша взглянул на Дыма, послушно лежавшего на пороге, затем снова на старика. «Дурень», — опять вспомнилось отцовское.

— Спасибо вам, но не хочу я быть учеником колдуна. Правильно вы сказали — не моё это решение, не подумал я, поторопился.

Тот сцепил руки за спиной, с интересом глядя на Алёшу:

— И что же ты тогда решил?

— А выбирать — это правильно? Дорог ведь много. Я хочу найти среди них свою, только пока не знаю, какая мне больше по нраву. А не будет такой, свою найду. Так же можно?

— Нужно, — улыбнулся колдун.

Попрощался с ним Алёша и вышел из дома. На шумной площади пересекались все городские улицы, но он уже знал, куда идти.