Плачущая куколка Петера Рабе

Глава 1.1

Тс-с!

Сядьте поудобнее и зажгите свечу…

От мрака она не спасёт, но отсрочит наступление тьмы. А там недалеко и до ночи. Вы слышите бряцанье железа? Не слушайте, нет, мои дорогие, не слушайте; Её шаг всё ближе, а Время холодно и безжалостно. Закройте дверь поплотнее и навострите уши.

Я расскажу вам о юности и её печальной находке.

***

В одном городке близ Дерматта жил мальчик по имени Петер.

Был он в меру возраста дерзок и шаловлив и отличался кипучей силой, которую направлял не туда. Но таковы уж все мальчишки! А натворив дел, шёл он с повинной к учителю и после, засучив рукава, исправлял, где набедокурил и напроказил.

— Что из тебя выйдет, Петер! — вздыхала мать.

А отец, не тратя слов, тянулся к ремню — грубому рабочему ремню с кованой пряжкой. Но на полпути хмурился и отходил, не ударив.

Бедно жила семья Рабе. Однако и в бочке дёгтя есть капля счастья. Младшие братья Петера умерли во младенчестве, но осталась сестрёнка, белокурая Лизхен, и родители любили её больше жизни.

Да и как не любить?

Завитой волосок,

тонкий-звонкий голосок,

длинные реснички –

это Лизхен, птичка!

«Жаворонок», — называл её Петер. Он тоже души не чаял в малышке. А та отвечала ему беззаветной любовью, и любо-дорого было слышать, как перекликаются дети после игры в снежки или жмурки, перемазанные и мокрые с головы до пят, причём Лизхен сидела на закорках у брата и правила, дёргая его за уши и заливаясь смехом, как золотой колокольчик.

Возвращаясь из школы, Петер делал крюк, чтобы нарвать Лизхен самых красивых цветов. А то и стащить яблок в саду старого Фритцля. Ох и доставалось ему порой! Но добытые с боем яблоки вдвое слаще. И даже втрое — когда глазки сестры загорались как звёзды; в такие минуты Петер чувствовал, что может горы свернуть.

Однажды по дороге домой решил Петер пойти необычным путём.

«Вдруг да найду что-то забавное? — так рассудил он. — Яблоки хороши, да Лизхен-то их уже отведала. Цветы красивы, да что в них проку? Вот бы отыскать диковину, какой белый свет не видывал!»

Так оно и вышло.

***

Прямо за ратушной площадью Марктплац начиналась тропинка — узкая, неприметная. Туда-то Петер и шагнул.

И сразу влез в огромную паутину!

— Ах ты чёрт! — ругнулся он, щелчками сбивая с куртки липкие комья — остатки роскошных тенет, и их хозяина — жирного паука-крестовика, раздувшегося от мушиной крови, как монах-пропойца. — Ну и пакость! Уж не повернуть ли?

И чуть только сказал, раздался плач.

Айя, ойя,

ты где?

Твоё сердце

в беде…

— Что это? — нахмурился Петер.

В тревоге вломился он в заросли шиповника. Исцарапав руки, раздвинул ветви.

Ничего.

Значит, показалось. Досадливо шмыгнув носом, он уже повернулся, намереваясь идти дальше, как вдруг заметил то, что издавало эти странные звуки.

Тряпичную куколку.

Это была самая странная игрушка из всех, что он когда-либо видел. Белая, сшитая по-видимому, из больничной марли. Решетка ткани туго обвивала узкое девичье тельце и узелок головы, измятый словно бы нарочно — так, что в изломах угадывались намётки скул и носа, очертания губ. Ручки и ножки жалостно свисали по сторонам, но когда Петер тронул их пальцем, затрепетали, как крылья бабочки.

Хрупкая вещь.

— Во как, — тихо проговорил Петер.

Он был озадачен.

Любопытство исследователя требовало: «Бери!» Может, и правда взять? У Лизхен мало игрушек. Только обтрёпанная и лысая Пуппи с подрисованными глазами да свистулька-корова, вырезанная отцом из липовой ветки. Скудный выбор, не разгуляешься. То-то малышка и баюкает всякую дрянь — то пёрышко, то пучок соломы, перевязанный куском ткани и фартучком на манер дирндля.

А впрочем… Кто знает, что таит в себе эта вещица. Вдруг она была украдена, и где-то плачет-заливается девчушка, как две капли воды похожая на сестрёнку.

Нет-нет, не стоит её поднимать!

Порешив на том, сунул Петер руки в карманы и совсем уж изготовился дать обратный ход, как вдруг услышал тоненький голос:

Айя, ойя,

возьми,

меня к сердцу

прижми.

Куколка жалобно всхлипнула, и Петер вздрогнул от жалости. Он поспешно нагнулся и накрыл ладонью неровно дышащий марлевый свиток.

Ай, до чего же острым оказалось прикосновение! Точно ледяной шип впился в грудь, проникая до сердца.

— Возьми меня, милый, — шепнула куколка.

И поцеловала его.

***

Настал вечер.

Вся семья собралась к ужину. Только Петера не было.

— Где он шляется, этот мальчишка? — в сердцах воскликнула мать.

Она доставала тарелки, а Лизхен относила их к столу, расставляя так, чтобы цветы на ободке смотрели в одну сторону. Отец сидел у камина и курил трубку. Он ничего не сказал, лишь сурово свёл брови, и лицо его было тёмным и грозным, под стать тучам, что уже застлали небо гибельной пеленой.

Хлопнула дверь.

— Братец! — обрадовалась Лизхен.

И осеклась.

В комнату вошёл Петер — но в каком виде! Школьная куртка в репьях, волосы спутаны, руки до локтей перемазаны глиной, на коленях — грязные пятна.

— Бог мой! — ахнула фрау Рабе. — Где ты был, сын? С кем подрался?

Ответом ей было молчание.

Все сели за стол, и отец прочитал молитву. Лизхен шёпотом повторяла за ним, а сама косилась на брата, тревожась за него своим малым сердечком. Ах, до чего бледен был Петер! А уж грязен — точно вылез прямиком из свинарника. Боком умостившись на стул, он ничего не ел, лишь сжимал кулаки, так что фрау Рабе долго смотрела ему в лицо, а потом спросила:

— В чём дело, сын? Или еда тебе не по нраву?

— Еда, — буркнул Петер. — Да разве это еда? Хлеб да картошка!

— По доходам и расход. Ведь мы небогаты.

— Оно и видно. А где-то едят мясо.

— Где-то и в кулак свистят, — возразил отец.

Он пристально смотрел на сына, и малютка Лизхен сжалась. Ей показалось, что небо сейчас рухнет на землю, так тяжёл был гнев отца — даже часы тикнули пару раз и вдруг замолкли; дом окутала мёртвая тишина.

Петер отпил из кружки и скривился.

— Кислятина! А ведь где-то пьют сидр и вино.

— Что ж, где-то и пьют.

— Но не у нас?

— Заработаем денег — будут пить и у нас.

— Есть и получше способы.

— Это какие?

— Война, — сказал Петер.

И пошатнулся от оплеухи. Тяжёл родительский гнев, а рука — и того тяжелее.

— Пошёл вон! — тихо сказал отец. — Скудоумный паршивец!

Лизхен вскрикнула, увидев, как сжался кулак брата. Заскрипел Петер зубами, но промолчал. Лишь побледнел смертно и отложил вилку, звякнув зубцами о край.

А наутро исчез.

1.2

Ничто на свете не пропадает бесследно.

Отыскался и Петер.

Порыскав где-то в ночи, устроился он к мяснику Блютеру — подмастерьем. Утром ни свет ни заря мыл полы и колоду, резал птицу, чистил до блеска нож, крюки и прочие инструменты. А потом, наскоро смыв с ладоней склизкую грязь, стремглав бежал в школу, где нет-нет, да получал розог за опоздание и за дерзость.

А дерзил он теперь часто и много.

Седого как лунь учителя Гаука называл он не иначе как «дряхлым ослом», а фрау Куббе, учительницу правописания — «пучеглазой жабой». И остальным доставалось не меньше. Даже школьные хулиганы мало-помалу стали бояться Петера, а отличники да любимчики прекратили наушничать и старались укрыться под партой, когда он проходил мимо. Даже весельчак Ганно, проказник и бывший товарищ, отходил в уголок и косился со страхом, заметив на стуле висящую куртку с плохо замытыми кровавыми пятнами.

Все отвернулись от Петера.

Только Лизхен, малютка Лизхен, тосковала о брате. День за днём стояла она у дороги, высматривая прохожих. И если кто из мальчишек нёс букет колокольчиков или спелое яблоко, ах, как билось её сердечко!

Уж не ты ли братец мой?

Поспеши скорей домой!

Вспоминая и любя,

кроха Лизбет ждёт тебя.

«Вы не видели братца?» — теребила она прохожих. И услышав «нет», печально отходила обратно к калитке.

Но однажды случилось иное.

Стоял тёплый ласковый вечер. Лизхен полила цветы и устроилась под кустом шиповника. И вдруг, маленькая и незаметная, услышала разговор сорванцов-мальчишек, что брели домой из школы, обрывая попутно с ограды листья и ягоды.

— У-у, и зверь, этот Рабе! — возбуждённо воскликнул один. — Зыркает как волчара, того и гляди вцепится в горло. У-у, до чего зол! Сломал Венцелю нос… Бургомистр сказал, что его исключат из школы. Выкинут прочь как дурное семя…

— Тихо! — шикнул другой. — Разве не видел? Там он, торчит на задах, у колодца под старым дубом. Сидит и бормочет под нос. Видать, совсем башкой тронулся…

Встрепенулась Лизхен, прижала к груди кулачок. И едва затихла мальчишечья гоготня, выскочила из калитки и побежала к колодцу.

Долог оказался путь до старого дуба.

Но вот впереди завиднелся сад Бехтенгартен. Печально, с тихим и скорбным шелестом смыкались ветви над чёрным зевом колодца. Из-под мшистых камней сочилась вода — прямо под узловатый корень дряхлого дерева, облепленного, словно опухолью, губчатой плотью трутовика.

Петер был там.

Он сидел на траве, прислонившись лопатками к каменной кладке. Вначале Лизхен увидела лишь макушку, торчащую над колодцем — соломенный ёжик поседевших на солнце волос.

А потом услышала голос:

Айя, ойя,

беги!

Все на свете –

враги.

— Все-все? — переспросил Петер хрипло.

Он крепко сжимал в руке что-то острое и блестящее, как будто нож — или иконку? — и обращался к ней с мольбой и затаённой надеждой.

— Даже учитель? Даже товарищи в школе?.. Даже… отец?

— Все, — подтвердил голосок.

Нет ни дома,

ни стен,

только пепел

и тлен…

Звонкий и пронзительно-жалобный — он вонзался в мозг как струна. Но струна ледяная, от которой живые сердца покрывались изморозью.

— Все, — тихо повторил Петер. — Неужели и мама?

— И она, милый Петер. Все твои друзья и родные. Никому ты не свой, никому не дорог. Только я никогда не брошу тебя.

— Только ты… И моя добрая Лизхен.

— Только я.

Из груди мальчика вырвался такой тяжёлый, отчаянный вздох, что Лизхен вздрогнула. Душа ее наполнилась жалостью.

В тот момент в саду Бехтенгартен раздалось хоровое пение. Это свободолюбивые бурши праздновали «День Дурака» по следам «книжного всесожжения».

Петер дёрнулся, словно вырывая себя из сна. Вскочил на ноги и двинулся на шум и трели губной гармошки — посмотреть, а может, ввязаться в драку. Одним прыжком Лизхен выскочила из укрытия. Подбежала к вещи — что это? статуэтка? оружие? свиток из тряпок? — и со всей силы пришлёпнула её раскрытой ладонью, как зловредного комара:

— Вот тебе, лгунья! Будешь знать, как дурить братца!

В тот же миг её и саму словно ударило обухом. Раскалённый от ярости Петер в полном остервенении крикнул:

— Не тронь! Моё!

Упала Лизхен на землю, и висок ее окрасился алым. И вознесённая рука брата вдруг бессильно застыла в воздухе — понял Петер, что натворил.

А поняв, испустил стон, схватил куколку и был таков.

Глава 2.1

Все города мира похожи один на другой, но встречаются между ними и те, которые ни на что не похожи.

Например, Альтенвальд.

В смутные времена он восстал против кайзера — и единственный из всех уцелел. Говорят, сам Das Ende, бесстрастный Доктор Зима, заворожённый причудливым хитросплетением улиц, изменил прежним привычкам. Заложив бомбу под Ратушу и выпустив кишки бургомистру, решил он гульнуть напоследок по Альтенштрассе. И, конечно, увлёкся: опрокинул маас имбирного пива, собрал поцелуи местных красоток, задумчиво хмыкнул… А затем деактивировал таймер и исчез, не сказав «прощай», не сказав «до свидания».

С тех пор время остановилось.

Бомба и доныне ждёт своего часа в подвале. Но без рокового «тик-так» ни один мирный дом не будет разрушен. Ни одна слезинка не упадёт с ресницы ребёнка. Никто из нас не будет взвешен, исчислен и проклят, никто, я вам обещаю, никто!..

А впрочем…

Это всё философия.

***

С утра спозаранок Петер вошёл в Альтенвальд.

Город уже не спал.

Электронное время, как его ни выкручивай, — фальшивое время. Если на горизонте розовеет заря, не спеши расчёсывать волосы: ты ещё не оторвал себя от подушки. Мысль никогда не спит, но бесцельно блуждает по кругу, пытаясь схватить за хвост и вчерашний, и завтрашний день.

Шатаясь от горя, брёл Петер по памятной Альтенштрассе.

Вокруг него, позванивая, летели расписные трамваи. Чёрные моторрад-снегоциклы с рычанием прыгали меж сугробов, а рядом царило красное лето, жестокое лето.

Были здесь и летучие своды, и тёмные лестницы. И извилистые запасные ходы, уводящие вдаль от освещённых кварталов. Древняя часть города, покорившая ледяное сердце Зимы, обходилась без стали и технологий: весёлые краснощёкие дети играли здесь в салки и выручалки, их коньки — «цуг-цванг!» — высекали искры из прозрачного льда.

Пряничные домики хлопали ставнями, из труб струился прозрачный дымок. Вдалеке новостройки поднимали к небу свои колоссальные графитные башни, и выныривающие из-за них скелеты подъёмных кранов едва не доставали до облаков.

А облака, чтоб вы знали, связаны и обмётаны нитью из самой мягчайшей шерсти. Да и всё здесь не то, из чего сделано. Любовь из сахара, ненависть из пластмассы. В библиотечном музее выставлен печатный станок, книги пишут тролли и роботы. Куда ни взгляни — всюду кишит какая-то пестроцветная, неразумная жизнь.

Созерцать её весьма интересно.

Но опасно.

Ведь рисуя лист, сам рискуешь стать деревом; не случайно владелец кунсткамеры, задвигая кассу за шкафчик с окостеневшими редкостями, делает театральную паузу, объявляя: «Осторожно, вот модель человека…»

Долго бродил Петер по городу.

К вечеру обошёл все районы: от весёлой площади Митте до угрюмого Фридрихсдамма. Посмотрел и зверинец, и цирк, и иные диковины. Но глаз его не был зорок: душа стонала от скорби, а натруженные ноги и стопы — от смертельной усталости.

Где бы присесть?

Где приклонить голову?

Он никого не знал и его не знали.

И чем дольше брёл он, чем сильнее он уставал, тем явственнее читался в глазах прохожих несмываемый отцовский упрёк, а боль от пощёчины язвила память сильнее душевной раны.

— Что же мне делать? — тихо спросил Петер.

И куколка сказала ему.

***

Прошёл день, а может быть, час.

Всё дальше и дальше удалялся Петер от центра. Неба было уже не видать, только сизая хмарь, затянувшая горизонт. И пейзажи кругом одичали и сделались холоднее: мёрзлая грязь комьями липла к подошвам, бурьян протягивал свои сухие и ломкие ветки, словно хотел уцепить за куртку и немного попридержать.

«Уж не повернуть ли мне?» — всерьёз задумался Петер.

И стоило ему об этом подумать, как впереди раздался крик. А затем и хохот. Облезлый сарай впереди имел жестяную табличку «Бункер-бар», и внутри царило веселье.

— Уходи! — крикнула молодая служанка-кельнерша, высовываясь из кустов. Лиф у нее был разорван, и девичьи пальцы тщетно пытались сцепить края одежды, превращенной в лохмотья. — Эй, эй ты! Уходи отсюда скорей, — крикнула она опять, заливаясь слезами. — Разве не видишь: в город прорвались волки.

— Волки?

— Солдаты! Да не просто, а те — с масками вместо лиц! Бессмертная стая. Не понял? Ну и не надо. Просто беги прочь, дурачок деревенский!..

«Дурачок»! Жгучий стыд словно кипятком оплеснул. Сразу вспомнился отец, и его пощёчина, и брезгливость, с которой он обронил: «Вон, скудоумный…»

— Вот и отличненько, — процедил Петер и шагнул к двери. — Этого мне и надо!

Айя, ойя…

Внутри было темно.

Когда гость вошёл, все разговаривали, но хлопнула дверь — и стало тихо, как в бочке.

Ни шороха, ни дыхания.

— Кто здесь? — прозвучал насмешливый голос.

Вспыхнула лампа.

В её жарком, неровном свете Петер увидел того, кто задал вопрос. И тех, кто стоял за ним, подпирая дощатые стены — тени на чёрном, яркие блёстки глаз и белые зубы. Юноша вздрогнул. Сгрудившись кучей, эти люди и впрямь напоминали зверей.

— Подойди, — скомандовал предводитель.

Он был молод, широкоплеч и высок, одет в кожу и затянут ремнями, как бывалый охотник. На его плече висел карабин, а на поясе — узкий нож с крюком для свежевания дичи.

«Волки» — плакала девица-разносчица. Разве может зверь быть охотником? Однако, заглянув главарю в лицо, примороженный к месту ледяным прищуром яростно сверкающих глаз, Петер понял, что может.

Вполне.

— Вы гвардия кайзера? — шепотом спросил он щупленького солдата, который казался чуть менее опасным, чем остальные.

Тот отрицательно мотнул головой:

— «Кайзера»? Бери-ка выше, дружок! Мы рабочий отряд самого трудяги Das Ende. Мастера чистовой отделки. Зачищаем всё, что криво напилено да худо сколочено. Так что ты, малой, считай, завернул по адресу!

Кто-то фыркнул.

Петер попятился. Только в этот миг он окончательно понял, куда угодил. И что хуже — выбраться из этой ловушки уже не удастся.

Потому что время — бесповоротно.

— Меня зовут Франц, — представился тот, кто стоял впереди. — Но они зовут меня «мой капитан». Ты будешь тоже.

— Я?

— Ну, ты же пришёл стать новобранцем? Я вижу по дорожкам слёз на твоих щеках. По слезам и по голоду.

— Я ничего не ел со вчерашнего дня, — признался Петер. Внутри колыхнулся гнев, едкая горечь заполнила рот. — Они не дали мне есть.

— Это поправимо, — сказал молодой капитан, щёлкнув зубами по-волчьи. И солдаты вокруг него засмеялись.

— Кто ты, дружок?

— Петер… Петер Рабе.

— Хорошее имя, — усмехнулся Франц. — И парень ты дерзкий, значит, будешь хорошо убивать.

— Разве убивать хорошо? — поразился Петер.

— А ты спроси у своей куколки, — подмигнул ему капитан.

Петер спросил.

И куколка сказала ему.

2.2

Тс-с!

Вы это слышите?

Давайте-ка проверим дверные засовы! Ставни тоже лучше проверить, пока совсем не стемнело, и мир не исчез, сменившись мёрзлым безмолвием арктической ночи. «Тик-так», — щёлкает стрелка. Её стук отмеряет пределы жизни. Ведь время — это пространство, забытое и бесхозное, и не всякий поверит, что за проживание в нём нужно платить.

А впрочем…

С того вечера в Альтенвальде никто больше не видел блудного Петера. Родные, возможно, искали, а может, и нет, а городу было не до того: тушили пожар. «Бункер-бар» полыхнул так, что утянул за собой сразу несколько злачных районов. А там по цепочке пошло-поехало. На окраинах начались волнения, следом заштормило ремесленный люд, в Гёттенберге повесили церковного старосту, в Лимме торговцы погромили ряды чужаков, Розендорф в ответ пошёл войною на Лимм, соседний гау Вюрцхоф вспомнил про спорный надел в Розендорфе… Хох-хох! Всё что криво напилено да худо сколочено — отправится в печь!

Три электронных года всё это — вся торфяная мурья — потихоньку прела, тлела да шаяла.

А на четвёртый год вконец разгулялась.

***

Ш-ш-с-с…

Ветер свищет по опустевшим улицам, гонит вихревую позёмку. Ш-ш-ш… Что с-с-случилось в округе Кройцен? Что проис-с-сходит в Дерматте? Шс-с-с… Оху… Ох уж эта провинс-с-с-ция…

Что за страш-шное ш-шипящ-щее с-с-слово?

Воссссстание!

Ледяная трещина расколола сонные земли — от общинно-сытого Хакенкройца до беднейшего Липпенталя. Ледяная сечь, смерч, смерть, круговерть и винтовое скольжение.

Белой смертью веяло с берега незамерзающей Рейны. Затаился и городок близ Дерматта. Тихо пришли гвардейцы кайзера и так же тихо ушли, только лаковый хром фуражек и подковки сапог торчали из обледевших навозных куч по обочинам.

Вслед за гвардейцами подкатили умные боевые машины — и завязли в метельном крошеве.

А уже затем явились ремонтники.

Бедно жила семья Рабе, но и бедной жизни приходит конец.

Как только на окраине защёлкали выстрелы, робкие люди поспешили залезть в погреба. Экономные припрятали драгоценности. Безрассудные достали ружья и косы.

Мудрые же поступили иначе.

Увязав в узелок нужный домашний скарб, Рабе, их соседи, учитель и пастор сообща двинулись к лесу — переждать напасть. Но на полпути встал перед ними световой столп. «Знамение!» — воскликнул пастор. Он упал на колени, и многие сделали то же.

Многие, но не все.

— Остерегитесь, друзья! — закричал Рабе.

Он первым почуял подвох. И первым упал, сраженный картечью в живот, и не сразу умер, но плевался чёрным и корчился, пока зимний солдат с окаменевшим лицом не всадил ему избавительную пулю в затылок.

— Танцуют все! — объявил Франц, выступая из снежного вихря.

Его глаза сияли, как ледяные сапфиры.

Вслед за ним из вертящейся карусели один за другим выступили остальные солдаты. А последним из строя вышагнул самый юный и мертвенно-бледный — наш потерянный странник Петер.

При виде отца, лежащего скорченным на горячем снегу, лицо юноши подёрнулось скорбью. Но она быстро растаяла, и пальцы сжались на карабине, словно когти хищной птицы. «Айя, ойя», — пела куколка, её медный звенящий голос пронизывал разреженный воздух, и грудь Петера надувалась, как сияющий шар, пока он не почувствовал себя лёгким и не засмеялся от счастья.

— Молодец! — похвалил его Франц.

И сам себе удивился.

Ибо здесь, в этот неожиданный час, посреди братоубийственной бойни впервые обрёл он то, что доступно не каждому и подчас выглядит глупо, а порой так и вовсе самоубийственно, но без чего не воскреснуть — то, что составляет основу нашей иссякающей временности…

Истинно человеческий дар — радоваться счастью другого.

***

Так что же это?

Значит ли, что драка окончена?

Ах, если бы! Этак мы договоримся и до того, что волк учит волчонка, поддаваясь таинственной силе родительской хрупкости. И если уж прицельно-цельному Францу знакомы дорожки слёз на щеках, то, право же, я не знаю, не знаю… я просто не знаю, что с этим делать.

А впрочем…

Я, знаете ли, не сказочник.

***

Деловито, со скучливой ухваткой опытных мясников, ледяные солдаты прикололи мужчин. А потом взялись за детей и женщин.

Но Петер не видел.

Он стоял, вцепившись закостенелыми пальцами в приклад ружья, и медленно ворочал глазами, словно заводная кукла на старых часах.

Он не видел, как мечутся тени на покрасневшем снегу.

Как какой-то белоухий зайчонок сигает в сугроб и вылетает оттуда, окутанный взрывом мучнистой пыли. Как бежит зигзагом, но не спасается дичь: не пиф! не паф! — пока матери закрывают головки младенцев драным подолом…

Распахивалось и горело небо — рваными клочьями — он ничего не видел: как тошнотной вонючей охлопью лезет вата из растурканной телогреи.

Как на застывший в ужасе мир — на сонные колыбели, прилавки, сады и пашни, на погребицы, откуда раньше тянуло лишь мышами, сквозняком да чёртовой плесенью, — падает охристо-жирный химический пепел — и заражает всё, к чему прикасается.

Он не видел…

…как плавилась кожа,

…как горели амбары,

…как протяжно, мучительно кричала над мужем овдовевшая до времени Хельга Рабе. И как, охнув, завалилась набок, дёрнулась — и с подстанывающим хрипом затихла, судорожно вывернув шею, будто в последний раз пытаясь напиться света…

Айя, ойя,

ты где?

Петер здесь.

Он не видит.

И мы тоже — ничего не увидели.

2.3

— Дочищайте тут, — потребовал Франц.

Он был раздражён.

Пламя распространилось сверх меры, и начало пожирать лес — тонкую и звонкую плоть сосёнок, дрожащую в вихревых потоках разогретого воздуха. Пробегая мимо с охапкой валежника, плюгавый солдат — его звали Мориц — игриво ткнул Петера кулаком:

— Заснул, дурик? Гля! Прямо как в сказке…

­­– А?

Петер опомнился. Неверящими глазами он смотрел на взрытую пустошь на месте лесной поляны. Что здесь случилось? Откуда взялись противопехотные мины? Какая сила так страшно перелопатила землю, что на ней не осталось живого места? Какое-то волшебство? Почему ноздри набиты золой, а воздух чёрен от пепла? И что за великан выкорчевал вековые деревья?

— Это я называю «зачистка», — хихикнул Мориц. — Кстати, о сказке…

— Отлезь от него! — приказал Франц и, повернувшись к Петеру, спросил уже мягче: — Что, дружок. Твоя куколка больше не плачет?

Нет, куколка больше не плакала.

Она пела.

Её трубный голос бился в сердечной коробке: тр-рук-тр-р-рум-тук! В мышцы и сухожилия вплелись бинтовые ленты; звон, лепет и шёпот проникали в потаённые уголки тела. «Милый», — пела куколка, — «знаю», — шептала куколка; расписные звёзды из марципана оседали на воротник, а небо было чёрным как никогда.

— Это отец, — равнодушно сказал Петер, трогая окровавленный свёрток носком сапога.

— Угу, — кивнул Франц.

— А это мать.

— Да.

— А это…

Он нагнулся, и вздрогнул, когда лежащая у костра девочка открыла глаза.

— Братец, — шепнула Лизхен.

***

Говорят, есть миг между сном и пробуждением, когда всё возможно. Дух захватывает от головокружительной радости!

Точно так же был ошарашен и Петер.

Распахнутыми глазами смотрел он на сестру и не мог насмотреться. Неужели это её милое личико? Её губы и волосы? Её руки? Она дышит? Да, это правда — это, в самом деле, она. Вон и шрам на виске — побелел и стал неприметен, но главное — о, моя Лизбетхен, сестрица, милая, ты жива!..

« Айя!» — вскрикнула куколка.

Но Петеру было не до неё.

С удвоенной — зверо-человеческой — силой он принатужился, поднял ставшую невесомой сестрёнку, что доверчиво прижалась к его жёсткой суконной куртке, обвёл взглядом остолбеневших товарищей и…

побежал!

***

Мориц среагировал первым:

— Э-эй, дурень… — заголосил он. — Куда? Хальт, дубина!..

— Взять! — прорычал Франц.

И вся стая ломанулась в погоню.

Айя, ойя,

скорей,

загони и

убей!

Ещё никогда в жизни Петер не бегал так быстро.

Его ноги — каждый мускул и каждая клетка — превратились в звенящее колесо. Фотоны неслись за ним по пятам как прыгучие шарики, и даже скорость света была вынуждена признать своё поражение, не говоря уже о скорости звука, которая в тот же наномиг подала в отставку.

— Петер-р-р! Стой!

Ну да, как же! Вытаращив от натуги глаза, он летел, пробивая грудью любые преграды — пламя, ветер, кору, булыжники… Если куколка пела, то он не слышал и этого. Если плакала — то перезвоните позже, здесь дует…

Он прыгал через овраги и чувствовал себя огромным, быстрым и сильным… До тех пор, пока обернувшись, не увидел…

…что его догоняют.

Первый закон охоты гласит: даже самого быстроногого можно взять измором.

Охотники окружали.

Куда бы ни метнулся Петер, везде, как по волшебству, — хвать да глядь! — возникали признаки озверелости. Вспыхивали дома. Из кустов выскакивали солдатские куртки. Грязно-леопардовый цвет пятнал пожухлую зелень, а сумрачный блеск ружейной смазки был виден без цейссовского бинокля.

— Я боюсь, братец! — Лизхен вздрогнула и плотнее прижалась к нему, когда пули градом засвистели над головой.

— Я тоже боюсь, — признал Петер.

Ведь второй закон охоты суров:

Даже если волк и был раньше товарищем, убегая — он превращается в дичь!

***

Долго ли коротко длилась погоня — никто не скажет.

Электронное время — пустотное время. За полсотни секунд тени повыскакивали изо всех щелей, чтобы напиться жизни. В своей неиссякающей жажде они объединились с солдатами, и вся эта кипучая, броненосная сель… вся эта смертоносная, ракето-ядерная, палео- и нео-, техно- и псевдо-логичная шушера хлынула в долину под Дерматтом — и мгновенно расползлась по всем континентам.

Ох и худо пришлось бы Петеру, если бы, на его счастье не подняли они такой гвалт, такой гомон и гогот, что шум донёсся до самой изнанки мира, где и был наконец услышан.

Вначале мигнуло Солнце.

А потом…

— ЧТО ЗА ЩЕНЯЧЬЯ ВОЗНЯ?

Космос икнул и свернулся.

— Уй-ё! — обморочно выдохнул Мориц, пеплом осыпаясь в штаны. — Тебе объясняться, мой капитан!..

А Франц словно остолбенел.

Но не исчез.

Выпрямив спину и побледнев от усилия, он шевельнул губами и слабо улыбнулся, собираясь с мыслями. Мучительно подбирая слова… Ведь любое создание — человек или зверь, камень или даже растение — оказавшись перед лицом das Ende, с невероятной ясностью, до последней секунды жаждет лишь одного:

Всё объяснить.

***

А что же Петер, спросите вы?

А вот что.

Он бежал и бежал, прижимая к груди сестренку, пока солнце не опустилось за край. Он бежал бы и дальше, но едва последний закатный луч подсветил кроны деревьев, как Петер ощутил, что руки сестры слабеют.

— Что с тобой, родная? — в испуге спросил он.

Но Лизхен молчала.

Её голова запрокинулась. Лицо покрыла смертная бледность. С ужасом Петер заметил, что его ладони влажны. Видимо, злая пуля ужалила девочку в спину, и теперь кровь вытекала, а с ней — и жизнь его милой сестрицы.

— Айя, ойя, — серебряным голоском зазвенела куколка. — Ну вот, ты и свободен!

— Свободен? — переспросил Петер, как будто не понимая. И внезапно будто молния прошила его, озарив сознанием горькой непоправимости. — Да на что мне такая свобода?

Бросившись на колени, он безуспешно пытался разбудить Лизхен. А солнце садилось ниже, и чёрная лужа ширилась, натекая из раны, которая выглядела такой крошечной… О, если б можно было её заткнуть!

«Да у меня же есть!» — решительно рванув куртку, он схватил извивающееся нечто и, не слушая писка — крик, визг, взметнувшийся по спирали, оглушительный теньк лопнувших струн… — располосовал на бинтовые полосы… дёрнул, отдирая от сердечной ткани, нервов, мышц, сухожилий, и перемотал течь крепким жгутом, остановив истечение крови.

— Ах! — вздохнула Лизхен, выплывая из смертного сна.

— Ах! — вскрикнул Петер.

Жгучая боль пронзила его тело наскозь.

Он успел уловить, как исчезает шерсть, глубоко внедрившаяся под уже заросший младенческий родничок. Услышал пистолетный выстрел суставов. Треск ломающихся костей. Спину свело, он выгнулся и опять заорал, но крик прозвучал странно — резко и хрипло, будто скрежет железа по камню.

Алый пузырь качнулся и лопнул, обрызгав гору клюквенным соком. Петер дёрнул лопатками. Что-то, щёлкнув, разрезало воздух у него за спиной. Последним агональным рывком он запрокинул к небу ставшую лёгкой голову:

— Крха-а-а!

Расправил крылья и полетел…

Глава 3. Эпилог

(Тихо, милый… Тихо… не плачь…)

— Что? И всё?

— Ну да.

— Нет! Это несправедливо!

— Как сказать…

— Да хоть как. Просто возьми и скажи!

— Просто?.. Далеко-далеко, в одной далёкой галак…

— Дедушка!

— Ладно… Ладно…

***

В это самое время, в каком-то горном ущелье меж тенистых отрогов Альгойских Альп одна зверовидная, но в целом довольно бойкая и работоспособная группа трудолюбиво полировала царапины, оставшиеся после вразумительной трёпки.

Затирать ушибы и сколы — дело чрезвычайно скучное, поэтому не вызывает сомнения, что кое-кто отвлекался — выпить пивца, сыгрануть в картишки…

Или взглянуть в полевой бинокль.

— Ну и мерзость! — восхитился Мориц.

К биноклю тут же выстроилась очередь.

Тс-с…

Прошла одна секунда.

Другая…

Тре…

Ай! Ой!..

— Мне кажется, или сейчас кто-то должен воскреснуть? — предположил один из солдат. Опомнился и добавил: — Мой капитан.

— Да-да, — скептически отозвался Франц.

Его глаза пристально наблюдали за небом. Когда прищуренный взгляд выцепил чёрную точку, он вскинул на плечо карабин, прицелился…

Но так и не выстрелил.

Коротко усмехнулся, лёг на камни и расслабился, позволяя себе почувствовать спиной и затылком — замирающий детский крик, печаль, одиночество… — сплетенье корней и всё земное изножие — изрытое, терпкое, отдающее глубинной влагой и холодом, летящее вниз и обратно в отражении облаков, в их воздушной трепетной синеве, на которой волей киномеханика будет выставлена (но не сейчас, прошу, ещё не сейчас!..) литерная точка истончения плёнки —

DAS ENDE