Плюшевое сердце

Глава 1

Когда ему, наконец, приклеили глазки и он впервые увидел себя, то сам себе не понравился. Тело было плоским, как блин, и коротким. Уши, судя по всему, были великоваты, потому что их было тяжело носить на голове. Нос напоминал тряпочную круглую пуговицу, а рот и вовсе забыли сделать.

«Да, – подумал он, – картинка…»

Сами глазки у него тоже получились нестандартные: один смотрел вверх и налево, другой ­­­­­­­– вниз и вправо.

Ну так приклеилось.

Хорошо хоть он этого не видел. Правда, было неясное ощущение, что если прищуришь один глаз, то видишь потолок, а если другой – то почему-то стену. Но он не придал этому значения. Мало ли что чуднОго в мире происходит…

Вот что совсем ему не понравилось, так это маленькая беленькая тряпочка, вшитая почему-то сзади.

"Как же, наверное, это некрасиво", – время от времени вздыхал он. Мало того, что там было написано «Made in China», так ещё и стояло, с его точки зрения, совершенно неприличное имя «Пупа».

Ну скажите, а вам бы понравилось, если б у вас сзади был пришит носовой платок с вашим именем?

Пупа также очень беспокоился и по поводу непонятных значков на этой тряпочке. Что означает, например, перечёркнутый тазик? Что он, Пупа, не тазик? Не купать в тазике? А где же тогда?

Откуда ему было знать, что люди даже детям в роддомах вешают такие маленькие бирки, чтобы одно маленькое Чудо отличить от другого. А папы с мамами их потом снимают и вместо номерка придумывают имя.

Папы и мамы…

Пупа долго смотрел своими разными глазами на соседние полки, где лежало много его плюшевых собратьев, и пытался себе представить, какие же они бывают – папы и мамы.

«Ведь у всех должны быть папы и мамы. Так не бывает, когда нет папы и мамы, – очень озабоченно думал он. – Более того, даже не бывает папы без мамы. Или мамы без папы».

Он не знал, откуда он это знал. Просто в нём рождалось так много непонятных и малоизвестных мыслей, что Пупа решил: видимо, он философ по натуре, раз ему очень нравится мыслить.

Вот почему, дожидаясь своей участи на складе, он целыми часами и днями строил свои глубокие умозаключения…

«У всего в мире есть что-то или кто-то, из-за чего оно и появляется на свет. Ничто и никто не появляется из ничего», – Пупе очень нравилось, как логично всё выходило.

«Когда что-то или кто-то появляется на свет, – рассуждал он дальше, – то это значит, что ещё до того, как ОНО появляется, что-то или кто-то решило это сделать. Вот и он, Пупа, появился так же: кто-то решил – и кто-то его сделал…»

Он помнил, как кто-то его рисовал и вначале он был только на бумаге. От той поры у него остались плоские впечатления.

Потом его кроили. С ужасом вспоминал Пупа огромные ножницы, которые то клацали, то жевали что-то вокруг него.

Потом кто-то больно шил его острой иголкой и бесцеремонно пихал внутрь не то вату, не то опилки. От этого Пупа хоть и стал чуть толстеньким, но остался обаятельным. Но сколько при этом он пережил неудобств и натерпелся страха!

«Да… – очень глубоко подумал он, – всё в мире рождается в муках. Наверное, это важно папам и мамам. Ведь ценится только то, что достаётся с трудом. Значит, я очень ценный?»

Пупа ещё не умел чувствовать, он умел только думать. Оно так всегда и бывает: если начинаешь думать, то уже ничего не чувствуешь. А если вдруг чувствуешь, то никак не думается.

Но Пупа этого ещё не знал.

Он решил заснуть, но вдруг обнаружил, что его замечательные глазки не умеют закрываться. Если бы Пупа умел чувствовать, он бы, конечно, расстроился. Но он просто отвернулся к стене, чтобы было хоть немножко темнее.

Может быть, ему было бы легче, если бы он узнал, что и дети, и взрослые частенько по ночам так делают.

Только они иногда при этом умеют ещё тихо плакать…

Каждое утро кто-то приходил на склад, где жил Пупа. Ему не было видно, кого и как складывают в разные коробки.

Вот так неожиданно кто-то приходит в вашу жизнь – и всё меняет. А вы думали, что жизнь всегда такая и будет?

Но так глубоко Пупа ещё не умел размышлять. Пока в кладовой его размышлений нужного размера и глубины мыслей было совсем немного.

Он только приготовился немного порассуждать о том, что кто-нибудь всегда что-нибудь куда-нибудь складывает, чтобы потом достать, как вдруг его что-то подняло в воздух, сунуло в полиэтиленовый пакет и бросило в коробку.

Но Пупа, если уж начинал рассуждать, всегда делал это до конца, до самых умозаключений. Чтобы самому себе можно было сказать: «Всё. Теперь понятно».

«Ну, почему в пакет – ясно. Это как халат у людей, чтобы не запачкаться, – рассуждал он. – Почему коробка? Тоже понятно и, кстати, очень даже приятно: у каждого должна быть своя коробка».

«Без коробки – не жизнь» – ещё глубже подумал и решил Пупа.

«Но вот почему бросили?» – тут он задумался надолго. Бросают ведь, когда ты уже не нужен никому или тебя разлюбили. Или когда хотят от тебя избавиться. Но если тебя ещё никто не любил – как можно разлюбить?

«Впрочем, – решил Пупа, – вот как раз и можно бросить, потому что не любили».

Пупе нравилось, как он логично пытается найти истину.

Пупе не мешало размышлять даже то, что его судьба сейчас висела на волоске.

Он же не знал, что бывают коробки с надписью «БРАК» для тех, у кого хоть что-то не так, как у всех. Он не подозревал, что люди не всегда понимают и поощряют нестандартность. Что у людей тоже есть свои коробки с разными надписями, куда бросают всех тех, у кого глаза разные. Или, точнее, смотрят на мир по-разному. По-другому.

Судьба Пупы сейчас буквально была в руках того, кто решал, в какую коробку его бросить.

Но то были Добрые Руки. И бросили они Пупу, оказывается, в специальную коробочку без всяких надписей только потому, что хотели быстро его спрятать. От других, более строгих рук.

Спрятать, чтобы спасти. Вот этого Пупа никак не мог даже предположить: бросают иногда для того, чтобы спасти.

В этой коробке без надписи было очень темно и запросто можно было спать с открытыми глазами. Но Пупа давно выспался и теперь решил, что пора опять поразмышлять.

«У каждого должна быть такая коробка! В сущности, у каждого и есть своя коробка. И, конечно, коробки должны быть разные. Чтобы было понятно, кто внутри», – Пупе очень нравилось, когда у него получалось так удачно сразу начать думать.

Коробку тряхнуло, и Пупа понял, что они поехали. «Да… – тут же озадачился он, – вообще-то, неплохо бы в каждой коробке окошечко сделать. А то получится, что весь мир в коробке. Ну, в смысле, что ничего больше и нету. Но это же, наверное, не весь мир? Может быть, рядом там какие-нибудь другие необыкновенные коробки? Или просто одна, но очень большая, на всех? И тогда выходит, что каждая коробочка тоже живёт в ещё большей коробочке?"

Как сложно устроена жизнь… Всё находится внутри чего-то. Ничего само по себе нигде не находится.

Пупа хотел ещё немножко подумать, но незаметно уснул. Так всегда бывает, когда коробочка, в которой ты едешь, мягко покачивается…

– А с этим что делать? – на Пупу строго смотрели Четыре Глаза (ну не видел Пупа никогда людей в очках!).

Но спрашивают-то точно про него! Персонально спрашивают: что с ним делать?

«Как это «что?» – Пупа аж задохнулся. – Со мной можно играть. Ещё со мной можно дружить. Со мной очень даже можно дружить», – с каким-то непонятным для себя ощущением опасности продолжал думать он.

Но Четыре Глаза ещё более строго спросили:

– Кто это вообще?!

«Я – Пупа. Самый лучший на свете», – собрался уже было просто и вежливо представиться он, как вдруг Четыре Глаза совершенно нетактично сорвали с него полиэтиленовый мешочек и заглянули в… ну, туда, где была вшита тряпочка «Made in China».

«Может быть, – тоскливо подумал Пупа, – со мной уже играют?»

Но Четыре Глаза и не думали играть.

Они пренебрежительно поразглядывали Пупу ещё чуть-чуть, после чего спросили:

– Брак, что ли?

Несмотря на свою природную тактичность, Пупа подумал: «Н-да. Четыре глаза ума-то не добавляют. Разве брак положили бы в такую красивую коробочку?».

Он же был ещё очень маленьким и не знал, что в жизни чего только не бывает.

«Для брака существуют совсем, знаете ли, другие коробочки! Такие мерзкие железные ящики, в которые бросают всё, что не нужно. Не дай Бог кончить жизнь в таком ящике», – Пупа был ещё и очень последовательным в размышлениях, его ничто не могло остановить. Даже вися вниз головой, он продолжен искать правильную мысль.

– Ой, – зазвучал вдруг откуда-то снизу тоненький и нежный голосок, – ой, какое же ты Чудо!!!

И Пупу повернули, наконец, вверх головой.

– И вы тоже весьма недурны, – хотел было сказать он двум бархатным и огромным, как хризантемы, глазам. Но не успел, потому что эти Бархатные Глазки схватили его за обе лапки и прижали к своей груди.

Сначала Пупа неглубоко подумал: «Извините, а как дышать-то?».

Но затем насторожился, потому что впервые в своей плюшевой жизни ему стало тепло. Да нет! Не тепло. Пупа никак не мог обдумать это ощущение. Мягко? Уютно? Приятно?

Он уже решил отложить мысль до более удобного случая, как вдруг у него внутри что-то стукнуло. Не сильно, а так… Мягко, чуть-чуть. Тук. И потом ещё раз: тук – тук. И какие-то такие незнакомые мысли вдруг понеслись у Пупы, что никакое глубокое мышление не могло за ними успеть.

Потому что теперь у него внутри билось Плюшевое Сердце. Потому что теперь это Сердце принадлежало Бархатным Глазкам.

И Сердце его стучало уже не тук-тук-тук, а бом-бом-бом!

Пупа смотрел в эти Бархатные Глазки и уже ничего больше не мог думать.

Ни-че-го.

Потому что теперь он чувствовал.

Наверное, это было путешествие в Нежность.

Даже думать не хочется, так это чудесно…

Тут Пупу снова положили в коробочку, и он поехал в Дом, где жили те самые Бархатные Глазки.

Этот Дом был скромным и почти все места были уже заняты. Пупу поставили в уголок на полку.

Угол был почётным. Можно сказать, что Пупа стоял на видном месте, в своей коробочке. Его доставали, прихорашивали и придумывали с ним разные игры, даже всякие чудесные приключения. Хозяйка брала его в руки, поправляла его курточку, шептала на ушко: «Привет, Малыш» - и они весело играли.

Потом рядом появились новые плюшевые друзья, Хозяйка брала Пупу в руки всё реже. И, хотя изредка звучали её слова: «Привет, Малыш», - радостнее от этого не становилось.

Потому что зачем нужно оно, это видное место, если про тебя особо никто не думает и не спрашивает, если берут в руки и играют так редко…

«А вот если я, например, упаду с полки? Или меня украдут? Кто-то вообще это заметит? Ну, может быть, хотя бы кто-то скажет: ой, а где ж это наш Малыш?» – думал Пупа.

Пупа размышлял о том, что люди всё-таки очень непоследовательны и нелогичны: вот если ты любимый, то тебя же тогда должны не выпускать из рук. А не ставить на полку навсегда, как корабль на якорь. Странно это всё и обидно...

Потом Хозяйка, его Бархатные Глазки, и вовсе очень, очень надолго уехала. Пупа не знал куда. Никто ему ничего не сказал, не поцеловал на прощание. И даже не махнул рукой.

Он вообще не помнил, сколько прошло времени и как оно прошло.

«Жизнь как в коме лежишь», – думал Пупа.

Что такое «кома», он тоже не знал, но вот так решил. Начинающие философы если не знают что-то, то придумают.

Дни шли бесконечным потоком и жизнь внутри Пупы медленно замирала.

Он давно уже не слышал своего родного «тук-тук-тук», потому что его Плюшевое Сердце без любимых Бархатных Глазок не стучало.

Оно остановилось.

Но вот однажды Хозяйка, став уже совсем большой девочкой, вернулась!

Пупа запомнил тот день на всю жизнь, как самое настоящее Чудо!

Он лежал в кладовке, в коробке вместе со старыми валенками, банками и крышками. Он слышал, как смеётся его Хозяйка, как она ходит по комнате, хлопает дверцами шкафов и… совсем не вспоминает про него!

Пупе даже казалось, что он уже слышит: «Малыш! Ты где же пропал?». Ну, как будто его ищут… Или хотя бы притворяются, что ищут. В сущности, какая разница? Главное, чтобы помнили…

Обнаружился Пупа случайно, уже в день отъезда Хозяйки.

Она искала какую-то банку в кладовке - и наткнулась в темноте на него.

Эти мгновения Пупа вспоминает теперь каждое утро, когда просыпается. Потому что Хозяйка взяла его в руки и молча села на стул рядом.

Она ничего не сказала.

Ни одного слова.

Она смотрела на него своими мохнатыми, бархатными грустными глазами и думала о чём-то своём.

А Пупа думал только об одном: «Не кладите меня назад, пожалуйста».

Разве можно стройно и понятно объяснить те чувства, которые рождаются в любящей душе, которая «стоит на полке», ожидая, может быть, просто одного прикосновения?

Разве можно рассказать о том, что чувствуешь и как чувствуешь, когда всё стоишь и стоишь в ожидании, как ракета на старте. Готовый к любви, к отдаче, к радости, к взлёту. Вроде – никто не прогоняет, не ломает и не выбрасывает. Вроде – ты нужен. Может быть, даже любим. Может быть – очень любим.

Но почему же об этом надо догадываться? Почему нужно долго-долго ждать, пока за тобой придут? Почему так трудно прикоснуться и сказать только два слова: «Привет, Малыш…».

Да, да. И такие бывают размышления, когда жизнь замирает в ожидании хотя бы одного прикосновения…

Хозяйка глубоко вздохнула, поправила Пупе его потрепанную курточку и шёпотом сказала:

– Привет, Малыш. Поехали домой…

И вот теперь малыш Пупа вёл по-настоящему замечательную жизнь! Бархатные Глазки никогда уже с ним не расставались и даже вместе путешествовали по разным странам и другим мирам.

У Пупы в его любимой коробочке была теперь даже своя кроватка. Правда, края коробочки совсем истерлись, но разве это важно? А ещё у Пупы было своё маленькое кресло и даже много всякой красивой одежды. Всё это сделали Бархатные Глазки.

Иногда Пупа ночью подолгу смотрел на спящие Бархатные Глазки и думал о том, что же это за такие волшебные ощущения? Так бы и смотрел, без устали.

Теперь он думал только о том, сколько ещё осталось часов до утра, когда Бархатные Глазки проснутся и скажут: «Привет, Пупа!». И они будут снова дружить.

А ещё Пупа думал о том, что эти Бархатные Глазки – самые лучшие на свете.

Теперь Пупа не мог, не умел оставаться один. Он даже не видел никакого смысла в глубоком мышлении. Когда Бархатные Глазки куда-нибудь надолго уходили, Пупа слышал, как его Плюшевое Сердце начинало стучать тише. Потом оно останавливалось вовсе, и вот только тогда Пупа снова начинал глубоко думать.

Он думал о том, что все коробочки на свете, даже самые большие и красивые, не нужны вовсе и ничего не стоят, если нет рядом этих Бархатных Глаз.

Пупа тихо сидел в углу, вздыхал, как настоящий философ, и снова погружался в размышления. О том, что когда у людей нет вот таких Бархатных Глаз, то тогда им и важны их коробочки. Потому что когда есть Бархатные Глазки, то как же что-то может быть важнее их?

«Нет…– думал малыш Пупа, – заберите все мои коробочки, снимите с меня все бантики и ленточки, только пусть каждое утро Бархатные Глазки берут меня в руки и говорят: «Привет, Малыш!».

И всё. Всё, всё, всё.

И не говорите мне больше ничего. Я всё равно ничего не слышу.

Потому что моё Плюшевое Сердце чувствует: идут Бархатные Глазки! Тук… – слышите??

Тук – тук…

Самые лучшие на свете!

БОМ!

БОМ-БОМ!!

… Привет, Малыш!!!