Подарок

Глава 1

- Ба, а сказку?

Три пары глаз уставились на бабушку, три пары рук вцепились в старый, но чистый передник – не оторвать.

- Какую сказку? Дел ещё! Вот вечор, так и быть, может, и скажу. А сейчас мне и упорываться надо, и вас, озорников, кормить.

- Не надо нас кормить! – уверенно заявило самое старшее – на седьмом году – чадушко. – Что мы, дети малые? А? Машка? Илька? Чего рты закрыли?

- Не надо! Не надо! – как по команде загалдели остальные. – Не маленькие! Дай горбушку с маслом только! Кренделька ещё! А пирожки есть? А мне с капустой! И молока мне! Ильке не надо, он противный! Сама такая, сама противная! Бееее!.. Да я всё мамке скажу! Ванька, двинь её, чтобы не обзывалась!

И хором: «Бабушка-а-а!!!».

- Цыть!

Слово оказалось волшебным. Внуки застыли. Кто с открытым ртом – только обозвать хотел, кто с поднятой рукой – для подзатыльника.

- Охти, мне с вами! Малые были, и то легче было. А сейчас сущее наказание!

- Это всё Машка, - в вечно забитый нос прогудел Илья, - она завсегда обидными словами дразнится! И мамке говорит, что это я первый начал. Ябеда вручая!

- А первая? Это я первая! Да я тебя сейчас тресну, - задохнулась от таких слов Машка, заоглядывалась по избе, чем бы таким стукнуть брата.

- Не дети, а волченята какие-то, - бабушка грустно покачала головой, всплеснула руками и вдруг нахмурилась.

Первым неладное почуял-усмотрел старший Ванька. Хотел было младшим подзатыльников надавать, но вовремя себя одёрнул. Негоже. Вместо этого растащил малых в разные стороны, шепнул каждому на ухо слово-другое, острым подбородком на бабушку показал. Те поняли. Притихли. И молча полезли на печку – в тепло, в потёмки. Ванька следом. Забрался, укрыл малых старым кожухом и для верности каждому под нос кулак сунул. Так, на всякий случай.

В избе стало тихо, сурово. Как перед грозой. Хотя, какая в избе гроза? Она на улице бывает. В поле. В лесу. А тут…

Три пары глаз снова уставились на бабушку. В этот раз испуганно.

- Ой, что буде-ет, - прошептала Машка.

- Сами виноваты, - таким же шёпотом отозвался Ванька.

- Я больше не буду, - пообещал Илька и хлюпнул носом.

Звук получился тонкий, как будто свистнул кто. Тонко, протяжно. От этого звука бабушка вздрогнула, всплеснула руками.

- Ой, лишенько! Да что же я? Никак совсем ума лишилась? Чего стою, чего думаю? У ребятёнка сопелки забиты, а я посередь избы толкусь! – запричитала она, и лицо из хмурого сразу же сделалось привычным.

- Фу-ух, - не удержался Ванька, выдохнул.

Заулыбались, завозились на печи остальные. Три пары глаз следили, как бабушка гремит горшками, достаёт самый подходящий из них, тянется к лукошку, отправляет в посуду сухие цветы и листья. Вырвался на волю, пыхнул пар, забулькал кипяток, и вот уже вся изба плывёт в душистом запахе чабреца. И лицо у бабушки такое доброе-доброе.

Хорошо!

Вот только недолго. Надо ж было Ильке, чтобы его, взять и всё испортить.

- Ба-а, а ба, - прогнусавил он с печи, - а чего ты, когда сердишься, сразу, как будто тучи заходят? А когда всё хорошо – словно солнышко?

У Ваньки даже рука опустилась, хотя была уже готова щёлкнуть глупого по носу. А тут ещё Машка:

- А я вот молчу. Ванька молчит. Мы умные. Не то, что этот!

И выразительно так на старшего брата зыркает, мол, поддерживай давай, а то быть нам без сказки. Чай, в плохом настроении от бабушки её не дождёшься.

А та ничего. Улыбается. Ласково так, задорно. Да три кружки на стол ставит. Мёд. Хлеба полкраюхи.

- Сюда скачите, - говорит.

Ребята посыпались с печки, забрались на лавку. Разобрали кружки, носы уткнули, за мёдом тянутся. В другой раз звать не надо. Бабушка рядом сидит, голову к плечу склонила, смотрит на вихрастые головы, шевелит губами.

- А? Чего? Уже сказку сказываешь? А чего не слышно?

Это опять Илька – неугомонная душа. Оторвался от угощения и моргает, как сыч. Бабушка опять ничего. Провела ладонью по его голове, пригладила завитушки, проговорила спокойно:

- Да вот, думаю, как и сказать-то… Про тучи эти. Давно это было. Так давно, что ой-ой. Я, наверное, такая ж была, как Ванька. Или на год-другой поболе.

Бабушка замолчала, поправила на голове платок, посмотрела, как внуки жуют хлеб с мёдом.

- Хотя, так оно и не интересно будет. Лучше уж сказку.

Жили-были мужик да баба. А при них девчонки – Танька да Анька. Ничего, смышлёные росли. Только вот Таньке больше нравилось при старших девках околачиваться, соком калины губы мазать, лоскуты на себя примерять, бусы из рябины низать. А Анька вообще шалопутная. Не то девка, не то сквозняк. Утром в избе уже нет, вечор – ещё не видали. Всё по лесу, по полям, лугам и речкам. И ладно бы в пользу! Ягод набрать, грибов принести, окунька вытянуть, трав нарвать. Рукам дело, доме прибыток. Как же! Всё за живностью бегала. Ящерку увидит – следит, куда торопится. Зайца – сколько скакнул, куда завернул. Жука, паука какого – все лапки пересчитает. Дома про всё это знали. Ругали. Как не ругать? Баловство одно. Да кто бы слушал. Проревется, прочешется – и снова за старое. Мурашам дороги прокладывает, воробьям крошки несёт. А если кто из мужиков живого зверёнка из лесу принесёт, или малые у домашней скотины народятся, собака-кошка кутенят принесут – то и ночами с ними пропадает.

И ведь что интересно. Зверьё, птица, хоть какое – дома ли, в лесу – девчонку не пугались. И на руки не шли, но и не шарахались. Как будто знали, что беды им не сделает. Люди и другое приметили. По дому, по хозяйству-то как Танька не крутись, как ни старайся между ряженьем да красованием, всё у неё идёт криво да косо. А у сестры её, если, конечно, дома застанут да заставят, - споро и хорошо. А тут ещё бабка-шептуха одна обронила походя: «Хозяина в друзьях завести не каждый взрослый сумеет, а соплюхе привалило. Как бы не зазналась!». Подумала-подумала и добавила: «Да только одного ли Хозяина. Чай, в поле, в лесу она поболе бегает…».

Сказать-то сказала, вот только на слова её никто толком внимания не обратил. Мало ли, что на старости в голову взбредёт? Так и жили две девчонки, так и проводили дни, пока между ними размолвка не вышла. По-глупости, конечно. По Анькиной. Утащила она несколько цветных тряпиц кутёнкам в конуру – чтобы спалось мягче, а те тряпки оказались будущим подолом на новый сарафан. Танька в крик, визг. Сгоряча схватила, что под руку попалось, и на Аньку. А то ухват оказался. Тем-то ухватом и получила девчонка по голове. Да так, что свет потух. Сколько лежала так, не знает. Родители да люди потом сказывали. Два дня пластом, уже не знали, что и делать. Ни живая, ни мёртвая. Шептуху позвали, знахаря из дальнего села привезли. Ничего. Собрались тогда все, кто был общего ума добыть, что делать дальше. Глядь – а среди людей пришлые. Три мужичка в толпе. Незнакомые, странные. Один длинный, волосы соломой, второй сутулый, косматый-нечёсаный, третий хоть и невысокий, но кряжистый, видно, что силы немалой. Стоят плечом к плечу, смотрят сурово, хмурятся.

Первой их шептуха признала, своя, деревенская. Бросилась на землю, в ноги кланяется, не боится лоб в пыли марать. За ней знахарь. На колени не упал, но поклон отвесил – спокойно, уважительно коснулся рукой земли. «Здравы будьте, хозяева – полевой, лесной да свой, домовой», - говорит. Пришлые, как и нет никого, в избу шагнули, к лавке подошли. И как будто тучи в избе появились, сумерки настали. Родители Анькины, правда, так и не поняли, что к чему – сидели, словно их самих ударили, головы не поднимали. Танька с выдранными косами вообще во дворе хоронилась. Постояли так, переглянулись и вдруг протянули к девчонке гостинцы. Косматый ветку калины, высокий – пучок колосьев, кряжистый – ломоть хлеба. Положили на лавку, хлопнули в ладоши, и мала изба стала от зверья и птицы. Хлопнули другой раз – пропало зверьё, но запахло полевыми цветами, лесными грибами, опарой. Смешались запахи, защекотали в носу да так, что чихнула Анька и проснулась.

Отец с матерью, Танька, как прибежала, рады-радёшеньки. Не знают, что сказать, как благодарить. Только гости тоже молчком и на улицу. Родители следом. Глядь – нет их уже. У избы только свои толкутся, и не сколько в окошко глядят, сколько шептуху слушают. Та рада стараться, соловьём разливается: «Ну, повезло соплюхе! Сами Хозяева пришли!». А как услышала про подарки, от зависти на месте волчком крутиться стала. Знахарь много говорить не стал. Промолвил, что подарки хороши, только вот пользы от них незнающему немного. Не поймёт простой человек, что с ними делать и как жить. Разве что случайная помощь будет. Хотя…

Так и получилось. Отлежалась Анька, одужала и дальше стала жить, как раньше. На улицу бегала, в поле, по лесу шустрила – рядом с живностью своей любимой. Про подарки и не помнила. Да и что помнить-то? Что сталось от тех калины, колосков и хлебушка? Ничего. И у родных всё из памяти вымелось. Что-то, правда, всплывало иногда. Сердится Анька – и будто гроза рядом проходит, ну как бы темнеет. Радуется – и весело вокруг становится. Грустит – тишина бескрайняя. Так как-то…

- Почти как ты, - первой очнулась, отодвинула от себя кружку Машка.

- И имя такое же! – отозвался Илька и тут же испуганно примолк.

Затаился, прислушался к себе и осторожно опробовал сначала правую ноздрю, потом левую. Сопелки работали.

- Вот и ладушки, - довольно сказала бабушка, поднимаясь с места, - Вот и хорошо. Вы теперь поиграйте немного, а я управляться пойду. Зорька, поди, заждалась уже. Курам насыпать. Да и Найду накормить надо, шерсть вычесать. Собачья шерсть – она полезная. Как спину стрельнёт, так и кутайся в неё. Пройдёт.

Ванька проворно выбрался из-за стола, посмотрел светлыми глазами:

- Ба, я с тобой. Помогу. А малые порядок в избе наведут. Ладно?

Бабушка улыбнулась. Едва-едва незаметно. Вот только в избушке как-то всё изменилось. Теплее стало, светлее, радостнее.

Или показалось?