Плетёный пояс

Глава 1

Жила в одном селе женщина, не молодая и не старая, и все у ней было ― и дом, и достаток, и земли хватало, и скотины, ― а мужа не было. Поехал он как-то зимой в лес, да там и сгинул ― то ли замерз, то ли на волков наткнулся, то ли на лихих людей. И осталась та женщина вдовой. Погоревала она сколько-то дней, а потом решила ― надо бы снова замуж пойти, чтобы было, кому плечо подставить, кому за хозяйством приглядеть. Да и страшно одной-то богатое хозяйство держать ― не ровен час, обнесут дом, а во двор красного петуха пустят. Стала она себе мужа искать, а на ловца, как известно, и зверь бежит ― на богатую да не старую невесту охотников много сыскалось. Выбрала она одного, такого же вдового, и пошла с ним под венец. А был у того мужика сынок, а у женщины ― дочка Илинка. Поначалу-то они все вчетвером мирно да ладно жили, а как стала Илинка подрастать, так и вовсе ей в родном доме жизни не стало.

Илинка-то красавицей уродилась, а как в возраст вошла, заневестилась, так и стали на нее соседские парни заглядываться. А вотчиму ее всякая мысль о свадьбе ― как нож острый. Он-то богатство женино к рукам прибрал, все хозяйство в руке держал, и приданого за Илинку давать не желал. Все думал, как бы сделать так, чтобы все до последней монетки в доме осталось. За сынка-то своего он ее просватать не мог ― перед богом они с женой венчаны, стало быть, и дети их теперь друг другу брат и сестра, а не может того быть, чтобы брат на сестре женился. Начал он тогда и прочих женихов отваживать, а чтобы новые не заглядывались, надумал Илинку самой черной работой нагружать, чтобы красота ее девичья потускнела да ушла.

― Что-то, ― стал он поговаривать, ― наша Илинка вовсе заленилась, разбаловалась, ест сытно, спит мягко ― кому такая невеста нужна, ленивая да ни до чего не охочая? Пускай-ка поработает, узнает, как отец с матерью богатства добыли, как от зари до зари спины не разгибали!

Илинка-то и раньше сложа руки не сидела, ко всякой работе была сызмальства приучена, а тут и вовсе света белого не взвидела: первые петухи еще не пропеть не успеют, а она уже к колодцу за водой идет, тесто месит, а после скотину в поле выгонит, а сама на реку идет, белье стирать. Хуже всякой работницы ей в собственном доме жилось.

А там и сынок подрос, тоже хозяином себя считать начал ― мол, помрет батюшка, помрет матушка, весь дом и вся земля мои будут! Начал и он названую сестрицу за служанку держать, да каждым куском попрекал ― ты-то сейчас съешь да после к жениху в дом уйдешь, а я невесту приведу, а ей что останется? Будет она за тобой объедки доедать, за тобой обноски донашивать?

Плакала Илинка, жаловалась матери, а та и слушать ничего не желала ― всякий ребенок родного отца больше вотчима любит, первого жалеет, второго хает. Да и муж ей то и дело в уши жужжал ― вырастет Илинка, станет в твоем доме хозяйкой, все к рукам приберет! Мать ее за то вовсе невзлюбила.

Как-то раз пошла Илинка на птичий двор, кур покормить, а на крыльце братец ее названый сидит, с дружками-товарищами. Стали они над Илинкой потешаться, один, самый языкатый, возьми да крикни:

― Это кто там такой идет? То ли бес, то ли черт, под слоем сажи и не разглядишь!

А братец в ответ:

― То свинья наша в дом забежала, в печку угодила! Надо батюшке сказать, пусть в хлев загонит, а то как бы половики не испоганила!

Смеются дружки, потешаются обидно. Заплакала Илинка и убежала в дом. До самого вечера проплакала, а вечером спустилась за общий стол, а там добрый ужин накрыт и вотчим веселый сидит.

― Вот что, дочка, ― сказал он, ― настал твоим горестям конец, нашелся по твою душу жених! Ездил я сегодня в соседнее село, просватал тебя за богатого купца, за таким всю жизнь будешь как сыр в масле кататься!

И мать ему вторит:

― Иди, Илинка, за купца замуж! Ты у меня всю жизнь в достатке жила, ни горя, ни голода не знала, грех тебя из богатых рук в бедные отдавать! А тут жених знатный, богаче иного господаря будет! С таким не пропадешь! Иной на женино приданое рот разевает, а этот за жену сам два мешка золотом дает!

Сказали так ― и отправили Илинку в горницу, строго-настрого велев к утру готовой быть: сваты приедут невесту смотреть, надо им в самом лучшем виде показаться.

А на следующий день явились сваты, а с ними и жених приехал ― знатный да важный, да старый и страшный, на лицо рябой, на один глаз косой, на одну ногу хромой. Поглядел по сторонам сердито, к угощению и вовсе не притронулся. Лишь один раз на оробевшую Илинку взглянул, пригладил седые усы, да буркнул себе под нос:

― Беру.

С тем и уехал.

Заплакала Илинка, а родители наперебой охают ― что ты, глупая, плачешь, о чем горюешь, или не видишь, какой знатный господин за тобой посватался?

А братец названый еще и смеется:

― Это она, поди, от счастья плачет! Увидела, за какого богача пойдет, устыдилась нашей бедности!

Увела мать Илинку наверх, дала ткани и ниток, повелела платье подвенечное шить, к свадьбе готовится. Села Илинка за работу, а у самой слезы из глаз так и катятся. Поняла она, что не будет ей доброй жизни ни в родном доме, ни в мужнином.

И решила она, что лучше ей вовсе со свету сгинуть, чем в горе век доживать. Дождалась Илинка, пока солнце зайдет, а как все домашние спать легли, так погасила она последнюю лучинку и тихонько из дому вышла. Добралась до околицы и пустилась бежать, по тропинке да в темный лес ― пусть, думает, волки меня заедят, птицы заклюют, гады ползучие зажалят, все одно пропадать.

Забежала она в самую чащу леса, совсем из сил выбилась. Остановилась у старого дуба дух перевести ― тут над головой заухало, а вдалеке волки завыли. Одни слева поют, другие справа им вторят, все ближе и ближе, все громче и громче.

Попыталась Илинка на дерево влезть, а ветки-то высоко, не достать, не допрыгнуть. А волки все ближе и ближе, все громче и громче. Кинулась тогда Илинка бежать, от страха всякую усталость позабыла ― помчалась через лес, ног не чуя, дороги не разбирая. А волки все время рядом ― то близко, то подальше, то обгонят, то отстанут, словно ведут куда-то. Да только Илинке до этого дела не было ― только и думает, как бы в живых остаться. На дерево бы влезть ― да в темноте не разберешь, где ствол, где ветка. К реке бы выскочить ― да только вокруг ни ручья, ни озерца, только лесная чаща.

Тут увидела Илинка впереди огонек, обрадовалась: где огонь, там и люди. Может, дом, может, костер охотничий, а хоть бы и разбойники лесные ― человек не страшнее волка, а волк к огню не сунется. Поспешила Илинка к огню, и чем ближе он становился, тем яснее видела девушка, что огонь не простой ― то красный, а то белый, то желтый, а то вовсе голубой. Испугалась Илинка ― видно, колдовство там какое-то творится. А волки уже почти за спиной, вот―вот за подол ухватят, нет ей обратной дороги.

Выбежала Илинка на поляну, тут и поняла, откуда свет идет ― стоит на поляне изба, старая, но ладная, а из окон свет-то и льется, то белый, а то желтый. Заглянула Илинка в окошко ― а внутри чисто, обставлено по-человечески, а у печи женщина хлопочет, по всему видно ― не старая еще. А больше вокруг ни души.

Постучалась Илинка в дверь, открыла ей хозяйка, стала спрашивать, кто такая, откуда пришла. Рассказала девушка, как заблудилась в лесу, как волкам в пасть едва не угодила.

― Пустите меня переночевать, добрая женщина, я вас не стесню ― сяду в уголке на лавку, а утром дальше пойду. Лишь бы солнца дождаться.

― Что же за нужда тебя ночью в лес погнала? ― спросила хозяйка. ― Всякий добрый человек в такой час за семью замками спит, седьмой сон досматривает.

Рассказала ей Илинка, как жилось ей дома с братом и вотчимом, как просватали ее за богатого старика, как сбежала она в темный лес смерти искать, да чуть было не нашла.

Засмеялась хозяйка, раскрыла дверь пошире и сказала:

― Заходи в дом, бедное дитятко, погрейся у очага. А волков не бойся, здесь они тебя не тронут.

Зашла Илинка в дом, видит ― трав здесь видимо-невидимо, каждая травинка на своем месте, по пучкам разложены, нитками цветными стянуты, а в печи не пироги ― горшок с душистым варевом. А на нитках вдоль стен лапки птичьи, кости звериные, подвески деревянные ― на добрый сон, на коровий мор, на звонкую монету.

Поняла Илинка, что попала она к лесной знахарке. Видно, и впрямь не просто так ее волки через лес гнали.

Только подумала так девушка, видит ― у самой печи пес седой лежит, лапы вытянул и дремлет. Пригляделась Илинка, да так и обомлела ― не пес это вовсе, а волк лесной, большой и лохматый. Встрепенулся волк, подошел поближе, стал ее обнюхивать. Стоит Илинка, не шевелится, как дышать ― вовсе позабыла. А хозяйка знай себе смеется:

― Ты, дитятко, не бойся этого волка, он тебя не обидит.

Обнюхал волк девушку, руку лизнул да обратно к печи ушел. Усадила хозяйка Илинку за стол, достала крынку молока, хлебца ломоть, стала позднюю гостью потчевать, а сама говорит:

― Знаю я твою беду, сама когда-то молодухой была, и также от постылого жениха в темный лес убежала. В лесу-то своя сила, он от всякой беды убережет, если знать, как попросить. Хочешь ― до утра подожди, отдохни, обогрейся, а хочешь ― насовсем оставайся, станешь мне дочерью―помощницей. Хозяйство у меня большое, за всем не углядишь, а у тебя глаз молодой, руки умелые.

Призадумалась Илинка. Идти-то ей вовсе некуда ― кроме матери, ни одной родной души на свете нет, да и та ее на богатый выкуп разменяла, словно корову. Да и искать, поди, начнут, когда старый купец невесты хватится.

― Останусь я у вас, матушка, покуда не прогоните.

Доела Илинка хлебец, допила молоко из крынки, а затем уложила ее хозяйка спать на печи, и проспала там девушка до самого утра.

А как рассвело, встала Илинка, умыла глаза холодной водой, и спрашивает:

― Где же, матушка, хозяйство ваше? За чем приглядеть надо, чем помочь?

Вывела ее тогда хозяйка на крыльцо, обвела рукой лесную чащу:

― Вот мое хозяйство, дитятко, все перед тобой. Слушайся меня во всем, и будет тебе счастье. За добрую помощь я тебя щедро награжу, ни в чем недостатка знать не будешь.

Так осталась Илинка жить у знахарки ― помогала травы сушить, отвары варить, за домом глядеть. А то в лес уходила ― грибов собрать, ягод каких, меду дикого. Волка седого она и вовсе бояться перестала ― такой он оказался ласковый. Все за Илинкой по пятам ходил, голову на колени пристраивал, хлеб из рук брал, всякий раз гостинец приносил: то цветок диковинный, то ветку сладких ягод, а один раз птичку живую ― целехонькую в зубах принес, ни перышка ни помял. Стал тот волк Илинке первым другом, куда она ― туда и он, как верная тень.

Илинка-то в родном доме трудилась, не покладая рук, и у знахарки бездельничать не стала, та ей порой скажет ― отдохни, мол, дитятко, ― а Илинка свое в ответ: солнце еще высоко, матушка, успею еще отдохнуть!

Чаще всего сажала знахарка Илинку пояса плести ― из сушеных трав, из дикой лозы, из цветных нитей. Синяя нитка на удачу, красная ― на здоровье, белая ― на достаток. Как закончит Илинка с делами, так и садится за станок, плетет пояса узорчатые, а знахарка ее знай хвалит:

― Ты, ― говорит, ― дитятко, скоро лучше меня ткать будешь, далеко в мастерстве превзойдешь!

Порой уходила знахарка надолго ― то на дальний луг трав собрать, то в дальнее село отваров и сборов отнести, то цветные пояса на ярмарку продать. Оставалась Илинка за хозяйку, а седой волк ей верным псом служил, от беды охранял.

Вот как-то раз поутру сказала ей знахарка:

― Я, Илинка, сегодня далеко пойду, за болота, тишь-траву собирать. Раз в году она цветет, на самом исходе дня самую силу набирает, как росы вечерней напьется. Оставайся за домом глядеть, далеко в лес не уходи, а чужих людей не бойся ― лес лихого человека не пропустит.

― Поняла, матушка, ― ответила Илинка.

С тем и расстались ― собрала знахарка котомку и ушла в лес, а Илинка осталась по дому хозяйничать. Подмела крылечко, замесила тесто, села за ткацкий станок, а солнышко-то жаркое, прямо в окно глядит, ресницы щекочет.

Утомилась Илинка, пить захотела, да вспомнила, что всю воду-то извела, пока тесто месила. Решила она к колодцу пойти, водицы набрать, а тут волк седой ее мордой в бок пихнул. Оглянулась Илинка и увидела на столе кувшинчик расписной. Заглянула в него, а на донышке вода плещется ― как раз на глоточек осталось. А во рту-то совсем пересохло, и подумала девушка ― попью-ка из кувшина, к чему в такую жару во двор выходить? А как спадет жара, дойду до колодца и оба ведра наберу.

Взяла кувшинчик да отхлебнула водицы; и тут же со всех сторон послышались голоса, и тихие, и громкие, и грубые, и тонкие, и шипящие, и свистящие ― то заговорили все твари, и большие, и малые, языком человеческим. Вот две мушки на окошке спорят, решают, куда полететь, вот шмель под окном сладкому нектару радуется, вот кукушка на ветке чьи-то года считает да плачет, что мало их отведено, а вот змейка-медяница у колодца хоронится да на жару бранится. Стала Илинка понимать всякую речь, и птиц, и зверей, и гадов ползучих, и тварей летучих.

Так и села Илинка на лавку, и что ей делать теперь, не ведает.

А тут подошел к ней седой волк, положил морду на колени и спросил:

― Слышишь ли меня, Илинка?

― Слышу, ― ответила девушка.

― Разумеешь ли слова мои, Илинка?

― Разумею.

― Так послушай же меня хорошенько.

И рассказал седой волк, что не зверь он никакой, а человек зачарованный, Штефаном крещеный. Был он раньше славным охотником, а как пришли в их землю турки, так отправился на войну. Ходил он с товарищами, такими же охотниками, тропки разведывал, следы выискивал, западни да капканы устраивал, подводы турецкие с пути сбивал, лазутчиков выслеживал. Да недолго ему довелось в солдатах пробыть: как-то раз встали они с товарищами лагерем, легли спать, да подкараулили их враги и всех спящими порубили. Как увидел Штефан, как товарищей его шашками рубят, так в одну ночь поседел, да и сам чудом уберегся ― под кустом лежал, так его в темноте за покойника приняли. Пару раз саблей ударили, да он стерпел, голоса не подал, и решили турки, что он и впрямь уже мертвый. А как рассвело, побежал прочь через лес, чтобы своим весточку донести, заплутал и наткнулся на лачугу знахарки. Крови-то из ран немало вылилось, стала знахарка их врачевать, а Штефан все в дорогу рвался ― уйдут, говорит, турки, не сыщется их след, не найдут души убитых товарищей покоя, останутся не отомщенными.

Знахарка ему и говорит ― нож возьми, в пень вонзи, да поглубже вгоняй, чтобы никому не вытащить. А сам через него перекинься ― обернешься волком, всякий след найдешь. Не то, что турок ― мышь полевая от тебя не скроется. А как отомстишь за товарищей, перекинься через нож обратно, снова человеком сделаешься.

Послушался знахарки Штефан, перекинулся седым волком, отыскал след турецкий, отомстил за товарищей убитых. Прибежал обратно к пню, а ножа-то и след простыл. Забрала его ведьма, и теперь служит ей Штефан, как верный пес, и никак ему обратно человеком не сделаться.

― Что же, ― спросила Илинка, ― выходит, и прочие волки, что лес стерегут, все как есть люди заколдованные? Да ведь хозяйка-то женщина добрая, травы сушит, людей врачует, зачем же ей столько зла творить?

― Не все то золото, что блестит, ― ответил седой волк. ― Знахарка эта ― что лесной бочаг, сверху мох и цветы, а ногой наступишь ― пропадешь. Днем она травы сушит, ночью младенцев ворует, одних врачует, а других со свету сживает и через то большую силу имеет. Вплетает она в пояса чародейские травы, заговоренные бусы, и всякого через них своей воле подчиняет. Давно бы ее нечистый на поклон к себе призвал, да добрыми делами знахарка от него спасается, а через злые силу его черпает. Всех обманула, и зверей, и людей, и чистых, и нечистых.

Услышала Илинка эти слова и заплакала ― своими руками она помогала ведьме зло творить, людей околдовывать, ткала пояса чародейские!

― Есть ли способ искупить мой грех, есть ли способ людям помочь?

Ответил ей седой волк:

― Не печалься, Илинка, не тяжел твой грех! Знаю я, где ведьма ножи прячет, да только ни мужской руке, ни звериной лапе с замком не совладать. Только женская рука его открыть сможет. А теперь утешься да за работу берись ― день-то к вечеру клонится, вот-вот роса вечерняя выпадет, а там и знахарка вернется.

Поставил седой волк лапы Илинке на колени, да слизнул слезы языком, как верный пес.

Возвратилась ведьма с полной корзиной трав, а Илинка у печки хлопочет.

― Вовремя вы домой явились, матушка, вот-вот свежие хлебцы поспеют!

Огляделась знахарка по сторонам ― кувшинчик на месте стоит, да ягоды в миске лежат, седой волк под лавкой лежит, позевывает спросонок.

― Не случилось ли чего, дитятко, пока меня не было?

― Не случилось, матушка, будьте покойны, ― ответила Илинка, да стала по одному хлебцы вынимать, ― садитесь скорее за стол, отдохните с дороги да поешьте.

Поужинали они да спать легли ― знахарка на печке, Илинка на лавке. Как перевалило за полночь, заглянула в окошко луна, так и волк седой глаза открыл, пихнул мордой Илинку в бок ― просыпайся, поднимайся!

Проснулась Илинка, а волк ее за собой поманил, вывел в сенцы, да стал лапой по половицам стучать ― тук-тук, тук-тук! Все доски одинаково скрипят, а одна иначе отозвалась.

― Вот, ― сказал волк, ― здесь вход в подпол, чародейским словом запертый.

Взялась Илинка за половицу, подняла ― и открылся ей вход в подпол. Спустилась туда девушка, поглядела вокруг ― а на одной из стен ножей висит видимо-невидимо, и больших, и малых, как у сарачина в сокровищнице. Сняла Илинка один нож, выбралась тихонечко, да ушла в лес. Отошла подальше от избы, отыскала старый пенек, воткнула в него нож, и тут же из лесу выбежал бурый волк, перепрыгнул через тот пенек, перекинулся через тот нож, обратился в солдата бородатого.

Поклонился солдат Илинке:

― Спасибо тебе, добрая девушка, избавила ты меня от шубы волчьей, от доли горькой.

Сказал так ― и скрылся в ночном лесу.

Забрала Илинка нож да вернулась скорее в избу, пока знахарка не проснулась. Спустилась в подпол тихо, как мышка, повесила на место нож зачарованный, а затем легла на лавку, положила под голову руку, да так и проспала до самого рассвета.

А поутру встала спозаранок, принялась по дому хлопотать. Проснулась знахарка, спустилась с печки, Илинка и спрашивает:

― Как спалось вам, матушка?

― Ох и славно спалось мне, дитятко, в тепле да в сытости!

Поняла Илинка ― ничего не заметила знахарка, ничего не услышала.

Стала она с тех пор по одному ножи из подпола вынимать, уносила в лес и втыкала в старый пень, и каждую ночь по одному человеку обратно превращалось, и много их было всяких ― и старый, и молодой, и с усами, и с бородой, и торговый, и лихой, и здоровый, и хромой, и цыган, и христианин, и монах, и крестьянин, и всякий Илинке в пояс кланялся за то, что от шкуры волчьей избавила.

Все ножи девушка перебрала, всем заколдованным помогла, одного лишь найти осталось, кому свободы пока не досталось ― никак Илинке не удавалось отыскать нож, что седого волка в доме держал. Видно, носила его знахарка с собой, травы колдовские срезала ― да только как тот нож с ее пояса снять?

Думала Илинка, думала, так ничего и не придумала. А тут и знахарка неладное почуяла, и сказала как-то вечером:

― Что-то песен волчьих давно не слыхать, что-то следов звериных давно не видать!

― Время такое, матушка, ― ответила Илинка, сидя за ткацким станком, ― лето-то в самую силу вошло, солнце высоко поднимается, ярко светит, ручьи-речки иссушает, всякий зверь дальше в лес уходит, водопой ищет. Пастухи-то в такую пору стада отгоняют на дальние луга, а за овцами и козами и волки уходят. День пройдет, другой пройдет, возвратятся волки в лес, снова песни петь будут.

― Ты тогда, дитятко, не ходи в лес, ― говорит знахарка, ― нет в чаще волков, некому за порядком глядеть, может нагрянуть в чащу лихой человек да тебя обидеть. Буду я сама за травами ходить, а ты за домом присматривай.

Ничего не сказала на это Илинка, а сама-то и призадумалась, как же добыть ей нож зачарованный?

Думала девушка всю ночь, на одном боку полежала-подумала, на другом, а как стало светать, заглянула она под лавку и говорит:

― Спишь ли, Штефан?

― Не сплю, Илинка.

― Слышишь ли, Штефан?

― Слышу, Илинка.

― Налови спозаранок мышек полевых да мне принеси. Да смотри, чтобы знахарка не видела.

Показалось с утра солнышко, убежал седой волк в лес, наловил мышек целую дюжину, запустила их Илинка в кладовую, и стали мышки травы сушеные грызть-лущить, теплое гнездышко вить, мышат выводить.

День прошел, другой прошел, задумала знахарка зелье сварить, поставила горшочек, развела огонь, утешай-траву бросила, успокой-траву бросила, а третьей, засыпай-травы, не хватило. Заглянула знахарка в кладовую и нашла там мышиное гнездышко.

― Ох, ― говорит, ― беда-то какая, засушила я трав, а их мыши как есть перепортили! Придется заново в лес идти, заново травы собирать, да поскорее, пока зелье не закипело.

А Илинка-то, пока знахарка в кладовую глядела, утащила из-под горшочка уголек, да в башмак его подбросила. Зашипел уголек, сжег подошву на самой пяточке.

Стала знахарка башмаки надевать, а в одном дыра прожженная.

― Ох, беда-то какая, выпал уголек из печки, сжег мне башмак, придется босой в лес идти, по росе да по кочкам ноги мочить!

― Не ходите в лес, матушка, ― сказала Илинка, ― дайте мне ножик, наберу я засыпай-травы, пока зелье не закипело.

Что ж было делать знахарке? Зелье-то бурлит-кипит, ждать не велит, вот и дала она Илинке серпик, отправила в лес за травой. А Илинка дошла до березки да обратно вернулась:

― Затупился серпик, матушка, видно, на камешек налетел. Не сечет он засыпай-траву, только стебли портит.

А зелье бурлит-кипит, ждать не велит, вот-вот из горшка убежит. Дала знахарка Илинке ножницы, отправила в лес за травой. А Илинка дошла до сосенки и обратно вернулась:

― Затупились ножницы, матушка, видно, от сока травяного заржавели. Не стригут они засыпай-траву, только стебли портят.

А зелье бурлит-кипит, ждать не велит, совсем уж, почитай, готово.

Сняла знахарка с пояса нож заговоренный, отдала Илинке, да строго-настрого велела поторапливаться.

Побежала Илинка в лес, добралась до пенька, воткнула в него нож ― выскочил из кустов волк седой, перепрыгнул через пенек, перекинулся через нож, да обратился парнем пригожим ― сам молодой, а волос белый-седой.

Взял он Илинку за руки, поглядел на нее ласково:

― Спасибо тебе, Илинка, что от шкуры волчьей избавила. А теперь набери травы да обратно беги, заждалась уже знахарка ― как бы беды с тобой не вышло!

А Илинка и отвечает:

― Не бывать тому, чтобы ведьма и дальше людей губила, шерстью волчьей укрывала.

Набрала она засыпай-травы, а вместе с ней в пучок и других трав заплела, о которых от знахарки слышала. Вернулась Илинка в избу, а знахарка ее уж дожидается:

― Набрала ли травы целебной, дитятко?

― Набрала, матушка! ― ответила девушка, да весь пучок в котел и бросила. Забурлило зелье, задымило, вылетели из горшочка бесы, набросились на ведьму, схватили и уволокли к своему нечистому господину на поклон.

А Илинка со Штефаном вышли из лесу к людям, обвенчались и до самой старости прожили в счастье и согласии.