Пианистка. Сказка о высокомерии

Белолап. Сказка о даре видеть

Жил на свете садовод, и был у него сад, в котором росли ягоды, яблоки и груши. Красивые, вкусные, а главное — их было много, все ветки были усыпаны плодами. Сладкий аромат доносился до калитки, и даже пчёлы кружились над деревьями дольше обычного.

Поставил садовод пугало, чтобы охранять урожай от птиц. Только вороны были умными и уже знали, что такое пугало. Всё склевали — ни одной ягодки не оставили.

Разъярённый садовод стал бегать за воронами, кричать, чтоб те урожай вернули, но чёрные птицы лишь крыльями махали и ехидно каркали.

— Да куда ж вы, разбойницы?! — махал руками садовод. — Это же мой заслуженный урожай!

Ворона на заборе склонила голову и будто усмехнулась: «А мы не читали, что он твой».

Побрёл расстроенный садовод к соседу — чай пить, на жизнь жаловаться. В воздухе витал запах свежесваренного чая и корицы.

— Что мне с садом теперь делать? — вздохнул садовод, опускаясь на стул. — Всё склевали, всё пропало!

Сосед помешивал чай, поправил очки и подмигнул:

— Ну, зато теперь знаешь, что вороны — отличные дегустаторы. Раз всё съели, значит, выросло что надо!

— Какой там «дегустаторы»?! Всё пусто!

— Почему же пусто? У тебя всё ещё есть кусты и деревья. Вон какие красавцы — прямо как на открытке!

— Мало! Я же сад держу не для того, чтобы там всё пустым стояло!

— А для чего? Чтобы с воронами воевать? Так они, гляжу, уже выиграли. Может, сдашься и передохнёшь?

— Нет! Хочу радоваться урожаю!

— Так радуйся деревьям. Они вон какие красивые, гордые. Или тебе обязательно надо, чтобы ветки ломились, а ты потом неделю это всё перерабатывал?

— Мне… мне просто надо, чтобы было.

— Понимаю, — уже серьёзнее сказал сосед. — Я тоже когда‑то всё мерил урожаем. А потом понял: главное — кто рядом, когда пьёшь чай на крыльце. Давай я тебе что‑нибудь посажу. Только учти: плоды будут через год.

— Не хочу сейчас! Хочу, чтобы у меня росло!

— Ну и расти. Только не переживай так, будто от этого мир зависит.

Сосед вошёл в сад и присвистнул:

— Ну и бардак! Ты что, соревновался, кто больше корзин навалит?

— Это не бардак, это… стратегический запас! — буркнул садовод.

— Стратегический запас чего? Старости и плесени? — сосед пнул носком ботинка дырявую корзину. От неё пахло старой лозой и дождём.

— Да как ты не понимаешь?! Эти корзины — память! Отец их плел… — вдруг вырвалось у садовода.

Сосед помолчал, потом положил руку ему на плечо:

— Вот именно. Память — это не корзины. Это то, что в сердце. А хлам только место занимает. Выброси их, продай лишние деревья. Освободи место для чего‑то нового.

Садовод заколебался:

— А вдруг это глупо — избавляться от старого?

— Давай проверим. Сначала выбросим хлам, потом посмотрим, что останется.

Пару недель спустя садовод избавился от ненужных вещей и продал лишние деревья. Места в саду стало больше, работы меньше, но что‑то всё равно не давало покоя.

Утром он сел на старую скамейку и прислушался. Впервые за много лет он услышал, как поют птицы, как шелестят листья на ветру. Воздух пахнул свежестью после ночного дождя, и садовод глубоко вдохнул.

Он взял старую лейку — ту самую, с которой отец учил его поливать цветы. Лейка казалась легче после починки, будто готова была служить новому назначению. Садовод провёл пальцем по свежей краске, улыбнулся и вышел в сад.

Поливал цветы у калитки и вдруг заметил, как капли блестят на лепестках — будто маленькие солнца. Он смотрел на это и улыбался.

Но тут же поймал себя на мысли: «А если дождь пойдёт — все цветы сгниют. Зачем я вообще трачу время на эти пустяки?»

— Смотри, Белолап, — сказал он щенку, который крутился рядом. — Вот это — красота. Не урожай, а просто красота. Видишь, как капля скатывается по листу? Словно жемчужина.

Белолап тявкнул и принялся гонять бабочку. Сначала садовод нахмурился: «Опять мешает!» — но потом рассмеялся, глядя, как щенок неуклюже прыгает за ней.

Подошёл к забору, к тому месту, где росли три дерева. Вспомнил, как отец стоял рядом, показывал, как правильно держать лейку: «Смотри, сынок, не торопись. Вода должна идти плавно, как дыхание». Садовод глубоко вдохнул, взял лейку и полил куст так же медленно, как учил отец. Тёплая кора дерева под ладонью будто напомнила ему эти слова.

Вечером, возвращаясь домой, он снова подумал: «Может, зря я всё это затеял? Надо было посадить ещё яблонь…»

На следующее утро садовод вышел в сад с намерением найти что‑то красивое. Белолап тут же потянул его к луже, где отражались деревья.

— Ну ладно, — усмехнулся садовод. — Показывай, что тут у нас.

Он наклонился, увидел своё отражение рядом с деревьями и улыбнулся. Прохлада земли успокаивала руки, когда он сажал новый цветок.

Днём он поймал себя на том, что начал считать, сколько яблок могло бы вырасти на пустых ветках. Но тут Белолап принёс ему цветок и положил у ног.

— Спасибо, неугомонный, — вздохнул садовод. — Ты прав. Пусть будет так.

Вечером он снова пошёл к соседу.

— Знаешь, — сказал садовод, наливая чай, — сегодня поливал куст и вдруг понял: я делаю это не ради ягод, а просто потому, что он живой.

— Вот и я так же, — улыбнулся сосед. — Когда внучка цветы собирает, я вижу, что сад даёт больше, чем урожай.

Новое утро началось с росы на лепестках. Садовод наклонился, вдохнул тонкий аромат поздних цветов — он напоминал ему варенье, которое варила мать, — сладкое, но не для продажи, а для семейных чаепитий. Тёплый ветерок шевелил волосы, напоминая о свободе.

Белолап вёл его к тенистому углу, где было прохладно, а вечером — к месту, где стрекотали сверчки. Садовод садился рядом со щенком, слушал звуки сада и улыбался.

Он опустился на колени, провёл пальцами по мягкой, тёплой земле — она была словно живое существо. Посадил ещё один цветок, присыпал землёй, похлопал ладонями. «Пусть растёт просто так, — подумал он. — Не для варенья, не для продажи. Просто чтобы было красиво».

Вечером они с соседом вышли на крыльцо. Сад вокруг оживал: утром — роса на лепестках, прохлада; днём — тени от деревьев, шёпот листьев; вечером — запах разогретой сосны, стрекотание сверчков.

— Раньше я думал, что сад должен мне что‑то давать, — сказал садовод. — Теперь я понял: я сам должен что‑то дать саду. Каждый день я буду сажать один цветок «для красоты», наблюдать за пчелой, слушать сверчков. И учить этому Белолапа.

Сосед кивнул:

— Значит, сад теперь не просто место для урожая. Он стал местом для жизни.

Садовод глубоко вдохнул, улыбнулся и подумал: «Всё, что мне нужно, уже здесь».

Потому что иногда самое важное в жизни — это не защитить урожай от птиц, а научиться радоваться тому, что у тебя уже есть. И дарить радость взамен.

Пианистка. Сказка о высокомерии

Училась в музыкальной школе талантливая пианистка Алина. Очень любила девочка музыку, оттого и давалось искусство легко. Сочиняла она пьесы и сонаты исполняла. Всё было прекрасно, пока не появилась в классе новенькая — Диана. Подошла к девочке учительница и указала на Алину. Сказала, что она лучшая в классе и с нее пример брать надобно. Послушалась Диана и стала подсматривать, как пальцы ставить лучше, как ноты гармоничнее звучат, как пред публикой лицо держать.

Увидела Алина, что Диана повторяет за ней и разозлилась. А как учительница вышла — вовсе хотела ударить девочке по пальцам крышкой пианино, да Диана вовремя руки убрать успела.

— Ты что делаешь? Убить меня хочешь? — испугалась Диана.

— А чего это ты, повторюша дядя Хрюша из помойного ведра, всё как я делаешь? — ехидно ухмыльнулась Алина.

— А это плохо? Ты же лучшая, я у тебя училась. Мне так Мария Ивановна сказала.

— А мне обидно вообще-то! — топнула ногой Алина. — Я не хочу, чтоб у меня воровали! Больше ты так не делаешь или я тебе пальцы отобью, поняла меня?

И стала Диана ставить пальцы криво, ноты наобум играть, а лицо кривить в гримасе, лишь бы не повторять за Алиной, лишь бы пальцев не лишиться. По лицу девочки стекали слезы, а сама она краснела от стыда и разочарования в себе. Такой позор — не то, чего она хотела. Не то, за чем в музыкальную школу пошла.

Смотрела Мария Ивановна весь концерт на кривляния Дианы, слушала ужасную какофонию, да за сердце хваталась. Была готова разрыдаться от обиды, стоя за кулисами. Как же так? Как же такая талантливая ученица перед публикой могла так опозорить учительницу и всю школу?

Прозвучала последнее «до» второй октавы. Никто в зале и не думал аплодировать несчастной пианистке. Она убежала за сцену, нашла укромный уголок и проплакала там несколько часов. Как ни пытались ее утешать одноклассники, как ни призывала к здравомыслию учительница, как ни подкупала подарками мама — Диана не хотела выходить из темного угла. Она понимала, что этот позор — конец ее музыкальной карьеры. И лишь одна Алина улыбалась.

«Так тебе и надо, повторюша! Это мои ноты и моя техника. Как ты вообще посмела этим пользоваться?!» — она была на седьмом небе от счастья, что теперь за ней некому будет повторять. Знала, что Диана после такого унижения убежит из школы, сверкая пятками.

На следующий день Диана пришла в школу с мамой документы забирать, села в кабинете с пианино и разрыдалась.

— Что случилось, Диана? — обеспокоено спросил мальчик со скрипкой.

— Диан, ты чего? — присоединилась девочка с нотной тетрадью.

— Ма… мама документы забирает. Я. Бо-больше не буду здесь учиться, — хлюпала носом Диана.

— Почему? Это всё из-за концерта?

— Да. Я опозорилась, Вова! Опозорилась!

— Брось ты это, первый раз же. Мало ли, разволновались или чувствовала себя плохо. Выступишь ещё раз и всё будет прекрасно, — утешала девочка с тетрадью.

— Не будет никаких шансов, Лиза! Я всё. Документы сейчас мама заберёт и уйду. Навсегда.

— А почему она решила резко документы забрать? — поинтересовался Вова.

— Из-за моей вчерашней истерики. А она ведь, — всхлипнула Диана. — Даже не знает, что это всё из-за Алины.

«Ах, из-за меня? Да ну! Сама виновата, что стала повторять за мной. Я что, разрешала тебе что ли? Вот теперь и расхлёбывай!» — уголки губ Дианы поползли вверх, но она вовремя заметила это и сделала серьезное лицо, пока истинную эмоцию никто не увидел.

— А она тут при чем?

— Так это она всё. Она пригрозила, что если я за ней повторять буду, то пальцы мне все переломает. Я испугалась и сделала то, что сделала. Вы и сами видели этот позор. Это было ужасно. А я ведь... Я ведь просто хотела учиться, хотела делать всё правильно, чтоб людям музыка нравилась...

— Алина, — крикнул Вова пианистке. — Иди-ка сюда!

— Чего тебе, очкастый? — нахмурилась она и подумала: «Опять сейчас начнет этот ботан лекции читать, как будто я его мнение спрашивала».

— А вот чего. Ты посмотри только, до чего Диану довела. Она теперь из-за тебя со школы уходит. Довольна теперь, звезда? — последнее слово прозвучало саркастично, с упрёком.

— А я тут при чем? Сама виновата. Нечего было за мной повторять.

— И что же она повторила? — села за пианино Лиза. — Вот это? — вытянула она пальцы и сыграла задорную мелодию, да такую, что танцевать захотелось.

— Да, это, — коротко бросила Алина, но в голове после возник ответ получше: «Пальцы бы хоть не так ставила! Постыдились бы, плагиаторка доморощенная!»

— И это тоже? — сыграл с улыбкой на скрипке Вова, а после поклонился.

— И это тоже. Повторюша она. И вы тоже. Как вы только посмели мой стиль копировать?! — не выдержала Алина. Лицо ее стало красным от злости. Казалось, что она вот-вот взорвется или закипит, как чайник.

— Да что мы такого сейчас сделали? — удивились ребята.

— А чего ты, Лизка, пальцы как я ставишь? А ты, Вовка, улыбаешься и кланяешься, как я? Что, своего-то стиля нет? Слабо придумать, а? — гневно махала руками Алина, будто стараясь казаться больше, устрашающим диким зверем, что вот-вот разорвет беззащитных кроликов. Но «кролики» вовсе не были так беззащитны, как хотелось бы разгневанной барышне.

— Потому, что это база. Всё пианисты должны пальцы так держать. Это основы, а не что-то уникальное, — возразила Лиза. — Ты бы уроки музыки почаще смотрела, авось и знала бы, что не одна такая.

— Да. А улыбаться и кланяться — это элементарная вежливость. Мне что, по-твоему стоять в кислой миной и от зрителей поклона ждать? Это так не работает, звезда ты наша. Уймись уже.

«Ах так? Да я вас... Я вас... Вот увидите, житья вам не дам».

— Да пошли вы, предатели! — крикнула Алина и гордо ушла, хлопнув дверью. Вова посмотрел ей вслед и покрутил пальцем у виска.

— Диан, не расстраивайся ты из-за нее. Она сама не понимает, что такое ее наработки, а что — всем известные и понятные вещи. Она и до тебя тут нос задирал до потолка. А всё потому, что хвалят все. Твердят, что талант у нее. Ага куда там. Талант корону на голову напяливать разве что, — рассмеялась Лиза.

— Да, точно. Она настолько боится конкуренции, что готова всех передавить на месте. Была тут до тебя одна девочка. Не выдержала такого и ушла, как и ты собираешься. Но разве можно просто бросать мечту только потому, что кому-то это выгодно? — поправил очки Вова.

— В каком смысле? — захлопал глазами Диана.

— А то ты не знаешь? Задумайся, а зачем она это делает? Потому, что хочет быть лучшей. А что делать, если кто-то может ее превзойти? Правильно — устранить проблему до того, как она станет проблемой. Иными словами — выгнать тебя из школы любой ценой.

— Вы правы, ребята. Я ее после такого видеть не хочу. Так подставила меня и рада. Какая же она…

«Ну, какая я? Давайте, скажите это!» — подслушивал под дверью Алина.

— Она несчастна, Диан, пойми, — села рядом Лиза.

— В каком это смысле?

— Сама посуди. Ей каждый день все твердят, что она лучшая и что все остальные её просто копируют. Они ж бездарности, одна Алина талантище. Вот и довели ее до того, что она возгордилась и решила, что все у нее разрешение спрашивать обязаны и насчёт пальцев, и насчёт поклонов, — закатила глаза Лиза, глядя на дверь. Знала, что прямо сейчас там стоит Алина и слушает всё, что о ней говорят.

— Но это маска. Образ, — вмешался Вова. — На самом деле Алина пуще смерти боится, что кто-то сделает лучше, чем она. А знаешь почему? Она понимает в глубине души, что если повторить за ней просто, то нет у нее никакого таланта на самом деле. Вот и тешит эго мыслями, что на всё ее царское разрешение надобно выпрашивать. На деле знает, что никому ее позволение и даром не сдалось, оттого и бесится.

— Да, жаль ее. Вместо того, чтобы правда что-то уникальное делать, она другим базовыми вещами пользоваться запрещает. А есть ли вообще что-то уникальное? — задумалась Диана.

— Нет. Нот всего семь, значит и все возможные варианты их сочетаний ограничены. Что-то обязательно повторится, никак без этого, — покачал головой Вова.

— Ребята, спасибо вам. Я не понимала ее и оттого боялась, но теперь и слушать ее «царские» запреты не хочу. Запрещает пусть себе.

— Как говорит моя мама: «Хочешь команды раздавать — заведи собаку и раздавай сколько угодно». Поняла, Алина? — крикнула Лиза и все засмеялись.

— Да, но я не собака я.

— Верно. Ты не собака, чтоб «важное» мнение какой-то выскочки слушать, — хихикнула Лиза. — Ты — человек, а значит у тебя и свое есть.

— И не собака, чтоб команды выполнять и благодарно хвостиком вилять, — поддержал Вова. — Хочет благодарности — пусть для начала что-то для этого сделает.

«Ах, вы! Вы!..» — не выдержала Алина. Ей было плевать на то, что ребята поддержали Диану, но не было плевать на то, что обсудить решили лично ее и в таком ключе. Алина думала, что все ее боятся, а значит уважают, значит и не станут сплетни собирать, а только нахваливать будут, но всё оказалось иначе.

— Дети, что здесь происходит? — вошла в кабинет директор. — Что за шум и почему Алина в коридоре плачет?

— Мы здесь с Дианой разговаривали. А про Алину в коридоре ничего не знаем, — пожала плечами Лиза.

— Ладно. Диана, ты уверена, что хочешь уйти из нашей школы? Может быть, всё таки попробуешь ещё недельку позаниматься? Я уверена, всё наладится.

Девочка посмотрела на друзей и с улыбкой произнесла:

— Да, вы правы. Я это сгоряча после выступления. Не подумала. Простите меня.

— Ничего. Всякое бывает. Если хочешь, можешь ходить после занятий к выпускному классу. Они тебя многому научат и так ты точно не будешь волноваться.

— С удовольствием! Спасибо вам огромное!

Через месяц Диана стала играть наравне с Алиной. Занятия с выпускниками несказанно помогли. Сама же Алина сидела в кафе с подругой, рисовавшей в блокноте пирожное, и недовольно хлебала кофе.

— Вот скажи мне, Света, почему меня никто не слушает? Почему все за мной повторяют? — гордо задрала она нос, как будто ждала того ответа, что заранее заготовила для подруги.

— А ты уверена, что ты ни за кем не повторять? — отвлеклась от наброска Света.

— Нет! — повысила голос Алина, когда всё пошло не по плану. — Я уж точно не повторяю. Всё я придумала, а они меня копируют.

— Смотри, — развернула она рисунок к подруге. — Видишь пирожное?

— Да.

— Это по-твоему уникально?

— Да, ты же не у кого-то срисовывал, а сама.

— И что же, теперь у меня каждый обязан спрашивать разрешения точно такие же пирожные рисовать? — теперь уже Света смотрела на Алину и ждала определенный ответ.

«Ты издеваешься что ли?! Что так смотришь, будто сама не знаешь?»

— Да, это же ты придумала.

От ответа у подруги пианистки сами по себе закатилась глаза. Она сделала глубокий вдох и попыталась объяснить снова, но уже прямо, а не намеками.

— Я так не думаю. Даже если кто-то будет рисовать точно такое же пирожное, точно так же не выйдет всё равно. Мы все разные и творим по-разному.

«И всё? Вот так просто?! И тебе ничуть не обидно, что твое творчество используют?!»

— Как ты можешь так спокойно относиться к воровству? — глаза Алины озарились яростью. Казалось, она была готова схватить со стола это проклятое пирожное и надеть Свете на голову, как шляпку судетской дамы восемнадцатого века.

— А как ты нарисуешь пирожное, если никогда его не видела? Как ты сыграешь хоть что-то, если не выучишь ноты, которые уже кто-то до тебя придумал? Алин, это не воровство. Это нормально. Успокойся, — жестикулировал подруга, прося пианистку сесть.

— И какая ты мне подруга после этого?

— Хорошая. Хотя бы потому, что правду говорю, а не подпитываю иллюзии, от которых ты сама же страдать будешь. Так боишься, что кто-то повторит твое творчество — развивай его так, чтоб никто физически не смог этого сделать, а не запрещай другим развиваться. Всем не запретишь. Только нервы потратишь, а сама на том же уровне останешься.

— Ничего ты не понимаешь. Знаешь что, да иди ты! Вот в инстаграме от тебя отпишусь и лайки заберу! Приятно тебе будет?

— Нет, приятно не будет, но ты у меня далеко не одна. Уйдешь ты — придут ещё пятеро. Кто-то подписывается, а кто-то и уходит. Ничего страшного, проживу и без твоих лайков.

— Тогда я... Я пост напишу, какая ты предательница, вот что! Поняла меня?

— Но так ты не мне подгадишь, а свое истинное лицо покажешь, в том числе и себе. Я думаю, люди умные. И без подсказок разберутся, — с большим трудом сдерживалась Света. Ей хотелось выйти из кафе прямо сейчас, тусклый огонек надежды на благоразумие Алины всё ещё горел, хоть теперь и мог затухнуть от любого неосторожного слова.

— А вот возьму и сделаю. Тебе назло, — достала телефон пианистка.

— Хочешь — делай. Останавливать не буду. Не маленькая, чтоб прыгать и выпрашивать что-то.

Света, поняв, что разговаривать бесполезно, положила блокнот в сумку, накинула пальто и вышла из кафе, а Алина так и осталась сидеть и смотреть ей вслед и писать гневный пост. Конечно, ее поддержали подписчики поначалу, но при более тесном общении все отворачивались, как один. Каждого она клеймила предателем, на каждого писала она полотно текста, каждого обвиняла в воровстве и малодушии. Со временем блог опустел. Остались в нем лишь родственники, которым было бы стыдно потом объясняться, и те, кто вовсе забыл о подписке. Так и осталась Алина в полном, но очень гордом одиночестве.