Подмастерье

Глава 1

Алена вышла из электрички и с удовольствием вдохнула зимний воздух. Вокруг было так тихо и чисто, как никогда не бывает в городе, и хотя деревья стояли засыпанные снегом, ей чудился любимый аромат липы. Именно с ним ассоциировался поселок, куда Алена иногда приезжала к тете. Обычно это случалось летом, но сейчас она отправилась на зимний пленэр, по заданию своего художественного училища. Алене успели опостылеть городские пейзажи, она почти на автомате, без всякого вдохновения зарисовывала дворцы, скверы и новостройки карандашом, углем или гелевой ручкой.

Зато теперь перед ней простиралась белая равнина под чистым синим небом и почти первобытная тишина. Дом тети Веры находился недалеко от станции, и вскоре та уже встретила Алену на крыльце. Внутри было тепло, пахло свежезаваренным чаем, горячим супом и булочками с изюмом, которые Алена любила с детства.

— Ну здравствуй, художница наша! С Новым годом тебя, с новым счастьем! — сказала тетя, обнимая ее. — Как там дела в городе? Жениха еще не нашла среди ваших творцов?

— Да какие там женихи, тетя Вера! — отмахнулась Алена. — У нас два парня на группу, один из которых почти не приходит, а другой самовлюбленный нарцисс. К тому же, задают так много, что на личную жизнь не остается ни сил, ни времени.

— Глупости все это! Когда еще гулять, как не в молодости? — возразила тетя Вера. Ее веселое круглое лицо светилось от удовольствия, что есть о ком позаботиться. И от простодушного любопытства, которое давно перестало напрягать Алену.

Тетя от души накормила девушку обедом, налила чай в чашки и, присев напротив нее, вдруг таинственно заговорила:

— Представляешь, Аленка, недалеко от нас теперь живет настоящий художник! Говорят, у него много всяких государственных регалий, наград, выставки за рубежом и все такое. А по мне, так если пишет красками на холсте, а не все это новомодное, — значит, уже художник! Награды дело наживное.

— А где же он раньше был? Почему я ни разу про него не слышала? — удивилась Алена.

— Так по миру путешествовал, писал картины то тут, то там! Люди говорят, у него каких только пейзажей нет: и тайга, и пустыня, и моря всякие. Тебе надо с ним познакомиться, вдруг пару уроков даст по доброте душевной? А если нет, то я тебе денег подкину на такое дело, — предложила тетя Вера.

— Не надо, тетя, — смутилась Алена. — Зачем навязываться, не все художники любят давать уроки и пускать в свою мастерскую. Хотя увидеть его было бы интересно!

— Вот и сходи к нему сама, расскажи, где учишься. Он человек немолодой, одинокий, ему всякое общение будет в радость. Я-то в этом разбираюсь!

Алена задумчиво кивнула, отпивая чай. Ей очень хотелось познакомиться с художником, не в стенах академии, не в музее, а в этом уголке живой природы и простых нравов. Но она знала, что среди них бывают натуры, к которым очень трудно подступиться, тем более с регалиями и наградами.

Однако ей помог случай: на следующий день они встретились невдалеке от местного гастронома, где Алена делала зарисовки в блокноте. Художник, оказавшийся пожилым, но еще статным мужчиной в пальто и кожаной кепке, заинтересовался ее работой, попросил блокнот и сделал несколько замечаний, но так деликатно, что девушка совсем не расстроилась. А узнав, где она учится, обрадовался и с ходу рассказал несколько историй из своего студенчества.

Звали его Вадим Андреевич Лесников, он когда-то приехал в Петербург с Урала и с большой любовью вспоминал о родных местах, о семье, отпустившей его учиться на художника, и о том, как приняла северная столица. Зато о настоящем говорил скупо, пояснив, что снимает дом у старых знакомых тети Веры, чтобы поработать без городской суматохи.

С разрешения тети Алена пришла к Вадиму Андреевичу в гости. Художник смотрел на нее почти по-отечески, будто восхищаясь ее юностью и одновременно слегка завидуя. Правда, обращался к ней исключительно на «вы» и по имени-отчеству.

— У меня здесь, конечно, художественный беспорядок, — развел руками Вадим Андреевич, — вы уж не обессудьте, Алена Васильевна!

— По-моему, здесь очень красиво, — возразила Алена, глядя вокруг. То, что он называл беспорядком, ей казалось островком древнего тихого спокойствия. Мастерская была полна старых вещей, которые тем не менее содержались в чистоте, стены окрашены в мягкий медовый оттенок, окна блестели, краски и кисти аккуратно сложены на широком стеллаже. В кресле лежала пушистая серая кошка, щуря глаза и сыто мурлыкая. А еще Алене показалось, что в доме пахло липовым цветом, словно дом знал и поджидал именно ее.

Тем временем Вадим Андреевич стал доставать полотна — некоторые хранились в шкафу, другие за диваном, завернутые в ткань. Он бережно расставлял их вдоль стен и рассказывал связанные с ними истории, а кошка, спрыгнув с кресла, величаво расхаживала среди них. Тут были и пейзажи его родины, и портреты бывших соседей и знакомых, и парадные виды Петербурга, и далекие страны. Все картины были написаны теплыми густыми красками и полны житейского умиротворения. Вадим Андреевич пояснил, что мрачные темы и экзистенциализм никогда его не занимали.

— А над чем вы работаете сейчас? — поинтересовалась Алена. И тут художник почему-то изменился в лице и спрятал руки за спину. После паузы он произнес:

— Сейчас я в основном рисую углем и восковыми мелками на бумаге. Время такое, Алена Васильевна, что большие холсты не котируются, малый формат проще и быстрее в исполнении. Увы, народ не хочет ждать, когда ты закончишь свое «монументальное творение», везде нужен фастфуд!

Алена неуверенно кивнула: ей не хотелось спорить с мастером и портить ему настроение. Он все же показал ей новые работы, и к удивлению девушки, среди них совсем не было пейзажей — только натюрморты и зарисовки этого дома, будто художник вообще не покидал этих стен. Старая елочная игрушка, самовар с двумя стаканами в серебряных подставках, раскрытый журнал, иней на подоконнике, забытые кем-то пуговицы, скрепки, разрозненные нитки бус, кошачья мордочка, выглядывающая из-за шторы. Изредка попадались наброски портретов, и на них Алена узнавала местных жителей, которые, по-видимому, тоже навещали Вадима Андреевича.

— Удивительно, как изменился ваш стиль с годами, — покачала головой Алена. Ее удивила не столько смена техники, сколько чувственное состояние картин. В них было нечто стихийное, дикое, обаятельное в своей резкости, чего совсем не просматривалось в ранних работах Лесникова — академически степенных, выверенных, и оттого немного застывших.

— Мы все меняемся, — вздохнул художник и предложил гостье конфет и чаю, от которого пахло диким лесом и какими-то травами. Они посидели у стола, застеленного клеенкой, Вадим Андреевич рассказал еще кое-что о своих путешествиях, а затем положил одну конфету на нижний зажим мольберта. Алена изумленно моргнула, но опять промолчала и кое-как допила свой чай. Он вызвался проводить ее домой — на улице уже стемнело, — и по дороге как бы невзначай сказал:

— Я буду рад пообщаться с вами снова и поделиться опытом, Алена Васильевна, мне давно не встречались такие душевные и умные девушки. Только одна маленькая просьба: не приходите после девяти часов вечера. В это время меня навещает мой подмастерье, а он застенчив и не любит гостей.

— О, я и не собиралась беспокоить вас в такое позднее время! Да и тетя Вера меня бы не отпустила, — заверила Алена.

— Ну мало ли, — протянул художник, глядя в сторону, — вдруг вы поссоритесь с тетей, и вам захочется где-то отсидеться? Или загуляетесь допоздна и побоитесь показываться ей на глаза? Вы уж не обижайтесь, но я так говорю потому, что были прецеденты.

Алена дала обещание, хоть и слегка нахмурилась. В конце концов, они были едва знакомы, и Вадим Андреевич имел право устанавливать порядки в доме, где сейчас жил. Но именно после его слов ей страстно захотелось выйти на улицу после девяти. Дом, где жили картины, будто притягивал ее к себе, вокруг витали его запахи и образы, увиденные на угольных набросках. Словно за каждой вещью скрывались судьбы, годы, воспоминания и легенды.

Тете Вере она решила не рассказывать об этом чувстве, но к художнику продолжала ходить каждый день. Он выкраивал хотя бы час, чтобы пообщаться с ней, и сам ни разу не брался за карандаш или кисть, но был готов посмотреть ее наброски, дать совет, выслушать и указать на ошибки. В тихом загородном уюте все воспринималось легче, чем в стенах академии, пропитанных официальной строгостью.

Но Алена все больше убеждалась, что в этом доме живет какая-то тайна, в которую посвящен лишь пожилой художник. Быть может, он сам привез ее из своих странствий? Так или иначе, он каждый вечер оставлял на мольберте или подоконнике конфеты, печенье или вафли, а кошка, едва завидев Алену, загадочно прикрывала глаза. И девушке искренне казалось, что она усмехается.

Однажды Алена решилась спросить у Вадима Андреевича:

— А все-таки почему ваш подмастерье не приходит раньше девяти вечера? Мне было бы интересно с ним познакомиться.

Художник мгновенно переменился в лице и промолвил:

— Я уже сказал вам, Алена Васильевна, что он необщителен и не нуждается в знакомствах. Мы с ним тоже не особенно близки, но он толковый помощник, а больше мне ничего и не надо.

На сей раз Алена еще больше насторожилась. Если этот подмастерье действительно существовал, было странно, что Вадим Андреевич так уверенно решал за него. Но она все-таки склонялась к тому, что у художника есть другой секрет, неким образом связанный с девятью часами вечера.

«Уж не превращаются ли его картины в тыкву, едва пробьют часы?» — подумала Алена с усмешкой. Но мысль упрямо засела в ее голове, и впервые в жизни очень хотелось нарушить данное обещание.

Ее знакомство с художником продолжалось уже неделю, когда девушка обнаружила в мастерской собственный портрет углем. Вадим Андреевич тогда отлучился во двор — его позвал кто-то из соседей, Алена осталась одна и приметила уголок белого листа за старым диваном. Быстро глянув в окно, убедившись, что художник занят разговором, Алена вынула лист и с изумлением увидела на нем себя — распущенные светлые волосы, высокий лоб, большие серые глаза, вздернутый носик, окруженный мелкими веснушками на скулах. Портрет был не вполне грамотным по анатомическим меркам, но показался Алене удивительно живым и чувственным. Ни на одной фотографии она не нравилась себе так, как на этом простеньком этюде.

Но сердце тут же сжалось от тревоги: почему Вадим Андреевич нарисовал этот портрет? Кто она для него — ученица, гостья, как те, кого она видела на других угольных набросках, или красивая девушка?

«Только этого не хватало!» — выдохнула Алена и торопливо засунула лист обратно за диван. Руки невольно задрожали, и она поняла, что заниматься сегодня уже не сможет. Да и стоит ли вообще приходить к художнику и, вероятно, давать ему бессмысленные надежды?

Столкнувшись с ним на крыльце, девушка сбивчиво проговорила:

— Извините, Вадим Андреевич, но мне только что позвонила тетя Вера и сказала, что ей нехорошо. Наверное, давление подскочило или вроде того… Я побегу домой, надо сходить в аптеку и посидеть с ней.

— Вот как? — поднял брови художник.

Алена мысленно ругала себя, но не смогла придумать ничего лучше и только кивнула. Он помолчал, развел руками, пропуская ее вперед, и скоро Алена уже была дома. Тете Вере она сказала, что у нее самой разболелась голова, и укрылась в своей комнатке. Там Алена достала блокнот, в котором набрасывала уличные сценки, схватила карандаш и замерла перед чистым листом.

Что ей хотелось нарисовать? Лицо пожилого художника, соскучившегося по вниманию, или незнакомого подмастерья, на котором, возможно, и держался весь домашний уют?

Вдруг Алену осенила шаловливая мысль. Вспомнив присказку тети Веры «На новом месте приснись жених невесте», она повернулась к старому, чуть помутневшему зеркалу. До вечера оставалось достаточно времени, и Алена сбегала в хозяйственный магазин за свечками. На улице кружились снежные хлопья, сияли фонари, и настроение быстро улучшилось. Причуды Вадима Андреевича и тяготы студенчества вдруг показались мелочью на фоне этой вечной сказочной красоты.

За ужином Алена была так взволнована, что с трудом могла что-то проглотить, и тетя Вера быстро это заметила.

— Что-то ты сегодня сама не своя, Аленка! — покачала она головой. — Щеки красные, глаза бегают! Уж не влюбилась ли? Может, ты вовсе и не на уроки ходишь, а куда-нибудь на сеновал?

— Да какой сеновал среди зимы, тетя! — невольно рассмеялась Алена. — Успокойся, ни в кого я не влюбилась и думаю только про учебу, а щеки просто с мороза покраснели.

— То-то же! А то смотри, попадешь в какую-нибудь историю, — тетя выразительно показала на живот, — а мне потом перед твоими родителями отвечать!

— Вообще-то я совершеннолетняя, — напомнила Алена, — и ты меня хорошо знаешь. А вот Вадим Андреевич, кажется, положил на меня глаз!

— Да ну? Вот дела, я бы и не подумала! Мне казалось, что все эти художники только в себя и свое искусство влюблены. Хотя ты девчонка красивая, умная, да и он не такой уж старый, и связи наверняка имеет. Может, присмотришься к нему? Да ладно, шучу, шучу! — улыбнулась тетя, заметив сердитый взгляд Алены.

Наконец отделавшись от нее, девушка пошла в комнату и аккуратно расставила свечки перед Потом задернула шторы, зажгла каждую свечу и уселась перед зеркалом. Заклинаний Алена не знала и прокручивала в уме все пережитое в доме художника, будто ответ скрывался среди старых вещей и угольных этюдов, а в зеркале она должна была увидеть то, что не смогла запечатлеть в блокноте.

Вдруг ей показалось, что в зеркале мелькнул какой-то всполох, как если бы в нем отражалась молния. Алена вздрогнула, но тут за окном послышался такой сильный гул, что у нее едва не заложило уши. Она вскочила с места, чуть не уронив свечу, распахнула шторы и увидела, что снегопад превратился в настоящий буран, а дорога и дома исчезли за белой пеленой.

— Аленка, ты слышишь? — произнесла тетя Вера, распахнув дверь комнатки. Девушка попыталась заслонить собой зеркало, но та успела все заметить и нахмурилась.

— Чем ты тут занимаешься? На суженого гадаешь, что ли? Берегись, разбудишь недобрые силы — ночь-то какая, сама посмотри! Да и пожар устроить здесь легче легкого.

— Прости, тетя, — пробормотала Алена, — я сейчас все уберу…

Она торопливо затушила и вынесла свечи, но мысли по-прежнему занимал странный дом, словно даже буран спровоцировали владеющие им чары. Не то чтобы Алена верила в потусторонние силы так же, как тетя, но сейчас она чувствовала, что ее мир неотвратимо меняется.

На следующий день поселок был так засыпан снегом, что Алене с тетей пришлось самим расчищать двор лопатами. Впрочем, выглянувшее солнце подняло им настроение. Зато Вадим Андреевич, которого девушка чуть позже встретила в гастрономе, выглядел каким-то смурным и усталым.

— С возрастом я стал плохо переносить такую погоду, — пояснил он неохотно. — С утра болит голова и клонит в сон, вот с трудом в магазин выбрался. Так что давайте перенесем нашу встречу на завтра, Алена Васильевна. Вы мне только заранее позвоните.

Алена согласилась, но ей стало тревожно за художника. Сейчас, без напускного загадочного флера, он выглядел обычным стареющим человеком со слабостями, как и тетя Вера, у которой изредка тоже случалась мигрень. И когда на следующий день он не ответил на ее звонок, девушка забеспокоилась еще сильнее.

— Может быть, сходить к нему? — спросила она у тети. — Все-таки он живет один, и если вдруг сердце прихватит, никто и не узнает вовремя!

Тетя покачала головой, но после раздумья ответила:

— Ну что же, загляни, постучись хотя бы. Если свет в окне горит, а никто не отзовется, — тогда подумаем, что делать. Но ты же говорила, что у него есть какой-то подмастерье?

— Да я его в глаза не видала! — отмахнулась Алена. — Не удивлюсь, если бедный дядька его выдумал, как дети создают себе друзей-невидимок.

— Не так уж он стар для маразма, — заметила тетя. — Хотя среди художников много больших детей, тут ты права. Ладно, это не наше дело, а помочь человеку стоит!

Алена сложила в пакет несколько свежих пирожков с повидлом, оделась и вышла во двор. Зимний короткий день уже клонился к сумеркам, но сейчас они казались тихими и умиротворенными. Окна соседних домов все еще были украшены гирляндами с праздника, и разноцветные огоньки весело подмигивали бредущей по улице девушке. В окне художника тоже был свет, но какой-то странный, напомнивший Алене всполохи в зеркале.

На стук в дверь никто не отозвался, Алена набрала номер Вадима Андреевича, но снова услышала длинные гудки. На всякий случай толкнув дверь, она обнаружила, что та не заперта, и осторожно прошла внутрь. В прихожей было темно, и лишь из-под двери в мастерскую пробивался колеблющийся свет.

— Вадим Андреевич! — тихо позвала Алена, едва не выронив пакет с пирожками. Затем она расслышала храп за другой дверью, но вдруг споткнулась и ахнула: к ее лодыжке прикоснулось что-то мохнатое и теплое.

— Кто здесь? — воскликнула она, и услышав раскатистое мурчание, вздохнула с облегчением. Кошачьи глаза светились в темноте и будто бы хитро подмигивали.

— Как же ты меня напугала! — сказала Алена и попыталась нащупать выключатель. Ей стало гораздо спокойнее: случись в доме что-то плохое, кошка скорее всего бы громко мяукала — по крайней мере, девушке так казалось. Стоило ли беспокоить художника, если его попросту сморил сон?

Но уже собираясь уходить, Алена услышала шорох в мастерской, скрипение угля по бумаге, а затем резко наступившую тишину. Там явно кто-то был, и судя по всему, встревожился ее появлением. Ей стало не по себе, но любопытство пересилило, и она осторожно приоткрыла дверь.

На полу лежал большой лист зернистой бумаги и огрызок угольного карандаша. А в угол мастерской вжимался невысокий паренек в бесформенной вязаной кофте. В лучах непонятного освещения Алена разглядела его лохматую русоволосую голову, круглое лицо с ямочками на щеках и большие светло-карие, почти желтые глаза.

— Зачем ты пришла? — тихо спросил он.

— А ты кто такой? — проговорила Алена и шагнула вперед. На листе бумаги ей удалось рассмотреть собственное лицо, нарисованное на три четверти. Левый глаз был только намечен, как и прядь волос, выбившаяся из-под шапки, и узоры на шарфике. Словно автор рисунка сопровождал ее всю дорогу по зимней улице.

— Нам нельзя видеть друг друга! — огрызнулся парень и быстро схватил рисунок. На вид ему было столько же лет, сколько ей, но он не походил на всех знакомых ей ребят. В его поступи было нечто звериное, волосы, запачканные углем, походили на медвежью шерсть, уши странной формы напряглись, вслушиваясь в дыхание гостьи. Его кофта была вся в зацепках, к которым крепились мотки цветных ниток, а на шее висел шнурок с амулетом из какого-то металла.

— Так это ты меня нарисовал? — тихо спросила Алена, стащила с головы шапку, и волосы рассыпались по плечам и спине. — И все остальные рисунки углем тоже?

— Да, я, — пробурчал парень, отворачиваясь и подбирая карандаш с бумагой. — Этот постоялец давно уже рисовать не может: руки болят, зрение подводит. Но ему тяжко в этом признаться, когда зеваки проходу не дают. Вот я и рисую, чтоб ему было что показать.

— Значит, ты и есть тот самый подмастерье! И не обидно, что он твои работы выдает за собственные?

— А что мне обижаться-то? Пусть мужик порадуется на склоне лет! Ему приятно, когда кто-то восхищается, а с меня не убудет. Мне какая-то там слава даром не нужна, лишь бы дом был теплый да угощение ко времени.

— Все-таки кто же ты? — прищурилась Алена. Но юноша промолчал и затем сделал ей приглашающий жест.

— Ладно, заходи, раз уж явилась. Постоялец все равно дрыхнет без задних ног, вымотало его давешнее ненастье! Ты хоть знаешь, что сама его нагнала?

— Я? — изумленно переспросила Алена. — Да что ты выдумываешь? Я же не ведьма какая-нибудь, и погодой не повелеваю!

— Как знать, — покачал головой парень. — Может, ты и сама не знала, с чем играешь, но твое гадание призвало меня, и я не мог больше скрываться. Поэтому постоялец и не хотел, чтобы ты снова приходила.

— Вот это да! — прошептала Алена, снимая дубленку. Они уселись рядом на пол, и парень кивнул на пакет с пирожками.

— Ты, я вижу, вкуснятины с собой принесла? Может, угостишь, раз уж помешала мне работать? А я мигом на кухню сбегаю, за чаем!

Алена машинально развязала пакет, и когда он принес чай, протянула ему пирожок, еще лоснящийся от масла и пахнущий яблочным повидлом. Юноша с удовольствием вцепился в него острыми белыми зубами, и капля повидла скатилась по его подбородку.

— Благодарствую, красавица! — сказал он, едва успев прожевать. — Давненько я такого лакомства не ел!

— Да не за что, не я же их испекла, а моя тетя, — вздохнула Алена.

— Но я ем из твоих рук и от твоего сердца, — возразил парень, и его странные напевные речи окончательно убедили Алену, что она имела дело с потусторонним существом. Разум, закаленный городом, еще противился этой мысли, но душа была близка к этой земле, к липам, к чистому снегу и тихим ночам, в которые так любила резвиться нечисть.

— Как тебя зовут? — осторожно спросила она.

— А как нравится, так и зови. Когда-то Дареном нарекали, ты можешь просто Данькой звать, если хочешь.

— А я Алена… хотя ты, наверное, знаешь, — смутилась девушка, и Дарен широко улыбнулся.

— Еще бы не знать! Я вообще знаю все, что в этих стенах творится. А вот за ними редко доводилось бывать — видишь, на рисунках сплошь домашняя утварь да редкие гости. Порой со скуки рисую одну и ту же кружку с разных сторон! Но когда ты появилась, стало повеселее.

Дарен вдруг отвел взгляд, опустив пушистые светлые ресницы, и у Алены пробежали мурашки по коже. Во рту было сладко от повидла, а на сердце тепло и спокойно от близости загадочного юноши, и она решилась попросить его:

— А можно мне взять один из этих портретов в подарок? Ты ведь не хотел, чтобы Вадим Андреевич выдавал их за свои, потому и прятал за диван?

— Не хотел, — признался Дарен. — Но все равно был рад, что ты его нашла. Возьми портрет себе, только взамен выполни одну мою просьбу.

— Какую? — насторожилась Алена, вспомнив старые народные сказки о сделках с нечистой силой.

— Выведи меня на улицу погулять, — тихо промолвил юноша. — Я сам этого сделать не могу, а постояльца не хотелось просить. Мы с ним так и не сдружились толком, хоть он и неплохой мужик. Все равно он здесь долго не задержится!

— Я ведь тоже скоро уеду, Даня, — отозвалась Алена, и ей стало невероятно горько, будто волшебство лишь коснулось ее легким дуновением и пропало без следа.

— Но потом вернешься? — спросил Дарен и коснулся ее пальцев.

— Обязательно вернусь, — заверила девушка. Она оделась, взяла его за руку и повела в прихожую, сообразив, что ему утепляться не нужно. Когда они переступили порог, Алена почувствовала аромат зимнего воздуха, похожий на ванильное мороженое, и увидела, как радостно и удивленно улыбается Дарен. Снежинки опускались на их волосы, они подставляли ладони, и Алена наблюдала, как в руке Дарена снег не тает, а собирается в горсть серебристой пыльцы. Затем он шутливо бросил щепотку в ее сторону, и косы девушки заблестели от инея, как и пушистый воротник дубленки.

— Теперь я настоящая Снегурочка! — рассмеялась Алена и легонько хлопнула его по плечу, будто они давным-давно были знакомы.

— Ну что, пойдем дальше? — тихо добавила она.

— Пойдем, Алена, — отозвался Дарен и обнял ее за плечи. Кошка свернулась клубком на крыльце и загадочно смотрела им вслед.

Алена доверчиво прижалась к Дарену и подумала, что непременно задержится у тети подольше. А потом, когда снова начнутся занятия, будет приезжать во все выходные и праздники. Ведь для него время течет по-другому, и он наверняка ее дождется. А про обман Вадима Андреевича, разумеется, никто никогда не узнает.