Пилякальнис

Глава 1

Случилось это в июле, когда трава стоит по пояс и воздух пышет зноем. Миколас, а для своих просто Микас — пас деревенское стадо недалеко от старого Пилякальниса*. Этот холм литовцы издавна называли замковым: на его ровной вершине когда-то стоял деревянный замок, а у подножия, меж корней старых дубов, темнели тайные лазы и пещерки, о которых ходила недобрая молва.

С Микасом были двое других пастухов — толстый Юргис и вечно смеющийся Пранас. Они сидели в тени старого дуба и лениво перебрасывались словами, отмахиваясь от надоедливых жужжащих слепней.

— Слышь, Микас, — начал Пранас, подкидывая соломенную шляпу и ловя её на лету. — Говорят, твой отец за ночь постарел у этого холма, а после всех отваживал: «Не ходите туда». Что там с ним стряслось?

Микас помедлил. Ему не хотелось говорить об этом: он стыдился, вспоминая прозвище отца — Седой Кестутис, — и не понимал его страха перед Пилякальнисом. Но Пранас смотрел выжидающе, а Юргис уже подался вперёд, навострив уши.

— Мать рассказывала, — нехотя начал Микас, — что он ушёл туда в полночь, а вернулся под утро — весь седой. Три дня не мог вымолвить ни слова. А когда заговорил, сказал только: «Там такое, что и мёртвого состарит». С тех пор обходил это место стороной. А вы ведь знаете — мой отец был кузнецом, не из пугливых. Он и медведя в лесу не боялся, а тут… — Он тяжело вздохнул, не договорив.

— И всё? — спросил Пранас.

— Всё. Что там с ним случилось — я не знаю.

Пранас присвистнул и перестал кидать шляпу. Юргис поёжился и почесал затылок.

— А вот ещё поговаривают, — продолжил Юргис, — если кинуть шапку в чёрный лаз Пилякальниса, то ночью придёт королевна и отдаст её, полную золота. Врут, конечно.

— Почему же врут? — тихо спросил Микас.

— А потому, что ни у кого не вышло! Даже попасть в лаз не смогли! Мой старший брат тоже пробовал — кинул, а шапка будто в воздухе пропала. Он до утра просидел у холма, ждал королевну — так никто и не пришёл. А наутро облазил все кусты вокруг — будто и не было шапки. Мать потом его хворостиной отстегала за эту шапку. С тех пор он и близко к тому лазу не суётся.

Пастухи засмеялись. Только Микас не смеялся. Он смотрел на холм. Странное дело: сегодня тот казался ему не просто насыпью, а живым существом. Микас знал, что с противоположной стороны холм обрывался крутым склоном. Там, где трава уступала место каменистой осыпи, уходившей в поросший ольхой овраг, чернел узкий глубокий лаз.

Микас вскочил и проворно забрался на холм.

— Парни, сюда! — крикнул он и призывно махнул рукой.

Пранас и запыхавшийся Юргис поднялись следом.

— Этот лаз? — Микас указал на овраг с чернеющей дырой.

— Этот, — кивнул Юргис.

— А ну давайте, кто туда шапку забросит?! — выпалил Микас.

Юргис попятился:

— Нет уж, я свою шапку берегу. Мать уши оторвёт, если я её потеряю.

А Пранас, прижав свою шляпу к груди, выпалил:

— Ты спятил? Туда и подойти-то не с руки! В тот лаз и птица не всякая залетит, а ты шапкой хочешь попасть!

Микас уже и сам не рад был своей затее, но слово прозвучало — не хотелось прослыть болтуном и трусом. Он снял шапку — картуз с засаленным козырьком, размахнулся что было сил и бросил. Шапка взмыла вверх, сделала дугу, и вдруг странный порыв ветра подхватил её, закружил и затянул прямо в чёрный зев лаза.

Над Пилякальнисом повисла тишина. Потом изнутри донёсся короткий, но ясный звон — будто монета упала на каменный пол. Потрясённый Микас оцепенел. Пранас с Юргисом переглянулись.

— Ну вот, — выдохнул Юргис. — Приехали. Теперь ты без шапки.

Микас вздрогнул, словно очнулся, и пожал плечами:

— И без шапки проживу.

Хотя на душе у него стало пусто — это была шапка отца, который умер в прошлом году.

Вскоре Пранас и Юргис стали собираться — пора было гнать стадо в деревню на дойку.

— Ну что, идёшь? — крикнул Пранас.

Микас хотел ответить, что идёт, но слова застряли в горле. Он смотрел на чёрное отверстие лаза, и его будто что-то держало. Наконец он выговорил — медленно, будто через силу:

— Я… я побуду ещё… Проверю, может, шапка где-то рядом упала.

— Искать будешь? — хмыкнул Пранас и махнул рукой. — Дело твоё.

Юргис почесал затылок и сказал:

— Ладно. Скажем матери, что Пранас ногу подвернул, а ты остался вместо него в ночное коней пасти.

Пранас удивлённо покосился на Юргиса, но промолчал.

Пересмеиваясь и лихо щёлкая кнутами, пастухи погнали стадо в деревню.

Микас с трудом спустился по крутому склону, ободрав руки и лицо о колючие ветви шиповника и разбив колени об острые камни. Он осмотрел лаз со всех сторон. Заглянул вглубь — лаз был такой тесный, что и не всякий зверь пролезет. Он присел на плоский валун у входа и задумался. Что делать дальше — не знал. Уходить? Остаться? Возвращаться без шапки не хотелось.

Микас вспомнил руки отца. Мозолистые, покрытые шрамами от работы в кузне. Он мальчишкой любил смотреть на эти руки. Они умели всё: держать молот, месить хлеб, гладить по голове. Вспомнил тот день, когда выковал свою первую подкову. В тот же день отец подарил ему шапку — свой картуз. Похлопал по плечу и сказал: «Носи. Работа всегда с наградой рядом». И засмеялся — раскатисто, на всю кузню.

Ночь пролетела незаметно. И только когда небо на востоке начало бледнеть, он вдруг услышал голос. Голос доносился из глубины лаза, нежный, как звон овечьего колокольчика вдали, но отчётливый, наполненный такой грустью, что у Микаса сжалось сердце.

— Не печалься, парень. Шапка твоя цела. Но я не могу её вернуть просто так. На этом холме вековое проклятие. Чёрный колдун, которого мой отец прогнал со двора, навёл на замок порчу — все мои люди обратились в жаб и лягушек, а я стала мерзким чудовищем. Если ты согласишься помочь, я верну шапку.

— А что я должен сделать? — спросил Микас, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Сегодня, ровно в полночь, приходи снова. Войди в лаз. Там тебя ждут три испытания. Если пройдёшь их — освободишь меня и всех, кто томится вместе со мной. Если ошибёшься — навсегда сгинешь в подземелье. Решайся.

Микас помедлил с ответом. Он представил, как придёт домой без шапки, как расстроится мать и как будут насмехаться парни. Да и нельзя оставлять людей Пилякальниса в беде. И хотя слова отца — «Не ходите туда» — всё ещё звенели в ушах, он отогнал страх и сказал:

— Ладно. Я приду.

Домой он вернулся усталый и хмурый. Мать встретила его на пороге.

— А где шапка? Потерял?

— Не потерял, мама. Положил в торбу, чтобы не слетела. — Микас отвёл глаза. — Мам, я сегодня опять в ночное ухожу. Пранас ногу подвернул, попросил коней его попасти. Заплатит немного.

Мать прищурилась, хотела выпалить что-то резкое, но сдержалась. Перевела дух и покачала головой:

— Пранас-то? Ну, бывает… Юргис приходил — знаю про Пранаса. Только гляди, врёшь ты, Микас. Я чую.

Она хотела ещё что-то сказать, но вздохнула и махнула рукой.

— Иди поешь. Отоспишься. А вечером — что ж, иди, раз надо.

Есть Микасу не хотелось. Он прилёг на лавку, глядя в потолок, и пролежал так, пока солнце не начало клониться к лесу.

Когда он встал, мать суетилась у стола. Она сложила в узелок свежую краюху чёрного хлеба и головку подсушенного творожного сыра с тмином. А потом, помедлив, достала с божницы маленькую иконку и завернула её в тряпицу.

— Это святой Миколас**, твой заступник. Он защитит.

— Мам, я ж не на войну, — попробовал отшутиться Микас.

Потом всё же взял протянутую матерью иконку и спрятал в карман рубахи.

— И смотри мне, к Пилякальнису не приближайся, — строго добавила мать.

Микас не ответил. Он поцеловал её в щёку, забрал узелок с едой и вышел. Вслед ему донеслось:

— Врёшь ведь… Смотри, иконку-то не потеряй!

Микас на миг остановился — рука сама собой нырнула в карман, где лежала тряпица. Он облегчённо вздохнул и шагнул в темноту — не оборачиваясь.

Луна ещё не взошла, но звёзды сияли так ярко, что дорога была видна. Пилякальнис чернел на фоне неба, как огромный зуб. Ни ветерка. Трава не шевелилась. Даже сверчки замолчали.

Он спустился к лазу, сел на камень и стал ждать. Когда над холмом показалась бледная, чуть красноватая луна, снизу раздался низкий утробный гул. Камни заворочались, и глубокий лаз распахнулся. Теперь это была не узкая дыра, а высокая арка, сложенная из грубо тёсаных камней. За аркой горели свечи, и свет от них был холодный, голубоватый, неживой. Микас замер, прислушиваясь к нарастающему гулу, потом нащупал в кармане иконку, и по пальцам прошла тёплая успокаивающая волна. Он перекрестился и шагнул внутрь.

Едва Микас зашёл под арку, гул стих, и свечи мигнули. Он стоял в подземелье, уходящем вглубь холма. Стены из дикого камня были покрыты плесенью, а сквозь расщелины проросли корни — они тянулись по кладке, как старые жилы, и казалось, будто сам холм пронизан ими насквозь. Пахло сыростью: мокрым камнем и затхлой землёй. Впереди он заметил дубовую дверь с железной ручкой в виде витого тяжёлого кольца. Микас потянул за кольцо — дверь неожиданно легко распахнулась, даже петли не заскрипели.

Первая комната оказалась чуланом — тесным, но удивительно опрятным. Вдоль стен стояли старые мётлы, грабли с обломанными зубьями, плетёные корзины, сложенные одна в другую. На стене висел ржавый серп и связка сухих трав, давно потерявших запах. В углу, на перевёрнутой корзине, сидела лягушка — ярко-зелёная, с золотыми крапинками, будто кто-то брызнул на неё солнечным светом. Глаза у неё были чёрные, блестящие, и в них плескалась такая тоска, что Микас невольно опустил взгляд.

— Подойди, — пропищала лягушка тонким, печальным голосом. — Во мне душа, заточённая колдуном. Поцелуй меня — и я освобожусь. А в награду получишь то, без чего не пройти дальше.

— Что же это? — спросил Микас.

— Увидишь.

Микас поморщился, но пересилил себя, нагнулся и поцеловал холодную макушку. Лягушка исчезла, и в комнате раздался облегчённый вздох. На том месте, где она сидела, появился меч — старый, тяжёлый, с красным камнем в навершии.

Невидимый голос прошептал:

— Спасибо, добрый человек. Этим мечом ты разрубишь замок на двери второй комнаты. Но помни: сталь крепка, но нема, и только имя, сокрытое в клинке, даст ей волшебную силу, что поможет в трудный час.

Микас поднял меч, и тот лёг в ладонь удобно, будто был сделан для него. Он двинулся по подземному ходу. Вторая дверь ждала его — тяжёлая, окованная железом, с огромным висячим замком, проржавевшим намертво.

— Ну-ка! — Микас размахнулся и ударил со всей силы. Клинок звякнул, высек сноп искр, но замок даже не качнулся.

Он попробовал ещё раз — бесполезно. От досады опустил меч и тут заметил у самой гарды знакомое клеймо: наковальня и молот — точно такое же отец ставил на каждое своё изделие. А рядом, на лезвии, была выгравирована одна буква — «К».

Отец всегда говорил, что вещи, сделанные для себя, он подписывал первой буквой имени. Значит, этот меч он ковал для себя, и имя владельца — Кестутис.

Микас выдохнул и произнёс вслух:

— Кестутис.

Замок жалобно лязгнул и разлетелся на две половинки. Дверь сама собой распахнулась.

— Отец… — прошептал Микас и переступил порог.

Вторая комната оказалась просторной кладовой. Вдоль стен стояли глиняные кувшины — многие разбиты, осколки валялись на полу. В углу лежали мешки с зерном, прорванные и изгрызенные мышами; из дыр сыпалась золотистая труха. На деревянном стеллаже — несколько засохших, как камень, головок сыра. В свете железного фонаря, висевшего на крюке, плясали дрожащие тени.

На полу, на разорванном мешке, лежала жаба — размером с кошку, тёмно-бурая, вся в пупырышках, с плотно закрытыми глазами.

Микас остановился, глядя на неё. Сердце ёкнуло. Он медленно опустился на колено и кончиками пальцев осторожно коснулся её спины. Кожа была холодная, шершавая. Он отдёрнул руку, замер, борясь с отвращением.

— Не бойся, — прохрипела жаба, не открывая глаз. — Во мне тоже душа. Поцелуй меня — и я подарю тебе то, что спасёт тебя в третьей комнате.

— Что это за дар? — спросил Микас, чувствуя, как от страха немеют ноги.

— Увидишь. Целуй скорее, сил моих нет ждать.

Микас сглотнул и взял в ладони тяжёлое тело жабы. Потом сжал зубы, поднёс к лицу и поцеловал её в лоб.

Раздался гулкий раскатистый звон — будто под землёй ударили в колокол. Жаба исчезла, а на её месте остались два одинаковых янтарных ожерелья — солнечные камни, нанизанные на льняную нить.

Голос духа прозвучал строже и настойчивее:

— Слушай внимательно. В третьей комнате ты увидишь жабу-чудовище — королевну Расу в своём последнем обличье. Одно из этих ожерелий — знак чистоты, оно снимет проклятие. Другое — просто красивая безделушка. Если наденешь ложное на чудовище — умрёшь на месте. Если выберешь настоящее — королевна станет человеком. Но я не знаю, какое из них истинное. Выбирай сам.

Микас замер. Сердце забилось, как перепуганная птица в клетке. Два ожерелья лежали перед ним, и нельзя было ошибиться. Он прикоснулся к первому — камни оказались холодными, как речная галька зимой. Микас отдёрнул руку. Потом дотронулся до второго — и по кончикам пальцев пробежало едва заметное тепло. Такое же, какое он чувствовал у входа в подземелье, когда впервые сжал в кармане мамину иконку.

Микас вспомнил: иконка была тёплой. Живой. Значит, и настоящее ожерелье должно быть тёплым.

— Это, — сказал он твёрдо и взял то, что грело ладонь.

Холодное ожерелье тут же погасло, рассыпалось в серый пепел, а в настоящем камни ярко вспыхнули и засияли медовым светом.

Микас поблагодарил духа, поднял ожерелье, будто согретое материнской рукой, — и отправился в третью комнату.

Третья комната оказалась огромным залом. Высоко под потолком висели кованые светильники — часть погасла, остальные горели тускло, неровно. Вдоль стен, под толстым слоем пыли, лежали обломки мебели, ржавые канделябры и осколки зеркал в тяжёлых рамах. По стенам сновали пауки и мокрицы, в пугающей тишине слышался лишь сухой шорох их ног.

Посередине, на каменном возвышении, лежало чудовище — жаба размером с тёлочку, чёрная, будто спекшаяся в огне, с радужными наростами на спине, жёлтыми клыками и красными глазами с белёсыми прожилками. Рядом с ней темнел разрушенный дубовый трон — опрокинутый на бок, с истлевшей бархатной обивкой и сломанной позолоченной спинкой.

— Ну что, смельчак? — пророкотала жаба. — Хочешь поцеловать? Даже не мечтай — ты умрёшь!

На лбу у Микаса выступил холодный пот, мысли путались. Он уже хотел развернуться и бежать без оглядки из этого жуткого места, но почувствовал, как нагрелась иконка в кармане, и сразу вспомнил наказ духа. Он поднял ожерелье над головой и шагнул вперёд. Жаба затаилась. Глаза её полыхнули красным. Она уставилась на Микаса, словно хотела прожечь его взглядом.

Пересилив страх, Микас сделал ещё шаг. Жаба зашипела, напряглась, обнажив огромные клыки. В тот же миг нога Микаса скользнула по влажному мху, пробивающемуся между каменными плитами. Он покачнулся и упал. Сердце забилось глухо и часто. В голове зашумело, будто камни посыпались в пропасть — это конец!

Жаба уже готовилась к прыжку, разевая бездонную пасть. Время будто остановилось для Микаса. Собрав волю в кулак, он вскочил, выхватил меч и ударил чудовище в бок. Клинок не пробил толстую кожу жабы, но отшвырнул её прочь — сталь показала свою силу. Грузное тело жабы впечаталось в останки дубового трона, и Микас, не давая ей опомниться, набросил ожерелье на уродливую голову.

Камни вспыхнули ярким светом. Ослеплённая жаба затрясла головой, зашипела и застыла на месте. Иконка в кармане стала горячей — будто кто-то шепнул: «Теперь целуй».

Микас обхватил чёрную склизкую морду, зажмурился, задержал дыхание, чтобы не чувствовать мерзкого смрада, и поцеловал.

Звон разорвал тишину. Микаса оглушило, он зажал уши и осел, а когда поднялся, жабы уже не было.

Вместо неё на каменном возвышении сидела девушка с длинной русой косой и искрящимися голубыми глазами. На ней было белое платье, расшитое васильками, а на шее сияло янтарное ожерелье. Голос её был тем самым, что впервые позвал его из лаза:

— Спасибо тебе, Микас. Ты спас меня и моих людей — поборол страх, доверился наказам. Мать дала тебе защиту святого Миколаса: без неё ты мог ошибиться. Меч и ожерелье открыли путь, а иконка сохранила рассудок.

Она помолчала, вглядываясь в его лицо. Что-то в нём — упрямый подбородок, линия скул — показалось ей знакомым.

— Ты сын того человека, что приходил много лет назад?

Микас кивнул.

— Он вернулся седым и три дня не говорил. Что ты с ним сделала?

Раса покачала головой.

— Я не желала ему зла. Он прошёл все испытания, добрался до меня. Но в последний миг, когда наклонялся надеть ожерелье, руки дрогнули. Оно упало. Я сорвалась — колдовство не дало мне остановиться. Он едва вырвался, потеряв в схватке меч, а поседел и онемел от ужаса.

Она помедлила.

— Он приходил ещё раз. Но подземелье не впустило его.

Микас опустил голову.

— Отец никогда не рассказывал об этом.

— Он не мог смириться с тем, что не справился. Но ты довёл до конца то, что он не осилил.

Микас поднял глаза.

— Я просто хотел вернуть шапку.

Раса улыбнулась — светло и печально.

— Ты вернул отцу честь. Меч твой по праву, а шапку найдёшь у входа.

Слова Расы легли на сердце тяжело, но светло — будто он всю жизнь ждал их, сам не зная об этом. Он хотел что-то ответить, но голос не слушался.

И тут Пилякальнис содрогнулся. Каменные стены осели, открывая небо. На вершине холма вырос замок — настоящий замок с башнями, бойницами, железными воротами и флюгером. Отовсюду выходили мужчины, женщины, дети и старики. Их было больше сотни. Ещё миг назад — жабы, лягушки, ужи, пауки, мокрицы и даже шмель. А теперь — люди. Они улыбались, кланялись, но сквозь их одежды и лица проступали очертания стен.

— Так вы… не настоящие? — спросил Микас.

— Мы настоящие, — ответила Раса. — Но принадлежим этому холму. Замок затерялся между миром живых и миром мёртвых. Наши настоящие тела истлели сто лет назад. Мы — души, которым вернули человеческий облик. Пока светит луна, мы можем быть собой. Но на рассвете мы исчезнем до следующей ночи.

— Значит, ты не сможешь уйти со мной в деревню? — спросил Микас.

Раса печально улыбнулась и коснулась янтарного ожерелья.

— Могла бы, — она обвела взглядом толпу, застывшую в ожидании. — Ожерелье открыло мне дорогу в мир живых. Но я не могу бросить их. И ещё. Микас… Раз в год, в этот самый день, я буду подниматься на вершину Пилякальниса. Ты придёшь?

Микас задумался. Потом кивнул.

— Приду.

— Я буду ждать. А сейчас ступай. И не забудь забрать шапку.

— За ней и приходил, — хмыкнул Микас.

Он выбрался из Пилякальниса уже перед рассветом. Отцовскую шапку нашёл у входа, в ней лежал одинокий медяк. Микас улыбнулся, вытащил медяк и закинул его в карман — что ж, пригодится.

И тут до него донёсся смех — лёгкий, как звон ручья, — а следом и голос Расы:

— Молодец, что не выбросил. Когда вернёшься в следующий раз — брось медяк в лаз, я услышу и поднимусь на вершину.

Голос смолк. Микас обернулся — но на холме никого не было. Потом поднял шапку, и она в тот же миг налилась тяжестью: сверху со звоном в неё посыпались старинные золотые монеты. Микас ахнул. Стало быть, люди не врали! Он едва удержал шапку в руках, подхватил покрепче, поправил меч за спиной и побрёл в деревню.

Домой вернулся уже при солнце. Мать увидела меч, шапку с золотом, всплеснула руками, потом заплакала.

— Ах ты, вражина! Говорил — ногу подвернул, коней караулить!.. Я ведь знала, что ты на Пилякальнис собрался. Иконку-то не потерял?

— Не потерял, мама, — Микас достал из кармана тряпицу, развернул её и протянул матери иконку.

— Горячая, — удивилась она и перекрестилась. — Святой Миколас сам за тебя заступался.

Она вернула иконку Микасу и только теперь заметила меч.

— А это что за железяка?

Микас повернул меч и провёл пальцем по букве «К» у гарды.

На лице матери промелькнуло узнавание и боль:

— Меч Кестутиса…

— Он дважды спас меня сегодня — сначала открыл путь, а потом защитил от чудовища.

Мать покачала головой, смахнула набежавшую слезу и обняла сына. Потом отстранилась, вытерла глаза и, кивнув на шапку, спросила:

— А золото? Откуда золото?

— Долго рассказывать.

Мать внимательно посмотрела на него, но не стала допытываться.

— Главное, что живой. Шапку я почищу и на божницу положу, а золото в сундук припрячу.

Едва мать договорила, как за окном послышался топот — и в дом ввалились «хромой» Пранас с запыхавшимся Юргисом. Пранас протянул Микасу картуз — точь-в-точь такой же, как тот, что сгинул в лазе.

— На, — выпалил он. — Брат передал. Чтоб мать не ругалась.

Микас хмыкнул:

— Спасибо, уже без надобности. Свой вызволил. Отцовский.

А следом за пастухами набежали соседи — вся деревня слетелась, как растревоженный улей, узнав, что Микас вернулся.

И тогда Микас, устало вздохнув, начал рассказывать, как было — ничего не утаивая. Люди слушали затаив дыхание, а мать уже хлопотала у стола, потчевала всех чем бог послал — пирогами, что с вечера остались, молоком, хлебом. В избе было тепло и людно.

А когда Микас замолчал, мать положила перед собой отцовский меч и сказала негромко:

— Глядите. Славу в наш дом вернул.

Золото Микас потратил на новый дом, купил коней, коров, построил кузню для деревни. Он не женился на королевне, а взял в жены простую деревенскую девушку. У них родилось трое детей. Жил честно, работал справно, любил жену и ребятишек.

Но каждую годовщину — в ту самую ночь, когда он полез в лаз за отцовской шапкой, — он приходил к Пилякальнису. Перед уходом Микас клал в карман позеленевший от времени медяк, надевал ту самую шапку, доставал с божницы иконку, завёрнутую в тряпицу, и прятал её за пазуху. И каждый раз, застёгивая рубаху, он слышал мамин голос: «Иконку-то взял?» — и, прижимая руку к сердцу, шептал: «Взял, мама. Взял». Потом шёл к холму, кидал монетку в лаз и поднимался на вершину. Сначала там загорались голубоватые огни — робкие, как первые звёзды. Когда они разгорались ярче, в их свете проступали очертания замка: стены, башни, узкие бойницы.

На стену выходила Раса. Платье её струилось, как вода, волосы светились в голубоватом сиянии.

— Здравствуй, Микас.

— Здравствуй, Раса.

Она начинала рассказывать — о том, как в замке становится всё уютнее и краше, о танцах в большом зале, о придворном шуте, который когда-то был шмелём и до сих пор жужжит свои смешные песни, о сове, что поселилась на башне и каждый год выводит птенцов.

Микас слушал, и ему казалось, что он видит всё своими глазами. Потом он и сам делился с ней новостями о том, что происходило в его мире: о шалостях детей, о новой печи, о кузне, которая кормит полдеревни.

Иногда они подолгу молчали, глядя, как небо на востоке начинает светлеть. А как только голубоватые огни на вершине Пилякальниса бледнели, Раса возвращала Микасу медяк и прощалась. Микас провожал её взглядом, а когда она исчезала в призрачной дымке ещё долго стоял на вершине, глотая тяжёлый запах полыни, а затем отправлялся назад, к дому, где уже просыпались его дети.

Так и повелось: он живёт среди живых, она — среди теней. Но раз в год, в июльскую полночь, два мира сходятся у стен Пилякальниса.

Примечания

*Пиля́кальнис (лит. piliakalnis, от pilis — замок и kalnas — гора) — холм с укреплённым городищем или остатками древних фортификационных сооружений, характерный для балтийской археологической культуры.

**Святой Миколас (Николай Чудотворец) — в Литве его почитают как заступника детей и путников. Имя Микас — это сокращение от Миколаса, поэтому мать даёт сыну иконку именно его покровителя. По преданию, святой тайно помогал бедным и спасал невинных, за что его называют Чудотворцем.