Песни Иволги

Сказка о том, как гончар Захар с Шурале говорил и что из этого вышло

Основой для этой сказки послужили сразу несколько пластов народного эпоса и поверий Поволжья. Во-первых, это татарские и башкирские предания о Шурале — лесном духе, щекочущем путников до смерти, которого можно одолеть только хитростью. Во-вторых, марийские легенды о «хозяине места» (Озаҥ), который оберегает священные рощи, но может и погубить человека, нарушившего древний договор. В-третьих, повсеместное на Волге почитание реки как живого женского существа — Волги-Матушки, у которой есть своя воля и своя память. Из этих трёх нитей и сплетён сюжет о том, как человеческое слово, страх и уважение встречаются с древней силой.

Сказка о том, как гончар Захар с Шурале говорил и что из этого вышло

В те давние времена, когда по Волге ещё плавали не пароходы, а расшивы с резными носами, а на Жигулёвских кручах водились звери, которых теперь и в книгах не сыскать, жил на высоком правом берегу гончар по имени Захар. Был он не стар, не молод, не богат, не беден, а главное — умел слышать то, чего другие не слышат. Случалось ему, сидя за гончарным кругом, различать в шёпоте мокрой глины тихую песню, и тогда выходили у него крынки да плошки лёгкие, звонкие, будто сами напевали что-то, когда их обжигали в печи.

Деревня, где жил Захар, стояла над Волгой, а сразу за околицей начинался лес. Лес тот был древний, тёмный, с оврагами глубокими, где и в полдень царил полумрак. Старики говорили, что в том лесу живёт Шурале. Не просто леший, каких везде много, а самый что ни на есть настоящий Хозяин чащи — длиннопалый, с телом, покрытым не то шерстью, не то мхом, с глазами, горящими как гнилушки, и с пальцами такими сильными, гибкими да длинными, что он мог заплести ими косу из трёх берёз или завязать в узел хвост лисе, пока та спит. Но главное — любил Шурале щекотать заплутавших путников до смерти. Зайдёт, бывало, человек в лес по грибы или по дрова, да засмотрится на красную шапку мухомора, а Шурале тут как тут — выскочит из-за коряги, засмеётся тоненько, и ну пальцами своими перебирать, пока несчастный не упадёт замертво со смехом на губах. Смехом страшным, не радостным.

Захар в этот лес ходил часто. Не из удали молодецкой, а по надобности. Там, на дне Лешачьего оврага, брал он особенную синюю глину. Из неё получалась самая звонкая посуда, и если налить в такую крынку молока, оно не скисало три дня. Каждый раз, спускаясь в овраг, Захар кланялся лесу и говорил такие слова :

— Не тронь меня, хозяин. Я к тебе без зла, по делу пришёл. Возьму малость глины и уйду.

И Шурале его не трогал. Может, чуял в гончаре родственную душу — ведь тот тоже работал с тем, что даёт земля, и тоже понимал язык неживого, становящегося живым. А может, просто ждал своего часа.

В тот год осень пришла ранняя. Волга налилась свинцом, небо нахмурилось, и по деревням пополз слух — неспокойно в лесу. Сначала пропала овца у мельника — ушла в лес и не вернулась. Потом двое парней, братьев, отправились резать орешник для удилищ и не пришли к ужину. Нашли их только на третьи сутки. Братья сидели на пне, бледные, трясущиеся, и всё твердили про «длинные пальцы» и «смех, смех, смех…» Тогда староста велел мужикам обходить лес стороной. Но Захар не мог обходить — глина-то ждала там в овраге.

И вот однажды, в серый предрассветный час, когда туман висел над Волгой такой густой, что не видно было другого берега, Захар взял заплечный мешок, короткую лопатку и отправился к Лешачьему оврагу. На душе у него было неспокойно. Он долго стоял на краю и слушал. Лес молчал, но молчал как-то слишком напряжённо, будто затаил дыхание перед грозой.

— Ну, была не была, — сказал себе Захар и начал спускаться по осыпающейся тропе.

Глина лежала на своём месте — плотная, маслянистая, синеватая. Захар опустился на колени, размял комок в пальцах и вдруг замер. Прямо перед ним, на влажной земле, отпечатался след. Не звериный, не человечий — длинный, узкий, с тремя суставами на каждом пальце. И след этот был совсем свежим.

— Здравствуй, хозяин, — сказал Захар, не оборачиваясь. — Вижу, ты рядом. Выходи уж, поговорим.

За спиной у него кто-то хихикнул. Смешок был тонкий, как ветер в бутылочном горлышке, и от него у Захара сами собой волосы на затылке зашевелились. Он медленно обернулся.

Напротив, на старом трухлявом пне, сидело существо. Ростом повыше человека, но какое-то всё угловатое, неправильное. Кожа его отливала зеленовато-серым, как лишайник на камне, а глаза действительно светились изнутри слабым жёлтым огнём. Но главное — пальцы. Они свисали с кистей рук, как плети, доставая почти до земли, и всё время двигались, перебирали воздух, будто играли на невидимых струнах.

— Поговорим ? — переспросил Шурале. Голос у него был скрипучий, но не злой. — Давно ко мне никто с разговором не приходил. Всё больше кричат да бегут. Бегут да кричат !

— А ты их не щекочи до смерти, может, и разговаривать бы стали, — спокойно ответил Захар, продолжая набивать мешок глиной.

Шурале наклонил голову набок, как любопытная птица.

— А что же мне с ними делать ? Я — лесной дух. Моя природа — играть. Я играю пальцами, они смеются. Разве плохо смеяться ?

— Смеяться хорошо, — согласился Захар. — Только твоя игра — со Смертью в паре. Ты бы придумал другую игру.

Шурале задумался. Он спрыгнул с пня, сделал круг вокруг гончара, и Захар почувствовал, как пальцы лешего только-только коснулись его шеи, но тут же отдёрнулись.

— Какую игру ? — прошептал ему лесной дух прямо над ухом.

Захар выпрямился, отряхнул колени и пристально посмотрел в светящиеся глаза лешего.

— А давай, — говорит, — в глину сыграем. Ты, я вижу, пальцами работать мастак. Слепи что-нибудь из этой синей глины. Да не просто слепи, а чтобы оно заговорило или запело, когда я его обожгу. Сделаешь такое — я себя до смерти защекотать разрешу. Не сделаешь — оставишь людей в покое на сто лет вперёд.

Глаза Шурале вспыхнули ярче. Никто никогда не предлагал ему игры, в которой он не знал бы исхода. Леший схватил ком глины своими невероятными пальцами и принялся мять, крутить, перебирать… Захар смотрел, затаив дыхание. Однако пальцы лесного духа двигались с такой скоростью, что уследить за ними было невозможно. Час проходил за часом. Солнце поднялось над Волгой, туман рассеялся, а Шурале всё лепил и лепил, даже высунув от усердия длинный серый язык.

Наконец он протянул Захару своё творение.

Это оказалась — свистулька. Маленькая глиняная птичка с отверстиями по бокам. Форма её была безупречна, как у живой птахи, замершей перед полётом. Но когда Захар поднёс её к губам и дунул, она издала не свист, а странный, дребезжащий звук, похожий на кашель.

— Не запела, — огорчённо проскрипел Шурале. — Я вложил в неё свой голос, а она не поёт. Чего ж я сделал не так ?

Захар повертел свистульку в руках и вдруг понял. Он достал из кармана простую деревянную палочку — стек, которым поправлял узоры на своих горшках, — и проделал птичке глаз. Всего один круглый глаз. А потом снова поднёс к губам и дунул.

И свистулька запела. Да как ! Звук полился чистый, переливчатый, нежный, как голосок у первой иволги в мае. Он разнёсся по всему оврагу, поднялся к кронам деревьев, и Захар готов был поклясться, что старые дубы наклонили ветви, чтобы лучше его слышать.

— Ты дал ей голос, — сказал гончар потрясённому Шурале, — а душу — нет. Чтобы вещь запела, ей нужен не только твой дар, но и маленькая капелька тебя самого. Твой глаз. Твой палец. Твоё сердце.

Лесной дух долго молчал. Потом осторожно, кончиком самого длинного пальца, коснулся глиняной птички и простонал :

— Я понял !

С того дня всё переменилось. Шурале перестал пугать путников до смерти. Вместо этого он, по слухам, устроил себе мастерскую в самой густой чаще и лепил из глины, корней и бересты такие свистульки да дудочки, что лес по ночам звенел невиданной музыкой. Тех путников , кто забредал в чащу, он больше не щекотал, а усаживал на пенёк и давал послушать новую свою песенку. Правда, смеялся он всё равно — но теперь это был смех радостный, безвредный, будто лесной ручей перекатывает камешки.

А Захар вернулся в деревню. Из принесённой глины он сделал целый короб свистулек, и каждую разрисовал яркими узорами — синими, зелёными, красными. Продавал он их на ярмарке в Симбирске, и люди говорили, что тот, кто посвистит в такую свистульку, на целый день становится весел и лёгок сердцем. Ещё болтали, что одна такая птичка попала аж в Самару, к дочке губернатора, и там тоже запела.

А Волга текла себе и текла мимо, унося на своей широкой спине и людские радости, и печали, и обрывки мелодий, и эхо лесных сказок. И до сих пор иногда, тихими осенними вечерами, когда туман стелется над водой, рыбаки слышат с правого, гористого берега тоненький свист. Не птичий и не человеческий. И тогда старики говорят :

— Слышите ? Это Шурале новую песню сложил. Знать, не забыл ещё гончара Захара. Не забыл науку его. Не забыл, что во всякую игру надо вкладывать душу — даже если ты лесной дух, а не человек.

Конец сказки

Сказка о кладе Стеньки Разина, который в руки не давался, а сердце выбирало

В основе этой сказки лежат повсеместные на Волге предания о «заклятых кладах». Самые известные из них связаны с именем Степана Разина, который, по легендам, прятал награбленное золото в пещерах Жигулёвских гор, под огромными камнями и в затопленных оврагах. Говорят, что клады те заговорены на «счастливую голову» или на определённое число душ, и просто так в руки не даются — их стерегут духи, призраки убитых разбойников или сам Хозяин горы.

Сюжет о выборе между мёртвым золотом и живым сокровищем — общее место многих народных сказок Поволжья, от чувашских до русских, где истинная ценность почти всегда оказывается не в монетах, а в мудрости, мастерстве или даре, способном накормить многих.

Сказка о кладе Стеньки Разина, который в руки не давался, а сердце выбирало

Давно это было — так давно, что даже прабабкины прабабки не упомнят. На правом крутом берегу Волги, там, где Жигулёвские горы подпирают небо тяжёлыми каменными лбами, стояла небольшая деревенька Подгорное. Жили в ней небогато, но дружно : весной сеяли яровые на лесных полянах, летом рыбачили, осенью собирали грибы да дикий мёд, а зимой плели сети и рассказывали по вечерам сказки.

В этой деревне жил парень по имени Елизар. Был он ни беден, ни богат — имел лодку-плоскодонку, крепкие руки и сердце, открытое людям. Случится у соседа, что крыша прохудиться — Елизар идёт чинить; надо старухе дров наколоть — он первый на подмогу. За это его в деревне любили, хотя и посмеивались : «Всё бы тебе, Елизарушка, чужие беды разгребать, а своего угла каменного так и не нажил» !

В тот год лето выдалось злым. Солнце палило так, что Волга обмелела на сажень, а то и на две. Из воды, словно кости сказочного чудища, вылезли давно утопленные камни и коряги. Старики качали головами : «Не к добру это. Вода уходит — тайное показывает». И правда : у подножия Лысой горы, там, где раньше даже в самую сильную засуху чернела глубокая заводь, теперь открылся зёв пещеры. Узкая каменная щель, из которой потянуло холодом и ещё чем-то древним, нездешним.

Первым пещеру нашёл деревенский пастушок. Заглянул, испугался и прибежал в деревню бледный : «Там… там клад ! Стеньки Разина золото ! Сундуки стоят, цепями опутанные, и на каждом замок в пуд весом !»

Зашумела деревня. Мужики собрались на сход, и решили : надо послать в пещеру самого смелого, пусть поглядит, что к чему.

Но как дошло до дела — все смельчаки попрятались. Кому охота с заклятым золотом связываться ? Известно — разинские клады просто так не даются. На них, говорят, душа за душу положена. Кто возьмёт золотой — своей жизнью поплатится, а то и семью под корень изведёт.

Тогда Елизар, по своему обыкновению, выступил и сказал :

— Я схожу. Не ради золота, а ради правды. Узнаю, что там, и всем расскажу.

Сказал — и пошёл. Даже котомки с собой не взял, только отцовский нож на пояс повесил. Долго ли, коротко ли, спустился он по осыпающемуся откосу к самой воде и остановился перед чёрной щелью. Из пещеры потянуло таким холодом, что у Елизара зубы лязгнули. Однако он перекрестился и шагнул во внутрь.

В пещере было сумрачно, но не темно : откуда-то сверху пробивался слабый красноватый свет, будто гнилушка тлела. И верно : в глубине, на каменном возвышении, стояли три сундука. Железные, кованые, с замками в виде оскаленных звериных морд. Вокруг сундуков, как будто лежали груды монет, но когда Елизар пригляделся, то увидел, что это не серебро и не золото, а опавшие, засохшие листья, и лишь формой напоминающие деньги.

И только он об этом подумал, как со стены отделилась тень. Высокая, сухая, в длинном балахоне не то из мха, не то из вековой пыли. Глаза у тени горели, как волчьи, а на голове виднелась рваная шапка — то ли разбойничья, то ли царская, уже не разобрать.

— Здравствуй, добрый молодец, — прошелестела тень голосом, похожим на шум осенней листвы. — Небось за золотом пришёл ?

Елизар в пояс поклонился, как учила мать перед всяким неведомым, и ответил честно :

— Не за золотом, дедушка. Пришёл узнать, правду ли люди говорят про клад. А золото мне без надобности.

Дух (а это был, конечно, Хозяин Горы, приставленный стеречь разинские сокровища) усмехнулся. Усмешка его прозвучала, как треск сухого дерева.

— Все так говорят, когда входят. А как увидят — глаза загораются. Ну, раз ты такой нежадный, испытаю тебя. Отгадаешь мои загадки — бери любой сундук и уходи с миром. Не отгадаешь — останешься здесь навек, будешь вместе со мной клад сторожить !

Елизар побледнел, но отступать было не в его почине.

— Загадывай.

Хозяин Горы поднял длинный палец :

— Первая загадка. Что на Волге всего дороже : вода, ветер или парус ?

Задумался Елизар. Вода — кормилица, но её много. Ветер — сила, но неверная. А парус и вовсе мёртв без воды и ветра. И ответил :

— Всего дороже тот, кто парусом правит. Человек !

Дух кивнул. Поднял второй палец :

— Вторая загадка. Что самое тяжёлое на свете : камень, золото или долг ?

Тут Елизар даже не раздумывал :

— Долг. Камень можно сдвинуть, золото истратить, а долг на сердце давит, и никуда от него не деться !

Тень заколебалась, пошла рябью, как вода под ветром. И третий её палец взметнулся вверх :

— Последняя тебе загадка. Что делает человека живым, когда он уже мёртв ?

Елизар долго стоял молча. Думал о деде, который утонул, спасая мальчишку, но до сих пор жив в памяти. Думал о песнях, что поют в деревне про неведомых ему пращуров. И тихо ответил :

— Память людская. И добрые дела.

Тут Хозяин Горы рассмеялся по-настоящему — гулко, раскатисто, так что с потолка посыпались камешки.

— Трижды ты прав ! Вижу, не за золотом пришёл. А теперь, Елизар, выбирай. Вот три сундука. В левом — золото, которым можно весь свет купить, но заплатишь за него десятью годами жизни. В правом — волшебный жёрнов, что сам муку мелет, но работать будет только на того, кто его в руки взял, и ни крошки другому не отсыплет. А в среднем — горсть семян. Простых, ржаных. Посадишь — взойдут, дадут урожай. Соседу дашь горсть — и у него взойдут. Никакого волшебства, кроме одного : с этих семян рожь будет родиться даже в самый засушливый год.

Задумался Елизар. Золото — соблазн великий, но десять лет жизни отдавать жалко, ведь ему ещё мать-старушку доглядывать. Жёрнов волшебный — хорошо, да только одному будет хорошо. А семена… Семена всем помогут. И выбрал он средний сундук.

Хозяин Горы сам открыл крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал простой холщовый мешочек, полный крупных ржаных зёрен. И ещё — маленькая глиняная свистулька-птичка, точь-в-точь какую когда-то слепил лесной дух Шурале для гончара Захара, только с двумя глазками.

— Это тебе от меня, — прошелестел дух. — За то, что сердце у тебя живое, а не золотое. Свистнешь в неё — и в любой засуху дождь пойдёт. Но не части, не жадничай. А теперь ступай.

Очнулся Елизар уже на берегу. Пещеры за спиной как не бывало — только крутой склон, заросший цепким кустарником. Он разжал ладонь : в ней лежал холщовый мешочек и свистулька.

Вернулся Елизар в деревню. Рассказал всё как было. Кто-то смеялся, кто-то не верил, но семена он всё же посеял — и осенью, когда у всех поля стояли пустые, высохшие на корню, у Елизара рожь взошла густая, высокая. Он разделил урожай на всю деревню, и каждый, кто сеял горсть зерна, получал такой же добрый колос на будущий год. Так и пошло от тех семян новое жито по всему правобережью.

А свистульку Елизар хранил пуще глаза. Доставал только в самую лютую сушь, когда уже и Волга мелела, и леса горели. Выйдет на заре, свистнет — и к вечеру небо затягивало облаками, проходил тёплый, благодатный дождь.

Говорят, до сих пор те зёрна живы. Только даются они не всякому, а лишь тому, кто, как Елизар, за чужим золотом не гонится и сердце имеет открытое. А Хозяин Горы всё так же сидит в пещере и ждёт следующего — чтобы загадать свои загадки. Да только мало кто их разгадывает. Всё больше золото выбирают. А золото, оно что ? Блестит, манит, а потом в руках листьями осенними рассыпается.

Вот и решай сам, друг, — какой сундук тебе больше по душе ?

Конец сказки

Сказка о том, как Алёна на ярмарку ходила и что из этого вышло

Основой для этой сказки послужили старинные предания народов Поволжья о ярмарке как о месте, где встречаются не только люди, но и судьбы, где простое ремесло может оказаться дороже заморских диковин, а доброе сердце — привлечь чудесную помощь. Особенно много легенд связано с Казанской и Симбирской ярмарками : говорят, будто там порой появляется загадочный торговец, чей товар не простой, а испытывающий душу покупателя. А ещё в чувашских и русских деревнях верили : подашь нищему на ярмарке от чистого сердца — сама судьба тебе даст то, в чём нуждаешься. Из этих поверий и выросла история про девушку-вышивальщицу, медное колечко и ярмарку, на которой решилась её судьба.

Сказка о том, как Алёна на ярмарку ходила и что из этого вышло

На правом высоком берегу Волги, в месте, где река делает широкую излуку и в ясную погоду видно на двадцать вёрст окрест, стояла деревня Ягодное. Назвали её так не случайно — по весне лесные поляны вокруг сплошь покрывались земляникой, а осенью из оврагов тянуло терпким духом дикой смородины. Дома в той деревне были ладные, с резными наличниками, и в каждом доме что-нибудь мастерили : кто горшки обжигал, кто сети вязал, кто деревянные ложки резал. Но самым диковинным рукоделием славился дом вдовы Прасковьи, где она жила со своей дочкой Алёной.

Алёна была вышивальщицей от Бога. Узор сам ложился под её пальцы, да не просто узор — а целая повесть. На рушниках у неё расцветали волшебные цветы, похожие и на татарский тюльпан, и на чувашский солнечный круг, и на русский василёк одновременно. Птицы на её скатертях просто летали, да так легко, что, казалось, вот-вот запоют. Старухи говорили : «Это у Алёны душа светлая, вот и нитка её слушается» !

Но пришла беда. Мать Алёны, Прасковья, слегла. Сначала просто кашляла, потом стала таять, как свечка, и деревенская знахарка, осмотрев больную, только руками развела : «Нужно лекарство из городской аптеки. Травы тут не помогут — болезнь глубоко сидит». А лекарства стоили дорого. У Алёны с матерью были только руки да домотканые холсты. И тогда она решила : поедет на большую осеннюю ярмарку в Симбирск, продаст всё, что вышила за последний год, и купит лекарство.

Осенняя ярмарка в те времена была событием, о котором говорили задолго и потом помнили многие годы. Съезжались на неё со всего Поволжья : везли мёд из-под Казани, рыбу из Астрахани, сафьяновые сапожки от татарских мастеров, расшитые серебром головные уборы от чувашских рукодельниц, глиняную посуду из-под Самары, деревянные игрушки из-под Нижнего Новгорода и тончайшие платки, что ткали марийские женщины долгими зимними вечерами. Ярмарка шумела, гудела, пела на сотни голосов, и над всеми этими голосами плыл густой, сладкий запах медовых пряников и печёных яблочек.

Алёна сложила свои сокровища — пять рушников, две скатерти и десяток вышитых платочков — в чистый холщовый мешок, перекрестилась на пороге, поцеловала горячий лоб матери и отправилась на попутной телеге до волжской пристани. Оттуда паром перевёз её через реку прямо к городу, сиявшему на горе белыми церквами и купеческими домами.

На ярмарке у Алёны сперва дух захватило. Она никогда не видела столько людей сразу : важные купчихи в бархате, татарские баи в тюбетейках, расшитых золотом, крестьяне в лаптях, ремесленники в кожаных фартуках, заезжие персы с чёрными бородами, весёлые скоморохи с бубнами. Всё двигалось, торговалось, спорило, хохотало. Алёна нашла свободное место у самого края торговых рядов, расстелила холстину и разложила свои вышивки.

Но час проходил за часом, а покупатели не подходили. Мимо Алёны шагали, не глядя : кому нужны простые холщовые рушники, когда рядом в крытом павильоне продают иранский шёлк, расшитый павлинами, а чуть дальше — венецианский бархат ? Девушка совсем было пригорюнилась, и в этот самый миг услышала слабый, дребезжащий голос :

— Подайте, люди добрые, кто сколько может…

Рядом с её лотком стояла старушка — такая древняя, что лицо её было похоже на старую карту рек, всю исчерченную морщинами-притоками. Одежда на ней висела лохмотьями, седые волосы выбились из-под платка, но глаза были удивительного, глубокого синего цвета — будто сама волжская вода смотрела из-под старческих век. Старушка протягивала дрожащую ладонь и просила подаяния. Только увлечённые торговлей люди проходили мимо, даже не оглядывались.

У Алёны сжалось сердце. Она полезла в свою котомку, достала последнюю краюшку хлеба — ту, что брала себе в дорогу, — разломила пополам и протянула старушке.

— Возьми, бабушка. Больше у меня, прости, нету.

Старушка взяла хлеб, пожевала сухими губами, а потом вдруг улыбнулась — и в этой улыбке Алёне почудилось что-то очень родное, знакомое, будто ветер с реки Волги дунул.

— Спасибо тебе, добрая душа, — сказала старушка. — Ты мне хлеб, а я тебе — подарочек. Дай-ка ладошку.

Алёна послушно протянула руку. Старушка опустила в её ладонь маленькое колечко — медное, с тусклым синеньким камушком, совсем неказистое на вид.

— Надень его, — велела старушка. — И откроется тебе то, что сокрыто. А как управишься, на Волгу придёшь да обратно реке отдашь. Только не забудь.

Алёна хотела поблагодарить, но подняла глаза — а старушки уже и след простыл. Только ветер качнул край её холстины, и показалось, что в шуме ярмарки на миг прорезался плеск воды.

Пожала Алёна плечами, надела колечко на мизинец — и ахнула. Ярмарка преобразилась. Теперь она видела не просто товары, а ясное свечение, исходившее от них. От большинства вещей шёл тусклый, сероватый свет — даже от дорогих шелков и золотых украшений. Но кое-где мерцали яркие, живые огоньки : вон там, у гончара, простые глиняные горшки светились тёплым, медовым сиянием; там, у марийского резчика, деревянные ковшики лучились зелёным, как молодая листва; а в самом дальнем углу, у слепого старика, продававшего берестяные туески, горел такой чистый, белый свет, будто луна упала на землю.

Алёна взглянула на свои вышивки — и сердце её запело. От каждого рушника, от каждой скатерти исходило нежное, розовато-золотистое свечение, похожее на зарю над Волгой. Значит, не напрасно она столько ночей сидела с иглой, вкладывая в каждый стежок и любовь к матери, и свою тоску, и мечту о счастье.

И тут же, словно по волшебству, перед её лотком остановился молодой купец в нарядном кафтане. Был он высок, светлоглаз, и лицо имел открытое, не спесивое. Звали его Никита Светлозаров , и был он сыном самого городского головы. Он искал подарок для матери ко дню её именин, обошёл уже пол-ярмарки, но ничего не выбрал. А тут взглянул на Алёнины рушники — и замер.

— Откуда такая красота ? — спросил он. — Кто вышивал ?

— Я сама, — ответила Алёна, застеснявшись. — Простые рушники, наши, деревенские. Не побрезгуйте.

— Простые ? — переспросил Никита. — Да я на них смотрю, и будто весь наш край вижу : вот Жигули, вот Волга, вот лесные цветы. Это не рушники, это песня. Сколько просишь ?

Алёна назвала цену скромную, сколько нужно было на лекарство. Никита, не торгуясь, отсчитал серебро и даже прибавил сверху.

— Приходи завтра к нашему дому, — сказал он. — Матушке покажешь, она у меня большая любительница рукоделия. И ещё тебе закажем !

Так Алёна продала свои труды. Но колечко оставалось при ней, и она, сама того не желая, продолжала видеть скрытое. Проходя по рядам, она заметила, что у одного разряженного торговца, продававшего «чудодейственные амулеты от всех болезней», товар не светился вовсе — наоборот, от него веяло холодной чернотой. Зато вокруг торговца толпились люди, выкладывая свои последние гроши. А рядом, у скромного травника-чуваша, сухие пучки зверобоя и мяты горели зелёным целительным огнём, но покупателей почему-то почти не было.

Алёна не выдержала, подошла к женщине, которая уже отсчитывала монеты за амулет и сказала :

— Не берите, тётенька. Это не поможет !

Торговец амулетами тут же позеленел от злости :

— Ах ты, деревенщина ! Да кто тебе поверит ? Вот у меня бумага с печатью, что амулет освящён в самом Свияжском монастыре !

И тут случилось странное : синий камушек на Алёнином колечке вспыхнул ярко, и все вдруг увидели, что «бумага с печатью» — простой клочок, разрисованный углём, а амулеты — речная галька, покрашенная золотистой краской. Поднялся шум, торговца схватили стражники, а женщина кинулась благодарить Алёну.

— Как же ты узнала ? — спрашивали её со всех сторон.

— Сердце подсказало, — отвечала Алёна, не желая раскрывать тайну колечка.

Весть о странной вышивальщице, которая видит правду, быстро облетела ярмарку. К её лотку потянулись люди — не только купить, но и совета спросить. Алёна каждому помогала, чем могла, а к вечеру у неё не осталось ни одной непроданной вышивки. Она купила лекарство, набрала гостинцев матери и собиралась уже ехать обратно, когда увидела Никиту Светлозарова, который пробирался к ней сквозь толпу.

— Алёна ! — Воскликнул он, слегка запыхавшись, — прости, что скажу так прямо. С первого взгляда ты мне в сердце запала. Не поедешь ли ко мне в дом не как мастерица, а как хозяйка ?

Алёна смутилась, но колечко на пальце мягко потеплело, и она поняла : этот человек светел, и чувства его искренние.

— Я подумаю, — ответила она скромно. — Но сперва мне нужно на реку, к Волге.

Она спустилась к реке. Вечерний туман стелился над водой, и огни ярмарки на берегу казались россыпью золотых искр. Алёна сняла колечко и, как велела старушка, бросила в Волгу. Колечко сверкнуло в воздухе и исчезло без всплеска. Но река не осталась в долгу : в том месте, где оно упало, вода на миг засветилась, и к ногам девушки волна вынесла небольшую круглую раковину. Она раскрыла её — внутри лежала жемчужина редкой, нежно-розовой красоты.

Вернулась Алёна домой, вылечила мать. А спустя месяц сыграли свадьбу, на которую съехались гости со всего Поволжья : и русские, и татары, и чуваши, и марийцы — все, кому Алёна успела помочь на ярмарке. Говорят, на свадебном столе стояли медовые пряники из Казани, а на женихе был пояс чувашской работы, а невесте марийские подруги подарили платок, расшитый жемчугом. И гуляли три дня, да так, что сама река Волга притихла и слушала песни.

А, что же колечко ? Его больше никто не видел. Но старые люди сказывают : если в день ярмарки подать нищему от чистого сердца и не попросить ничего взамен, то всего на миг, сверкнёт в волжской волне знакомый синий огонёк. И тогда сам поймёшь, что тебе делать и куда идти. Потому что правда — она на дне не лежит. Она всегда рядом ходит, только чистого сердца ждёт, что бы показаться.

Конец сказки

Как брат с сестрой в грибное царство попали

Грибы в культуре народов Поволжья — это не просто еда. Это особая, таинственная тема. Марийцы, мордва, чуваши, русские, татары веками жили в окружении лесов — дубрав, боров, смешанных чащ, где грибы были полноправными лесными жителями. В марийских поверьях есть представление о том, что грибы — это «уши леса»: через них лес слышит людей. У мордвы бытовало поверье, что некоторые грибы — это заколдованные духи, которые проверяют человека на жадность и почтение к лесу. А русские крестьяне Средней Волги рассказывали детям : если заблудился в лесу, спроси дорогу у самого старого гриба — он всё знает, потому что его грибница связана со всем лесом.

В основе нашей истории лежат марийские лесные поверья, особенно те, что связаны с дубравами левобережья Волги — древними, священными рощами, где до сих пор, по народным преданиям, обитают духи-покровители. У марийцев существует особое отношение к грибам : их называют «ушами леса» (чодыра пылыш), верят, что через грибы лес слушает человека и судит о его намерениях. Есть поверье, что «ведьмино кольцо» из грибов — это граница между миром людей и миром лесных сущностей, и переступивший её без спроса может провалиться в потаённое царство. Оттуда же идёт представление о том, что у каждого гриба свой характер и своё место в лесной иерархии : белый гриб — князь, мухомор — страж, лисички — лукавые сёстры-путаницы, а бледная поганка — обманчивая искусительница. Из этих образов и родилась сказка о брате и сестре, которые забыли о родственной любви и были за это наказаны лесом — чтобы, пройдя сквозь страх и тайну, обрести путь обратно друг к другу.

Как брат с сестрой в грибное царство попали

На левом пологом берегу Волги, там, где река, устав от быстрого бега, разливается широко и величаво, словно море, стояла марийская деревня Кожла-Пÿнчер. Название это означало «Сосновый бор в ельнике», но на самом деле главным лесом там была дубрава — старая, священная, где деревья помнили времена, когда по Волге ещё не ходили пароходы, а по земле — поезда. Дубы стояли в три обхвата, и под их кронами даже в самый жаркий полдень царил таинственный полумрак, наполненный запахом прелых листьев и мокрого мха.

В той деревне жили брат с сестрой — Митя и Ксения. Мите было восемь лет, и он считал себя уже совсем взрослым : вместе с дедом ходил на рыбалку, умел разводить костёр и отличить съедобный гриб от поганки. Ксении исполнилось двенадцать, и после смерти матери она стала в доме за старшую : варила кашу, доила козу, следила, чтобы у Мити всегда были чистые рубашки и полные карманы сухарей. Жили они с отцом, но отец целыми днями пропадал на лесном промысле, и дети часто оставались вдвоём.

Брат с сестрой любили друг друга, но как это часто бывает, любовь их пряталась за постоянными спорами. Митя считал, что Ксения слишком строгая и вечно его поучает. Ксения считала, что Митя слишком беспечный и вечно лезет куда не следует. Из-за этого они ссорились — по пустякам, но с каждым разом всё обиднее и громче.

В тот год осень пришла тихая, тёплая, и после первого затяжного дождя дубрава ожила. Грибы полезли из земли так дружно и густо, что старики только диву давались : давно, мол, такого не бывало ! Отец велел детям набрать грибов для сушки — побольше, чтобы на зиму хватило. И вот Митя с Ксенией взяли корзинки и отправились в дубраву по грибы.

Лес встретил их тишиной. Птицы уже не пели по-летнему, только изредка где-то высоко над головой стучал дятел. Земля была мягкая, усыпанная палой листвой, и из неё то тут, то там выглядывали грибные шляпки : коричневые, рыжие, жёлтые, красные. Дети разошлись в стороны — Ксения углубилась в чащу слева, а Митя пошёл направо, к оврагу. Они договорились встретиться у старого дуба, который стоял на поляне и был виден издалека.

Девочка собирала грибы старательно, срезала каждый деревянным ножичком и аккуратно укладывала в корзинку. Она набрала уже почти полное лукошко боровиков и подберёзовиков, когда услышала, как брат кричит. Голос у него был не испуганный, а скорее восторженный. Ксения поспешила к нему и вышла на поляну, где стоял старый дуб. Но то, что она увидела рядом с дубом, заставило её остановиться.

Прямо перед деревом земля была усеяна грибами невиданной красоты. Они росли по кругу, ровным широким кольцом, каждый гриб — величиной с добрую тарелку. Шляпки у них были не коричневые и не белые, а с каким-то странным серебристым отливом, будто присыпанные лунной пылью. От круга исходило слабое, едва уловимое свечение, и воздух над ним дрожал, словно в жаркий день над дорогой. Митя был уже у самого края круга и, присев на корточки, разглядывал грибы с детским любопытством.

— Погляди, Ксения ! — Воскликнул он, увидев сестру. — Никогда таких не видал ! Может, это какие-то волшебные грибы ? Давай один возьмём и покажем отцу !?

Девочка подошла поближе, и сердце у неё тревожно сжалось. Она вспомнила, что рассказывала им бабушка-соседка, старая марийка по имени Окавийна : «Если увидите в лесу круг из грибов — обойдите стороной. Это место силы, чодыра ия — лесной дух — там тропу проложил. Кто в круг ступит, тот тут же может пропасть : провалится в потаённый мир, и не всякий возвратится оттуда»!

Ксения схватила брата за рукав :

— Не смей, Митька ! Бабушка Окавийна говорила — нельзя в такой круг заходить. Это ведьмино кольцо !

Брат вырвал свою руку и насупился. Ему было обидно, что сестра опять командует, будто он маленький.

— Вечно ты со своими страхами ! — буркнул он. — Никакое это не ведьмино ! Просто грибы так выросли. Ничего не случится, вот увидишь !

И прежде чем Ксения успела его остановить, Митька, из чистого упрямства и желания доказать свою правоту, шагнул внутрь круга. И тут же земля под ним ушла, как трухлявый пень под ногой. Он даже вскрикнуть не успел — только мелькнула его светлая макушка, и мальчик исчез, словно его и не было. Сестра, не раздумывая ни секунды, бросилась за братцем. Какая разница, что там говорила бабушка ? Ведь там, внизу, оказался её Митька, пусть и вредный, пусть и упрямый, но единственный ! Девочка прыгнула за ним.

Падение было недолгим и странным — не таким, как обычно падают в яму. Ксении показалось, что она летит сквозь толщу тёплого, плотного воздуха, наполненного запахом грибов, мха и ещё чего-то пряного, нездешнего. Наконец она мягко приземлилась на что-то упругое, похожее на огромную подушку из мха. Рядом, потирая ушибленный локоть, сидел Митька. Он был цел и невредим, только очень бледный и притихший.

Дети подняли головы и ахнули. Они находились в огромной пещере, но это была не простая пещера. Её свод терялся где-то высоко-высоко, и оттуда струился мягкий зеленоватый свет — как от далёкого солнца, пробивающегося сквозь многометровую толщу воды. Вокруг росли исполинские грибы — ростом с деревья, а то и выше. Их ножки были толстыми, как колонны, а шляпки нависали над головой, словно крыши сказочных теремов. Воздух был напоён влагой и незнакомыми ароматами. И самое главное — грибы шевелились. Они медленно поворачивали свои головки в сторону детей, и было в этом движении что-то живое, внимательное, изучающее.

— Где мы ? — шёпотом спросил Митя. Вся его храбрость куда-то испарилась. — Сестра, мне страшно.

— В потаённом мире, — так же шёпотом ответила Ксения. — О котором бабушка Окавийна говорила. Ты зачем в круг полез, глупая голова !?

— Я не верил, — честно признался мальчик. — Думал, сказки.

— Вот тебе и сказки, — вздохнула девочка и взяла брата за руку. — Теперь надо думать, как выбираться.

Тут один из грибов — огромный белый, с шляпкой, похожей на боярскую шапку, — стал приближаться, и дети услышали низкий, глубокий голос. Голос доносился не из шляпки, а словно отовсюду сразу, будто говорила сама пещера.

— Кто посмел нарушить покой грибного царства ? — прогремел он. — Кто ступил в священный круг без приглашения ?

Ксения, дрожа от страха, но не выпуская руки брата, вышла вперёд и поклонилась — низко, как кланялась бабушке Окавийне и другим старейшинам.

— Простите нас, хозяева лесные, — сказала она. — Мой брат Митя по глупости в круг заступил. Он не со зла, он просто маленький и любопытный. А я за ним прыгнула, потому что он мой брат, и я не могла его одного оставить. Отпустите нас домой, пожалуйста !

Белый гриб-великан наклонил шляпку, разглядывая детей. Вокруг него начали собираться другие грибы. Ксения увидела, что у каждого из них свой облик и свой голос. Рыжие лисички — юркие, вертлявые — перешёптывались и хихикали, перебегая с места на место. Опята, целая толпа маленьких грибков на тонких ножках, высыпали из щелей и глазели на пришлых людей круглыми глазами-росинками. Мухомор в красной шляпе с белыми пятнами стоял навытяжку, как солдат на посту, и сурово смотрел на детей. А чуть поодаль, в тени, пряталась высокая, бледная фигура — Поганка, чьё лицо было бледным, и каким-то неприятно-неподвижным, как маска у клоуна на ярмарке.

Белый гриб заговорил снова :

— Я — Князь Грибного Царства. Здесь все подчиняются мне. Ваш мир наверху, наш — внизу, и закон один для всех : кто нарушил границу, должен пройти испытание. Не пройдёте — останетесь здесь навечно. Станете тоже грибами !

У Митьки задрожали губы, но он, собрав остатки храбрости, спросил :

— А какое это испытание ?

Князь грибов качнул шляпкой, указывая куда-то в глубь пещеры и сказал :

— В конце подземелья растёт Грибница Согласия. Это старая грибница, что соединяет все грибы нашего царства. Она может открыть вам путь наверх, но для этого нужно, чтобы в ней зажёгся свет. А свет зажигается лишь тогда, когда два родственных существа, скажут вслух то, о чём молчали. Правду. Без утайки. Идите к ней. Вас проведут.

Тут две юркие Лисички выскочили вперёд и захихикали :

— Идите за нами, идите, мы дорогу знаем ! Только не отставайте, а то у нас тут тропы путаются. А мы путать любим, ох как любим !

И они покатились вперёд, словно два рыжих клубка, перепрыгивая через корни и огибая огромные ножки грибов. Ксения и Митя, взявшись за руки, побежали за ними.

Путь был долгим и необычным. Грибное царство оказалось огромным : они миновали целые поляны грибов-маслят, которые блестели, будто смазанные маслом, и тихо переговаривались скрипучими голосами; миновали синих дунек и сморчков, похожих на сморщенных старичков в высоких колпаках; миновали весёлых сыроежек, которые меняли цвет шляпок при виде детей — от розового к фиолетовому и обратно.

Один старый Трутовик, наросший на корне в стене пещеры, как полка, проскрипел им вслед :

— Спорят всё, спорят… А любовь-то под спорами позабыли, не видать её…

Дети запыхались и теперь шли и молчали, каждый думая о своём. Митя вспоминал, как на прошлой неделе обозвал сестру «злюкой» и отказался есть её кашу, хотя каша была вкусная, он просто вредничал. Ксения вспоминала, как накричала на брата за разбитую кружку, хотя кружка была старая, с трещиной, и всё равно скоро разбилась бы. И чем дальше они шли, тем больше понимали : все их ссоры были из-за мелочей, а главное — то, что они друг у друга есть, — дети не ценили.

Наконец Лисички привели их на самый дальний край грибного царства. Там-то и росла Грибница Согласия — огромная, тускло светящаяся, похожая на переплетение миллионов тонких нитей, уходящих и вверх, и вниз, и во все другие стороны. Нити слабо мерцали, но света в них почти не было — только маленькие, едва живые искорки.

— Вот, — сказали Лисички и отбежали в сторону. — Теперь говорите вы, а мы послушаем. Нам интересно.

Ксения и Митя встали перед Грибницей. Мальчик переминался с ноги на ногу и не знал, с чего начать. Тогда сестра вздохнула и заговорила первой :

— Мить, я… я на самом деле не считаю тебя маленьким и глупым. Ты смелый и добрый. Когда ты прыгнул в круг, я испугалась не потому, что ты меня не послушался. Я испугалась, что потеряю тебя. Ты — единственный брат у меня. И я тебя люблю, даже когда ругаю.

Митька шмыгнул носом. Глаза у него заблестели.

— А я… — начал он и запнулся. — А я нарочно в круг залез. Чтобы тебе досадить. Потому что ты всё время командуешь, а я хотел показать, что сам могу решать. Но это глупо было. Прости меня, Ксения. Я больше не буду. Буду всегда тебя слушаться. И каша твоя самая вкусная на свете ! И кружку я разбил, а не кошка. Я соврал, что это сделала Марыська.

Грибница Согласия чуть заметно зашевелилась. Тысячи грибных нитей натянулись и зазвенели, как струны. Искорки на них начали разгораться ярче, ярче, и скоро всё засияло ровным, тёплым золотистым светом, похожим на свет закатного солнца над Волгой. Свет этот разлился по всей пещере, и мрачное грибное царство на миг стало прекрасным, как храм.

И тут же дети услышали голос Князя всех грибов — на этот раз не грозный, а скорее добрый и умиротворяющий :

— Свет зажёгся. Вы дети правду сказали. А правда, рождённая любовью, отворяет любые врата. Ступайте домой. Но прежде чем уйдёте, примите наши дары.

Перед детьми появились два гриба. Один — маленький Белый грибок, который светился мягким серебристым светом, словно ночник. Он подкатился к Митьке и коснулся его ноги.

— Это тебе, мальчик, — сказал Князь. — Он будет светить в темноте, когда станет страшно. Но главное — он будет напоминать, что твоя сестра всегда рядом, даже если ты её не видишь.

Второй гриб — крошечная золотистая Лисичка — прыгнула в ладонь к Ксении и тихонько зазвенела, как колокольчик.

— А это тебе, девочка. Если брату будет угрожать опасность, лисичка зазвенит. Берегите друг друга. Лес любит тех, кто умеет помогать друг другу !

И только успели дети сказать спасибо, как всё вокруг закружилось, завертелось, и они оказались на той же поляне, у старого дуба. Круг из грибов исчез, словно его и не было никогда. Корзинки стояли рядом, полные грибов — самых обычных, лесных. Только у Мити в кармане лежал светящийся грибок-ночник, а у Ксении на ладошке сидела золотистая лисичка-колокольчик.

Домой они возвращались молча, но это было другое молчание — не обиженное, а наполненное. Вечером, когда отец ушёл проверять сети на реке, а дети сели у печки, Ксения вдруг спросила :

— Мить, а ты правда думаешь, что моя каша самая вкусная ?

— Правда, — кивнул брат. — Только ты в неё всегда мало масла кладёшь.

Ксения улыбнулась и потрепала брата по вихрастой голове :

— Завтра положу тебе побольше !

Бабушка Окавийна, когда ей рассказали эту историю, долго качала головой, а потом сказала детям :

— Чодыра-ия вас испытал. Грибы — они ведь уши леса. Слышат всё : и как ссорятся, и как мирятся. И тем, кто правду сказал и любовь в сердце сохранил, лес завсегда дорогу домой откроет. А вы молодцы, дети. Правильно поступили.

Вот так брат с сестрой : Митя и Ксения — побывали в грибном царстве. С тех пор они, конечно, всё равно иногда спорили — без этого в семье не бывает. Но теперь каждый спор заканчивался быстро : они смотрели друг на друга, вспоминали Грибницу Согласия и её волшебный свет — и все обиды таяли, как утренний туман над рекой. А светящийся грибок и золотистая лисичка до сих пор, говорят, хранятся в той семье как напоминание : нет на свете ничего более верного, чем когда брат и сестра, идут по жизни в согласии.

Конец сказки

Сказка о том, как паромщик Никодим Берегиню спас

Эта история вырастает из древних поверий народов Поволжья — марийцев, чувашей, мордвы, — веривших, что у каждой реки, у каждого брода и перевоза есть своя хранительница. Её называли берегиней или водяной матерью (у марийцев — Вÿд Ава). Считалось, что она оберегает переправы, помогает путникам с чистым сердцем и может погубить того, кто оскверняет воду злым умыслом. Берегинь представляли в виде женщин с длинными распущенными волосами, в одеждах, струящихся, как речная волна, с голосом, похожим на плеск воды о борта лодки. Особый пласт преданий связан с паромщиками — людьми, что проводят жизнь на стыке двух берегов и двух миров, и от их честности часто зависят судьбы многих. Из этих поверий и родилась сказка о честном паромщике, который спас берегиню и был за это вознаграждён самой Волгой.

Сказка о том, как паромщик Никодим Берегиню спас

На среднем течении Волги, там, где правый берег крут и обрывист, а левый стелется лугами до самого горизонта, стояла старинная марийская деревня Кÿвар — что значит «Мост». Только моста там отродясь не было, а был старый дощатый паром, который с незапамятных времён перевозил людей и телеги с одного берега на другой. Хозяином парома был Никодим — сухой, жилистый старик с обветренным лицом и глазами, выцветшими до цвета волжской воды в пасмурный день. Никто в деревне не помнил, когда Никодим поселился здесь — казалось, он был всегда, как сама река.

Когда-то переправа кормила его целую семью : у Никодима был отец-паромщик, и дед, и прадед — все работали на пароме на этой излучине. Но времена изменились. Выше по течению построили железный мост, и все купеческие обозы, все почтовые тройки и весёлые цыганские таборы ушли туда, на широкий гудронированный тракт. К Никодиму теперь обращались разве что окрестные крестьяне с возами сена, старухи, едущие на базар в город, да редкий странник, изучающий забытые тропы. Плату за перевоз Никодим брал малую, а с бедняков и вовсе ничего не брал — махнёт рукой и отвернётся, будто не заметил. За это одни его уважали, а другие посмеивались : «Так ты, Никодим, последний паромщик на Волге. Скоро и тебя время сжуёт, как твоих дедов».

Никодим на такие речи только усмехался в седую бороду и правил паромом — неспешно, умело, разговаривая с рекой, как с живым существом. Он знал каждую мель и каждую корягу, знал повадки ветров — низовки и верховки, знал, когда Волга дышит туманом и лучше переждать на берегу. Но главное, чего не знал никто, — Никодим умел слышать голос реки. Иногда, в тихие вечерние часы, когда солнце уже уходило за Жигули, а вода становилась густой и золотой, ему чудилось в плеске волн что-то похожее на тихую песню. Он никому об этом не рассказывал, потому что кто же поверит старику, что река поёт ?

Но однажды, в глухую осеннюю пору, случилось вот что. Стоял густой туман — такой, что с носа лодки не видать кормы. Никодим не рисковал переправлять людей и сидел в своей сторожке у причала, пил чай с мятой и слушал, как за окном тяжело и глухо дышит могучая река. Вдруг сквозь туман до него донёсся странный звук — не то стон, не то плач, тонкий и жалобный, как крик подбитой чайки. Никодим поставил кружку, накинул тулуп и вышел наружу.

Звук шёл от воды, чуть левее причала. Паромщик осторожно спустился по скользким мосткам и вгляделся в молочную пелену. У самого уреза воды, запутавшись в старой рыбацкой сети, лежала женщина. Вернее, не женщина, а… Никодим замер. У незнакомки было юное, бледное лицо неземной красоты, длинные волосы цвета речного песка разметались по воде, а вместо ног угадывался широкий, отливающий серебром рыбий хвост, опутанный грязной бечевой. Из глубокого пореза на плече сочилась прозрачная, светящаяся жидкость, и от неё исходило слабое сияние, словно в воде горела лампада.

— Берегиня, — прошептал Никодим. — Мать честная, сама Водяная Хозяйка… !

Он слыхал о них от покойной бабки-марийки, но никогда не думал, что доведётся увидеть своими глазами. Берегиня приоткрыла веки — глаза у неё были глубокие, зеленоватые, с вертикальным зрачком, и в них плескалась боль и мольба.

— Помоги, человече, — прошелестела она голосом, похожим на журчание воды. — Запуталась в рыбацких сетях… О корягу поранилась… К своим не могу вернуться, сил нет.

Никодим, не раздумывая, шагнул в холодную воду, вынул нож и принялся осторожно разрезать верёвки. Работа была тонкая — сеть глубоко врезалась в тело Берегини, и каждое прикосновение заставляло её вздрагивать. Наконец путы пали. Никодим оторвал полосу от своей чистой рубахи, наскоро перевязал рану на плече и помог Берегине отплыть на глубину. Она облегчённо вздохнула, и волны вокруг неё пошли светящимися кругами.

— Спасибо тебе, паромщик, — сказала она, и голос её уже звучал сильнее, мелодичнее. — Ты не спросил, кто я, не испугался, не потребовал платы. Доброе у тебя сердце. Хочу и я тебя отдарить. Чего желаешь ? Золота ? Долгой жизни ?

Никодим покачал головой :

— Ни золота, ни долгих лет мне не надобно. Своего веку хватит. А если можешь — сделай так, чтобы паром мой никогда людей не подвёл. Чтоб в туман, в бурю, в ледоход он всегда дорогу находил и всякого пассажира живым на берег доставлял.

Берегиня улыбнулась, и от её улыбки туман на миг рассеялся, открыв высокое звёздное небо.

— Будь по-твоему. Отныне твой паром заговорён. Никакая волна его не перевернёт, никакой ветер не собьёт с пути. Ты будешь слышать голос воды, и она сама станет тебе подсказывать, где мель, а где глубоко. Но помни : этот дар жив только твоей честностью. Если хоть раз возьмёшь плату с того, кто не может заплатить, или откажешь в переправе нуждающемуся — дар исчезнет навсегда. А теперь прощай, добрый человек. Может, ещё свидимся.

Она скользнула в воду, мелькнул серебристый хвост, и всё стихло. Только на ладони у Никодима осталась лежать маленькая круглая раковина — светящаяся, тёплая на ощупь. Он спрятал её за пазуху и вернулся в сторожку.

С того дня многое изменилось. Никодим и впрямь стал слышать реку так ясно, как слышат люди разговор в соседней комнате. Волна нашёптывала ему о подводных топляках, о перемене погоды, о том, какой пассажир с добром едет, а какой — с худым умыслом. Паром скользил по воде легко, словно живой, и даже в самую страшную непогоду переправа проходила без сучка, без задоринки.

Слава о необыкновенном паромщике разнеслась по обоим берегам. К Никодиму потянулись люди — кто из веры в чудо, кто из простого любопытства. Он возил всех, богатых и бедных, и плату брал по-прежнему скромную : кто сколько даст. Случалось, подъезжал к нему разодетый купчина и, смеясь, бросал медяк : «Хватит с тебя, старый ?» Никодим молча клал медяк в общую кружку и вёз. Случалось, бедная вдова протягивала последнюю краюху хлеба : «Возьми, батюшка, больше дать тебе нечего». Он брал хлеб, благодарил, а в другом конце незаметно совал ей в узелок серебряную монетку — не плату, а помощь. И река молчала, не упрекала. Значит, правильно.

Но мир так устроен, что за светом всегда следует тень, а за доброй славой — злая зависть. В том же уезде, в городе на высоком берегу, жил богатый перекупщик по имени Филимон Курышкин. Был он человеком прижимистым и хитрым : скупал у крестьян зерно за бесценок, а продавал втридорога; давал деньги в рост под немыслимые проценты и нажил себе целое состояние. Узнал Филимон про чудесный паром и решил : «Завладею этой переправой. Никодим стар, долго не протянет, а я на его месте такие деньги грести буду — ни один мост не сравнится ! Люди-то за чудо платить готовы».

Приехал Филимон к Никодиму под видом простого путника. Смотрит : паром и впрямь идёт ровно, будто по маслу, старик правит, глаза полуприкрыты, а сам что-то шепчет. Переехали. Филимон вышел и говорит :

— Продай мне паром, дед. Дам цену хорошую. Дом тебе поставлю в городе, с печкой. Будешь на печи лежать, горя не знать !

Никодим усмехнулся :

— Не продаётся паром. Он не мой, а речной. Я при нём пока поставлен.

Филимон побагровел, но сдержался :

— Ну, не хочешь по-хорошему — пеняй на себя.

И задумал он чёрное дело. Через несколько дней, глухой тёмной ночью, когда луна спряталась за тучами, а Волга вздыбилась крутыми волнами, к причалу Никодима прискакал всадник. Закутанный в плащ, он крикнул :

— Перевези, паромщик ! Заплачу щедро !

Никоим вышел с фонарём, вгляделся. За всадником, вцепившись в его пояс, сидела бледная, измученная женщина с грудным ребёнком на руках. Одежда на ней была бедная, мокрая, губы дрожали от холода.

— Куда вам в такую бурю ? — спросил Никодим. — Лучше переждите до утра. У меня в сторожке печка тёплая, чаем напою.

— Некогда ждать ! — Гаркнул всадник. — Мне к утру в Симбирск поспеть надобно. Подгоняй паром !

Никодим узнал голос Филимона, хоть тот и кутался в плащ. Понял он, что дело нечисто : купец явно торопился убраться подальше с какой-то добычей, может, увёз женщину силой. А река уже шептала Никодиму : «Не перевози. Зло перед тобой. Погубит он и женщину, и дитя».

Старый паромщик выпрямился и твёрдо сказал :

— Тебя, купец, я не повезу. А женщину с ребёнком отвезу и без платы.

Филимон заскрежетал зубами :

— Ах ты, старый дурак ! Да я тебя !.. — Он выхватил из-за пояса пистолю и наставил на Никодима. — Вези, или пристрелю !

И тут случилось то, чего Филимон никак не ожидал. Никодим спокойно посмотрел в чёрное дуло и произнёс :

— Стреляй. Всё равно паром тебя не повезёт. Река не велит.

И едва он это сказал, как Волга взревела. Огромная волна, неизвестно откуда взявшаяся, ударила в берег, смыла всадника с конём и потащила в тёмную воду. Филимон закричал, захлебнулся, попытался ухватиться за скользкие мостки, но новая волна, словно живая рука, подхватила его и утащила в глубину. Женщина с ребёнком чудом удержалась у берега — Никодим подхватил её и втащил на причал.

— Не бойся, милая, — сказал он. — Река справедливая. Злых топит, а добрых выносит.

Он перевёз женщину через Волгу, дал ей тёплый платок и денег на дорогу, и отправил к родне в соседнюю губернию. А Филимона больше никто не видел. Только через месяц рыбаки вытащили сетями пистолю с серебряной насечкой — всё, что осталось от купца. Волга забрала своё.

А Никодим продолжил править паромом. Прошёл ещё не один год. Совсем состарился паромщик, но всё так же выходил на переправу и весной, и летом, и осенью. Однажды, в весеннее половодье, когда Волга шумела и несла мимо деревья и целые плоты, к его причалу пришла женщина — молодая, светловолосая, с глазами цвета волжской воды. Никодим сразу узнал её, хоть в этот раз она была в человеческом облике, без рыбьего хвоста.

— Вот я и снова здесь, — сказала берегиня, улыбаясь. — Ты сдержал слово, паромщик. Ни разу не взял лишнего, не обидел бедного, слушал реку. Теперь я пришла вернуть долг.

— Я свой долг давно выплатил, — ответил старик. — А чужого мне не надо.

— Не чужого, — покачала головой берегиня. — Своего. Ты больше не одинокий паромщик на Волге. Ты — Хранитель Переправы. Я возьму тебя к себе, в подводные чертоги, и там ты будешь править паромом, что ходит между мирами. А твой земной паром я передам другому — тому, кто так же честен сердцем.

Никодим хотел было отказаться, но почувствовал вдруг необычайную лёгкость во всём теле. Он закрыл глаза, а когда открыл — стоял на палубе дивного парома, сотканного из серебристого тумана, а вокруг расстилалась бескрайняя, светящаяся Волга, и по обоим берегам её стояли те, кого он когда-то перевозил при жизни и кто ушёл раньше него. Они все улыбались и махали ему руками.

А на земле, на старом причале, поутру нашли пустую сторожку и записку, придавленную круглой раковиной : «Не ищите меня. Я ушёл служить дальше. Паром ждёт нового хозяина. Выбирайте честного».

Говорят, с тех пор на Волге, в самую глухую ночь можно увидеть, как от одного берега к другому скользит призрачный паром, а на нём стоит высокий старик с фонарём. Это Никодим перевозит души, и нет для него разницы между богатым и бедным — только добрые и злые. А раковина, что он оставил, по сей день лежит в деревенской церкви, и если приложить её к уху, слышно не шум воды, а тихую песню — это река рассказывает сказку о честном паромщике, которого вознаградила сама Волга

Конец сказки

Сказка про то, как звонарь Нестор Китеж-град слушал и что ему открылось

В основе этой сказки лежит одна из самых известных легенд Поволжья и всей России — предание о невидимом граде Китеже. Согласно ей, град этот не пал перед врагом, а по молитвам жителей погрузился в воды озера Светлояр, где и пребывает до сих пор незримым для грешных глаз. Однако среди волжских рыбаков и лоцманов издревле ходили разговоры, будто Китеж вовсе не прикован к одному месту — будто ходит он по глубинным водным жилам под всей Волгой и может показаться праведному человеку в любом месте великой реки: и у Жигулёвских гор, и у Казани, и у Нижнего Новгорода. Говорят, что иногда в тихую погоду слышен из-под воды колокольный звон, а самые зоркие видят сквозь толщу воды мерцание золотых куполов. Из этих слухов и родилась история про старого звонаря, который услышал то, чего другие не слышали.

Сказка про то, как звонарь Нестор Китеж-град слушал и что ему открылось

Среди тех, кто живёт на Волге, много есть мастеров : рыбаков, что понимают язык рыбы; гончаров, что слышат голос глины; корабельщиков, что чувствуют дерево, как живое существо. Но был в деревне Усолье, что на левом пологом берегу против самых Жигулей, старый звонарь по имени Нестор. И был он не просто звонарь, а устроитель колокольного звона — редкого искусства, которое на Волге передавали от отца к сыну, а то и от деда к внуку.

Нестору было далеко за семьдесят. Лицо его, как дублёная кожа, хранило следы всех ветров, что когда-либо дули над рекой, а руки, хоть и узловатые, были чуткими, как у скрипача. Он служил при небольшой деревянной церквушке, стоявшей на самом берегу, и его звон плыл над Волгой по утрам и вечерам, чистый и глубокий, будто сама река пела вместе с колоколами.

Но с недавних пор Нестор стал замечать странное. По вечерам, когда он поднимался на колокольню, чтобы отзвонить к закату, ему начинало казаться, что его колоколам отвечает кто-то из-под воды. Сначала он думал — мерещится по старости. Но день за днём звук становился отчётливее : низкий, малиновый гул, словно огромный подводный колокол бил где-то глубоко под руслом реки Волги. И самое удивительное — звук этот не дрожал, не искажался водой, а доходил до ушей Нестора ясным и торжественным.

— Что же это за звон ? — спрашивал он у рыбаков. — Не колокол ли затонувшей баржи ?

Рыбаки только смеялись : «Ты, дед, видно, речных русалок наслушался. Нет там никакого звона, одна вода да коряги».

Но Нестор знал : ему не мерещится. Его слух, обострённый десятилетиями работы с колоколами, различал даже малейшие оттенки звуков. И однажды вечером, в канун праздника Покрова, когда Волга лежала неподвижная, как тёмное зеркало, он услышал не просто отзвук, а целую мелодию. Небесную, стройную, какой он никогда не слышал ни в одном храме, ни на одной ярмарке. И в мелодии этой звучали слова, которых не могло быть в колокольном звоне, но Нестор их ясно разобрал :

— Приди… приди… коли сердце чисто… и двери отворятся…

Долго не спал старый звонарь в ту ночь. А наутро принял решение : спуститься к реке и попытаться отыскать источник звука. Он надел чистую рубаху, взял с собой фонарь, маленький образок Богородицы, подаренный ещё матерью, и спустился по крутой тропе к реке Волге-Матушке.

Было раннее утро, туман лежал над водой слоистый, плотный, и берег казался краем света. Нестор зажёг фонарь, вошёл в воду по щиколотку, потом по колено, и тут случилось небывалое : река не приняла его, а будто расступилась. Перед ним открылась тропа, усыпанная речным жемчугом и гладкими камушками, и вела она вниз, в зеленоватый полумрак. И страх, который было шевельнулся в груди, вдруг сменился удивительным покоем, словно сама река Волга взяла старика за руку и повела за собой.

Шёл Нестор по подводной тропе и дивился : вода стояла вокруг стеной, но не касалась его, не холодила, а только переливалась радужными огоньками. Мимо проплывали сонные осетры, качались водоросли, и где-то высоко над головой, как далёкое небо, блестела поверхность реки. А тропа всё спускалась, пока не привела его к великим вратам.

Врата были не медные, не железные, а словно выкованные из самого света — белого, с золотыми искрами. И над вратами надпись сияла, буквами древними, но понятными сердцу : «Град сей для чистых сердцем поставлен, и чистые сердцем Бога узрят». И только Нестор перекрестился, как створки сами собой отворились, и он вошёл в град. А назывался тот град — Китеж.

То, что открылось его взору, невозможно описать простыми словами. Улицы были вымощены не камнем, а перламутром, и от них исходило мягкое свечение. Дома стояли белокаменные, с резными наличниками точь-в-точь как на Волге, но каждый наличник светился изнутри, будто в дереве горела лампада. Купола церквей не были позолочены — они сами были из чистого золотого света, и от них исходил тот самый малиновый звон, который Нестор слышал наверху. По улицам ходили люди в одеждах старинных, но лица их были не бледными, не призрачными, а ясными и спокойными, как у тех, кто уже всё земное оставил и ни о чём не тревожился.

Навстречу Нестору вышел старец в белых ризах, с длинной седой бородой и глазами такими синими, будто в них жила сама волжская глубина.

— Здравствуй, Нестор, — сказал старец. — Долго же ты собирался. Тридцать лет мы звонили тебе, а ты всё думал, что мерещится.

— Звонили ? — поразился звонарь. — Так это ваш звон я слышал ?

— Наш. Мы давно за тобой приглядываем. Ты, Нестор, редкий человек : всю жизнь служил колокольному звону и ни разу не слукавил, ни разу не ударил в колокол с пустым сердцем. Хочешь, оставайся с нами навсегда. Будешь звонить в главном соборе Китежа — такого звона нигде на земле нет и не будет.

У Нестора сердце замерло от радости. Остаться здесь, в месте, где нет ни старости, ни болезней, ни печали, и звонить так, как никто и никогда не звонил ! Но тут же вспомнил он свою бедную деревянную церквушку на берегу, своих сельчан, что привыкли слушать его звон и сверять по нему начало дня и молитвы. Вспомнил внука Митьку, который только-только начал постигать звонарное ремесло, но без деда мог сбиться с пути.

— Не могу я остаться, — с грустью сказал Нестор. — Там, наверху, мой звон ещё нужен. Люди без него потеряются в тумане. Внук мой сиротой останется в ремесле. Отпусти меня, отче.

Старец улыбнулся так, будто именно этого ответа и ждал.

— Хорошо ты сказал. Не для себя живёшь, а для других. За это дам я тебе дар. Видишь свечу ?

Он протянул Нестору простую восковую свечу, но огонёк на ней горел не жёлтый, а живой, серебристый, и не колебался, будто никакой ветер не был ему страшен.

— Эта свеча горит от чистого сердца. Пока она с тобой, ты будешь слышать правду во всём : в словах людей, в шуме воды, в пении птиц. И внук твой Митька, если вырастет с доброй душой, тоже эту правду услышит. А как придёт твой час — не бойся, мы тебя встретим. Ступай.

Свеча в руке Нестора мигнула, и он вдруг очнулся на берегу. Утро было в самом разгаре, Волга катила свои воды как обычно, и ничто не напоминало о подводном чуде. Только в ладони у звонаря лежала та самая свеча — тёплая и невесомая.

Вернулся он в деревню, и с того дня многое переменилось. Звон его стал таким, что люди, заслышав его, останавливались и плакали, сами не зная отчего — от радости или от красоты. Нестор теперь мог безошибочно определить, кто с каким сердцем пришёл в церковь, и каждому давал совет, который шёл не от ума, а откуда-то из глубины, будто сама река Волга ему нашёптывала.

Внук Митька вырос и вправду стал славным звонарём — не хуже деда. А когда старый Нестор однажды зимой тихо отошёл ко сну, свеча в его руке вспыхнула особенно ярко и погасла. Говорят, в тот самый миг рыбаки на Волге слышали подводный перезвон, мощный и радостный, словно град Китеж встречал нового своего жителя.

Но свеча не исчезла бесследно. Её нашли у изголовья Нестора, снова зажжённой неведомо кем. Митька хранил её как зеницу ока и, говорят, иногда, в самые тихие волжские вечера, тоже слышал тот самый малиновый звон из-под воды. И тогда он знал : дед смотрит на него из града Китежа и радуется, что его земной звон продолжается.

И по сей день, если в ясную погоду выйти на высокий волжский берег и прислушаться, можно различить в плеске воды дальний-дальний перезвон. Это Китеж-град стоит в глубине и звонит для всех с чистым сердцем — напоминает, что правда не тонет, а лишь скрывается до времени.

Конец сказки

Сказ о двух кузнецах, что выковали мост

В основе этой истории лежит древняя и очень важная для Поволжья правда : на берегах великой реки веками в мире и соседстве живут разные народы, и лучшее, что они создавали, рождалось в труде и дружбе. У русских кузнецы издревле почитались как люди особого дара — считалось, что они умеют заговаривать металл на верность и добрую службу. У татар мастера-тимерче (кузнецы) также пользовались большим уважением — им приписывали тайное знание, передаваемое от отца к сыну, и умение вкладывать в вещь частицу души. В преданиях обоих народов есть схожие сюжеты о чудесных мостах, которые не подпускают к себе злых и корыстных людей, проваливая их в воду или делаясь невидимыми. Из этих общих для Поволжья представлений и сплетена сказка о двух мастерах, русском и татарском, которые решили создать нечто, что соединит берега не только железом, но и доброй волей.

Сказ о двух кузнецах, что выковали мост

В стародавние времена на высоком волжском берегу, в городе, что стоял ровно посередине между Казанью и Симбирском, жили два кузнеца. Один — русский, по имени Ефим, сын Ферапонтов; второй — татарин, которого звали Дамир, сын Тамербея. Жили они по соседству, и кузни их стояли дверь в дверь на одной улице, что спускалась за базарной площадью к самому волжскому обрыву. С раннего утра до позднего вечера из обеих кузниц доносился перестук молотов, да такой слаженный, что казалось — не два разных человека работают, а один великан-мастер на двух наковальнях разом.

Ефим был широк в плечах, бородат и нетороплив. Он ковал плуги, подковы, топоры и особенные, славящиеся по всей округе колокольные языки — они у него получались певучими, долго звенящими, будто в металл был вплетён отзвук церковного хора. Дамир, поджарый, черноволосый, с быстрыми умными глазами, славился тонкой работой : он делал сабельные клинки, которые сгибались в кольцо и не ломались; чеканил медные подносы с узорами, напоминавшими цветущий сад; а ещё ковал замки с секретом, которые открывались только на особый, хозяином придуманный лад.

Друзьями Ефим и Дамир стали ещё в детстве, когда мальчишками бегали на Волгу ловить рыбу и вместе прятались от грозы в старой лодке. Потом обои учились ремеслу — сначала у Ефимова отца, потом у деда Дамира. И хотя молились они в разных храмах и на разных языках пели свои песни, в главном они были едины — для настоящего мастера нет ничего важнее правды и доброй работы.

Шли годы. Ефим и Дамир стали лучшими кузнецами на всю округу. Но вот случилась беда : между берегами Волги в том месте, где стоял их город, началась вражда. Не сами берега враждовали, а люди, что на них жили. На правом, высоком берегу, селились больше русские; на левом, луговом — татары и чуваши. И всё чаще доносились до кузнецов нехорошие слухи : то русские купцы на базаре обсчитают татарских, то татарские парни затеют драку с русскими, то кто-то ночью подожжёт амбар на чужом берегу. Зрела рознь, как нарыв, и старики качали головами : «Быть беде»!

Однажды, сидя вечером на лавочке у своих кузниц и глядя, как солнце садится за Волгу, Ефим сказал :

— Слышь, Дамир, не по душе мне всё это. Мы с тобой сколько лет бок о бок живём — ни разу не поссорились. А там, на берегах, люди злобятся. Может, покажем им, что вместе сделать можно такое, что порознь никому не под силу !?

Дамир задумался, покрутил в пальцах медную заклёпку и ответил :

— Хорошо говоришь. А что сделаем ? Саблю вдвоём ковать — каждому своя рукоять нужна. Плуг — тоже дело не общее. Это всё для одного хозяина.

Ефим посмотрел на Волгу, на закатную полосу, что лежала на воде огненной дорогой от берега до берега, и вдруг придумал :

— Мост ! Давай выкуем мост !

Дамир даже привстал от удивления :

— Мост ? Через Волгу ? Да ты в уме ли, Ефим ? Это ж какая работа ! И железа сколько нужно !

— А мы не простой мост выкуем, — продолжал Ефим, и глаза его засветились. — Мы сделаем мост, который сам будет судить, кто по нему пойдёт. Если человек с добрым сердцем — пройдёт легко, как по облаку. А если со злым умыслом или с обидой на соседа — мост под ним зашатается и не пустит. Пусть все видят : правда и дружба крепче железа !

Дамир помолчал, а потом улыбнулся — широко, как умел только он.

— Согласен. Только уговор : ты куёшь половину от правого берега, я — от левого. И каждый вкладывает в свою часть то, чему его предки учили. А посередине, над самой глубокой водой, наши половинки встретятся. Там-то и решится, — сумели ли мы сделать одно целое !?

На том и порешили. Утром оба кузнеца взялись за дело.

День за днём горели их горны, стучали молоты, летели искры. Ефим ковал свою половину моста из доброй уральской стали, и с каждым ударом нашёптывал старинные русские заговоры, которым научила его ещё бабка : «Как железо крепко, так и слово крепко. Как огонь золото очищает, так и правда сердце очищает». И ещё пел он тихонько песни, что пели на Волге бурлаки, — протяжные, сильные, помогающие держать строй.

Дамир ковал свою половину из булата, секрет которого узнал ещё от своего деда, а тот от своего. Он вплетал в металл тончайшие узоры — не для красоты, а для крепости, потому что каждый такой узор, по-татарски «бизэк», нёс в себе молитву. И шептал Дамир слова, которым научил его дед-кузнец : «Тимер — железо, но и тимерлек — сила духа. Пусть этот мост будет крепок, как дружба, и гибок, как ивовый прут».

Работали они так семь месяцев и семь дней. Жители обоих берегов сбегались посмотреть на диво : от русского берега в воду уходили ажурные стальные пролёты, сверкавшие на солнце; от татарского — такие же пролёты, но с тонким восточным узором, напоминавшим вязь старинных рукописей. Теперь оставалось последнее — свести две половины воедино над серединой реки.

В тот день на обоих берегах собрались толпы. Пришли русские, татары, чуваши, марийцы — все, кто жил на Волге в тех местах. Пришли и те, кто смотрел на работу кузнецов с недоверием, а то и с насмешкой. Был среди них богатый купец Пантелеймон, который наживался на ссорах между берегами : ему было выгодно, чтобы люди враждовали — тогда они меньше торгуются и больше боятся. Был и бай Касим, владевший перевозом и дравший с людей тройную плату за переправу; он тоже не хотел, чтобы мост соединил берега. Оба они стояли в толпе и зло переглядывались.

Ефим и Дамир в последний раз ударили молотами — каждый по своему пролёту. Зазвенело железо, и две половины моста сомкнулись посередине. Раздался гул, похожий на глубокий вздох, и мост замер — прочный, красивый, соединивший два берега.

Первым на мост шагнул старый мулла из татарской деревни. Он хотел навестить больного друга на русском берегу. Мост под ним не шелохнулся. Следом пошла русская женщина с младенцем — ей нужно было к татарскому лекарю. Мост держал её как литой. Потом побежали дети — русские и татарские, вместе, взявшись за руки, — мост оказался для них широк и весел.

Тогда купец Пантелеймон, набравшись духу, тоже ступил на мост. Он шёл с намерением : перейти, а потом сказать, что мост-де нехорош, что трясётся, и потребовать сломать его. Но едва он сделал три шага, как пролёты под ним загудели, заходили ходуном, и купца неведомая сила вытолкнула обратно на берег. Пантелеймон упал в грязь при всём честном народе.

— Что ж это ты, Ефим ? — закричал он. — Твой мост меня не пускает !

— Мой мост пускает только тех, у кого сердце без обмана, — спокойно ответил кузнец.

Тогда на мост вступил бай Касим. Он собирался пройти на русский берег и там заявить, что мост построен не по правилам и без разрешения, и должен быть разрушен. Но едва он дошёл до середины, как мост закачался, железные узоры на нём вспыхнули огнём, и Касим в страхе побежал обратно, чуть не свалившись в реку.

Люди на обоих берегах зашумели, засмеялись, захлопали в ладоши. Все поняли, что мост и впрямь волшебный — он видит человека насквозь !

Но тут случилось непредвиденное. В толпе стоял старый-престарый дед, которого знали и русские, и татары. Звали его Кугыза — по-марийски это значит «Старый Филин». Был он не то знахарь, не то колдун, не то просто человек, проживший на Волге сто лет и знавший про реку всё. Он вышел вперёд, опираясь на посох, и сказал громко, так, что услышали оба берега :

— Хорош ваш мост, мастера. Да только наполовину он хорош. Железо вы заговорили, слово мудрое вложили, а душу — нет.

Ефим и Дамир переглянулись.

— Какую ещё душу ? — спросил Ефим. — Мы всё сделали по науке, по заветам.

— Железо судит по делам, — ответил старик. — А душа судит по намерению. Пантелеймон и Касим — они сами не скрывают, что злы. А что, если придёт человек, который в душе зло таит, а снаружи весь из себя добрый ? Ваш мост его не распознает. Не хватает вашему творению живого огня, что горит только в прощении.

И объяснил Кугыза вот что. Чтобы мост обрёл настоящую силу, оба мастера должны вложить в него не только умение предков, но и что-то глубоко личное, дорогое. А самое дорогое у человека — это его обида, которую он простил.

И тут Ефим с Дамиром поняли, о чём речь. Была у них давняя, старая история, которую они никогда не обсуждали. Много лет назад, когда они только начинали работать, Ефим нечаянно сломал любимый молот Дамира — тот, что достался ему от деда. Молот был не простой, с серебряной насечкой и именем рода на рукояти. Ефим тогда не признался, а свалил вину на подмастерье. Дамир же знал правду, но смолчал, затаив обиду. С годами обида забылась, но не исчезла — она лежала где-то на дне сердца, как старая заноза.

Теперь, перед лицом всей Волги и всего народа, Ефим повернулся к Дамиру и сказал :

— Прости меня, друг. Это я тогда сломал твой дедовский молот и не признался. Всю жизнь ношу этот стыд. Прости, если сможешь.

Дамир посмотрел в глаза Ивану. Потом лицо его дрогнуло, и он ответил :

— А ты меня прости, что я тогда, через год, нарочно перекалил твою лучшую заготовку для колокольного языка. Ты три дня бился, а она треснула. Это я со зла сделал, что молот не вернёшь.

Они помолчали, а потом оба, не сговариваясь, протянули друг другу руки и обнялись. И в тот самый миг мост засиял. По всем его железным пролётам, по каждому узору и каждой заклёпке пробежал тёплый, живой свет — не огненный, не обжигающий, а мягкий, золотистый, похожий на вечернюю зарю над Волгой. Мост словно вздохнул полной грудью и замер, став ещё в тысячу раз прочнее.

— Вот теперь он живой, — сказал Кугыза. — Теперь он и злое дело от доброго отличит, и злое сердце под доброй маской распознает. И пока вы двое живы и дружны — стоять ему непоколебимо.

С того дня мост служил людям верой и правдой. Через него ходили русские в татарские деревни за мёдом и сафьяном, татары — в русские сёла за холстом и железом. Пошли общие свадьбы, общие праздники. А Пантелеймон и Касим, видя, что их корысть рухнула, вскоре покинули те места — один уехал на север, другой на юг, и больше о них не слыхали.

Прошло много лет. Ефим и Дамир состарились, но всё так же работали в своих кузницах, только теперь их учениками были и русские, и татарские мальчишки вместе. Мост стоял нерушимо. Говорят, до сих пор стоит где-то на Волге — может, под Казанью, может, под Симбирском, — только не всякому дано его увидеть. А кто увидит и пройдёт по нему с чистым сердцем, тот на всю жизнь запомнит, что нет на свете силы крепче, чем дружба и прощение

Конец сказки

Легенда о Ростиславе

Глава первая. Венок на волнах

Там, где великая Волга, приняв в себя камские воды, разливается ширью такою, что с берега берег — как в дымке дрожащей, — стояли в старые былинные времена два славных града, два брата неродных, два зеркала друг против друга.

Ой вы, ветры волжские, долгие,

Ой ты, Волга-матушка, синяя,

Что течёшь от студёных ключей

До горячих каспийских песков,

Растелись предо мной, размахнись,

Дай мне слово напевное, чистое,

Чтоб поведать о днях стародавних,

О любви, что светлей жемчугов,

О беде, что черней грозовых облаков…

На правом берегу, высоком да обрывистом, где вековые дубравы шумят о былом, высился белокаменный русский город Ратигоржск. Правил им молодой князь Ростислав, сын великого князя Ярослава, — статный, как ясень весенний, светловолосый, как ковыль под полуденным солнцем, с глазами синими — не то небо в ясную погоду, не то волжская вода. Был он не по годам мудр, справедлив к своим людям, в бою — сокол, на пиру — сдержан, а пуще всего — князь имел сердце, открытое для всех, кто жил по обоим берегам великой реки. Ступал он по земле — земля пела, говорил слово — люди радовались !

На левом берегу, пологом и луговом, где весной травы цветут — глазом не обнять, а осенью ветер-суховей гонит серебристые волны ковыля по всей земле, — раскинулся древний татарский город Алтын-Яр, что значит Золотой Берег. И правил в нём старый хан Хаджибек — мудрый, как дуб, что много зим пережил, с глазами, видевшими восходы и закаты многих народов. Не было у него сыновей-наследников, но была единственная дочь — красавица Айсылу, что означает Лунная Краса.

Ох, не пером описать, не словом обнять ! Была она тонка, как степная лилия на утренней заре, черноволоса, как жаркая ночь над Жигулями, и глаза её сияли тем особенным светом, что бывает лишь у тех, кто смолоду полюбил смотреть на широкую реку и далёкие, дрожащие звёзды. Но не одной красотой славилась Айсылу : знала она язык птиц, понимала шёпот трав целебных, умела вышивать такие узоры, что, глядя на них, больные выздоравливали, а печальные обретали надежду, как обретает её путник, завидев в степи огонёк. С детства отец брал её с собой на Волгу, и река, казалось, признавала девушку : волны у её ног становились тише, ветер всегда дул попутный, а чайки кричали вслед не тревожно, а приветливо.

Два города, Ратигоржск и Алтын-Яр, стояли друг напротив друга много лет — не как враги, не как чужие, а как соседи, научившиеся жить в мире и добром ремесле. Торговали хлебом и шёлком, справляли общие ярмарки на речном льду зимой и на песчаных отмелях летом, вместе отбивались от лихих степных набегов. Русские кузнецы ездили к татарским мастерам учиться чеканке и булатной ковке; татарские гончары перенимали у русских секреты колокольной глины. Когда женились — все радовались, а когда умирал кто на одном берегу — на другом тоже горевали, зажигали поминальные свечи. И текла Волга между ними — не как черта раздоров, а словно нить серебряная, что бусы единые удерживает.

В один из погожих осенних дней, когда Волга лежала синяя-синяя, а небо над ней — бледно-золотое, пронизанное паутинкой бабьего лета, князь Ростислав с малой дружиной переправился через реку навестить старого хана Хаджибека. Повод был нехитрый, скорее — житейский : обсудить строительство общего речного причала для купеческих судов. Но когда Ростислав зашёл в ханский сад, в котором журчал фонтан и благоухали поздние розы, и увидел Айсылу, сидевшую у воды с пяльцами в руках, — он забыл и про причал, и про купцов, и про всё на свете. Само солнце светилось в её волосах, пальцы легко и быстро бегали по шёлку, по золотым нитям, и из-под иглы выходил узор, похожий на волжскую волну, обнимающую молодой месяц.

Айсылу подняла глаза — и тоже посмотрела на князя. И то, что она увидела, заставило её сердце забиться быстрее крыльев ласточки : не чужой воин, не дальний сосед, а человек, в чьих очах, синих и глубоких, светились ум и неугасаемая доброта. Она улыбнулась — и с этой улыбки, с этого взгляда началась та великая любовь, о которой потом пели песни по всей Волге, от Тверских лесов до Астраханских заводей.

Весь тот день Ростислав и Айсылу провели вместе. Хан Хаджибек, сам когда-то женившийся по любви на дочери степного бая, мудрым сердцем понял всё и не стал влюблённым мешать.

В один вечер, сидя на ковре у берега и глядя, как солнце плавно опускается в воду, окрашивая Волгу в червонное золото, Ростислав сказал старому хану :

— Не гневайся, хан Хаджибек, за прямоту молодецкую. Полюбил я твою дочь больше жизни, больше света белого. Отдай её за меня. Клянусь тебе волжским берегом и дедовским мечом : пока жив — ни один ветер злой не принесёт беды на твой порог, пока дышу — Алтын-Яр и Ратигоржск будут как одна семья, как два крыла у одной птицы.

Хаджибек долго молчал, перебирая янтарные чётки. Потом посмотрел на дочь, что стояла поодаль, и увидел — смотрит она на Ростислава тем взглядом, каким смотрят на первый луч после долгой-долгой ночи. И всё понял старый хан.

— Будь по-твоему, князь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Свадьбу сыграем в дни весеннего равноденствия, когда день сравняется с ночью, и свет победит тьму. Это будет добрый знак. Да благословит ваши сердца Великая Река !

Весть о помолвке русского князя с татарской княжной облетела оба берега быстрее, чем чайка долетает от косы до косы. И везде её принимали с радостью, со слезами светлыми на глазах. Старики говорили : «Вот оно, благословение Волги-Матушки. Она нас водой поит, рыбой кормит, она же нас и породнит, как мать роднит детей единых». В Ратигоржске начали готовить подарки свадебные, в Алтын-Яре — шить наряды, расшитые золотом и речным скатным жемчугом. Айсылу сама вышила себе подвенечное платье — с узором из двух переплетённых рек, светлой и тёмной, что сливаются в одну, и нет меж ними границы. Ростислав же заказал лучшим мастерам два обручальных кольца — из волжского серебра с камнем лазуритом, синим, как сама Волга в майский полдень.

Казалось, ничто не могло омрачить грядущего счастья — ни злой глаз, ни завистливое слово.

Но над Волгой, над Жигулёвскими горами, над оврагами тёмными, куда и в полдень луч солнца не падает, — уже ворочалась, просыпалась беда. В пещере на горе, что позже люди назовут Зилантовой, жил древний крылатый змей. Имя его было — Зилант. Огромен он был, чёрен, как смоль кромешная : тело покрывала чешуя твёрже железа, каждое крыло — шириной с рыбацкую сеть, что на сорок саженей. Из пасти его вырывалось пламя, способное плавить камень, а хвост был усажен шипами, острыми, как наконечники боевых копий. Когда-то, в незапамятные времена, сторожил он эти места — но давно уже стал проклятием, ужасом, летящим на чёрных крылах. Спал он в своей пещере десятилетиями, и сон его был так глубок, что люди с обоих берегов почти позабыли о нём, поминая лишь в старых былинах шёпотом.

Но теперь Зилант проснулся.

Его разбудил далёкий шум веселья, смех и песни, доносившиеся с обоих берегов. Зилант не выносил радости — она жгла его слух, как солнечный свет жжёт глаза подземному жителю, привыкшему к вечной тьме. Он выполз из пещеры, расправил перепончатые крылья и поднялся в воздух. С высоты полёта он увидел, как сверкает огнями Ратигоржск, как горят костры в Алтын-Яре, и понял : люди празднуют. И ещё он почуял — запах юной красоты, запах жизни и любви, исходивший от Айсылу. В его чёрном сердце, где вместо крови — яд, проснулась злоба. Не просто голод, не просто жажда добычи, а та особая, лютая злоба, которую чувствует всё древнее и тёмное к молодому и светлому.

— Не бывать этому ! — Прошипел он, и пламя вырвалось из его ноздрей, осветив на мгновение тёмные воды Волги зловещим багровым светом. — Я, древний страж, терпел вас, люди, пока вы жили тихо и боялись. А радоваться, праздновать, соединять берега, плести из реки колыбель любви — этого я не позволю !

И змей стал наблюдать.

Коварный час настал в самый канун весеннего равноденствия. Ночь ещё дышала прохладой, но над Волгой уже разливался жидкий, перламутровый свет — предвестник зари. Над водой стелился туман, густой и белый, словно молоко, пролитое по речному ложу.

Айсылу, согласно старинному обычаю, отправилась с подругами на берег — просить у великой реки благословения на замужество. Шли они легко, босыми ногами ступая по влажной от росы траве. Волосы их были распущены, на головах — венки из первых весенних цветов : медуницы, ветреницы, голубых пролесков. Смех девичий звенел в утренней тишине, как серебряные колокольчики.

Встали они у самой кромки воды, где волна лижет песок неслышно и ласково. Взялись за руки, завели хоровод. И поплыла над Волгой песня — не просто песня, а заговор, обращение к Матушке-Реке. Голос Айсылу взлетал выше всех, как жаворонок над степью.

Ой, Волга-матушка, река широкая,

Прими наш веночек, прими нашу просьбицу !

Как венок поплывёт по твоей воде —

Так и девичья судьба пусть плывёт к добру.

Не запутай венок в тёмном омуте,

Не отдай его ветру злому, северному,

Вынеси его к берегу суженому,

Где стоит мой князь, мой светлый сокол.

Ты свяжи берега, Волга-матушка,

Не водой ледяной — а любовию,

Не волной крутой — а венчальным кольцом…

Пели они, и голоса их текли над туманом, путались в ивовых ветвях, улетали в бледнеющее небо. Айсылу сняла с головы свой венок — особенный, с серебряной нитью и лазуритовой бусинкой, такой, что была бы парной к камню в её будущем обручальном кольце, — и бережно опустила его на воду. Волна подхватила венок, закружила, понесла…

И вдруг смолкла песня. Умолкли голоса.

Небо почернело разом, будто кто-то накрыл зарю чёрным крылом. Огромная тень, заслонившая свет, упала на берег. Вихрь взметнул песок и сорвал венки с девичьих голов. Подруги с криками бросились кто куда, а Айсылу не успела даже вскрикнуть, не успела даже поднять руки. Две огромные когтистые лапы, холодные, как вода со дна омута, сомкнулись вокруг неё, и земля ушла из-под ног. Только ветер засвистел над головой, только мелькнула далеко внизу серебряная лента Волги.

Взвился Зилант в небеса, унося прекрасную добычу в когтях. Взмыл выше гор, выше облаков — туда, где солнце ещё не встало и где царит вечный холод.

А на воде остался только один венок. Тот самый — с серебряной нитью и лазуритовой бусинкой. Поплыл по течению, тихо покачиваясь на волнах. И был он в предрассветном тумане — как малая, тусклая звёздочка, как последняя весть от невесты к жениху. Плыл он мимо сонных берегов, мимо рыбацких лодок, мимо камышей, где цапля стояла на одной ноге, — и никто не знал ещё, какое горе плывёт вместе с ним.

Плыл венок по Волге — прямо к городу Ратигоржску, где в высоком тереме, у окна, стоял князь Ростислав и смотрел на восток, ожидая прихода дня своей свадьбы…

Конец первой главы

Глава вторая. Плач на берегу

Не успела заря ещё заняться над Ратигоржском, не успели пропеть первые петухи, а князь Ростислав уже стоял у высокого стрельчатого окна своего терема и смотрел на восток. Не спалось ему в эту ночь — да и как уснуть, когда сердце стучит не в груди, а где-то в самой выси, отсчитывая мгновения до рассвета, до того часа, когда увидят они с Айсылу друг друга перед всем честным народом и назовутся мужем и женой пред лицом неба и великой реки.

Уж и праздничный кафтан был надет — синего аксамита, шитый серебром по вороту и рукавам. И два обручальных кольца лежали в нагрудном кармане, у самого сердца, тёплые от тепла человека. Князь достал их, поднёс к губам, дохнул — и камни лазуритовые ответили ему мягким, глубоким блеском, словно сама Волга плеснула в ладонях.

За окном тихо, благостно. Город ещё спит, только стража на стенах перекликается вполголоса. Но что-то не так в этой тишине. Слишком она густа, слишком неподвижна. И вот — далеко-далеко, с левого берега, донёсся звук. Не песня, не крик чайки, не плеск весла. Протяжный, полный ужаса плач — так плачут только тогда, когда рушится само мироздание. Ростислав так вздрогнул, что кольца едва не выпали из его руки.

А через час в ворота Ратигоржска влетел гонец из Алтын-Яра. Конь под ним храпел, роняя пену, сам гонец был бледен, как речной песок. Не слезая с седла, огласил он страшную весть : огромный крылатый змей унёс княжну Айсылу в ночное небо. И нет её нигде — ни на земле, ни на воде, только пустой берег да разбросанные венки девичьи, мокрые от слёз и тумана.

Не закричал Роостислав. Не заплакал. Не стал рвать на себе волосы, как делают в горе простые смертные. Он стоял, окаменев лицом и сердцем, и только пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. А потом медленно, слово за словом, упали с его губ глухие, будто чужие слова :

— Праздничный кафтан — долой. Подать мне кольчугу боевую.

И забегали слуги, загрохотало в оружейной. Оделся князь в новую кольчугу — ту, что ковали три дня и три ночи в горниле под волжским берегом, закаливая в речной воде. Вышел во двор, где дружина уже седлала коней, и поднял руку.

— Стойте, братья. Не седлайте коней. Зилант стрелой летит над водой, над горами, над облаками — конному за ним не угнаться. Пойду один неведомым путём. Если суждено погибнуть — погибну за невесту свою. Если суждено победить — вернусь с ней. Ждите здесь и молитесь Волге-Матушке.

Никто не посмел ослушаться. Расступилась дружина, и вышел князь Ростислав один за ворота, и пошёл пешком к волжскому берегу, туда, где река делает широкую излуку и где белый песок помнил его.

Вот и обрыв. Высоко над водой, над туманом, что ещё цеплялся за прибрежные ивы. Солнце ещё не взошло, только алая полоска на востоке дрожала, как свежая рана. Он спустился к воде, и здесь, в полном одиночестве, под равнодушными, медленно гаснущими звёздами, князь Ростислав, сын Ярославов, упал на колени. И заплакал. Впервые с детских лет заплакал он — жарко, горько, всем сердцем. Слёзы катились по его щекам и падали вниз, в тёмную воду Волги, и каждая слеза была тяжелее камня.

И раскрылись его уста, и из самой глубины души поднялся плач — не просто слова, а песня горя, обращённая к великой реке. Слова той песни рождались сами, как рождаются волны из глубин речных.

Ой, Волга-матушка, река сиротская,

Ты всё видишь, ты всё знаешь, всё несешь на хребте своем.

Ты поила меня из ладоней детских,

Ты качала ладьи мои боевые,

Ты поила коней моих быстрых.

А теперь прими мою слезу горючую,

Не в радости лью — в кручине смертельной.

Унесло мою лебёдушку чёрным вихрем,

Унесло мою Лунную Красу в небо тёмное.

Без неё мне и свет не светел,

Без неё мне и жизнь не в жизнь.

Укажи мне путь, Волга-матушка,

Дай мне знак, дай мне слово заветное.

Я пойду — не дрогну, я найду — не сгину,

Только ты не оставь меня, сирая…

Упали последние слова в воду и ушли на дно. И вдруг — замер ветер. Смолкли голосистые птицы. Волны перестали плескаться о песок, и наступила тишина — глубокая, звенящая, как перед рождением чуда. Вода у ног Ростислава засветилась. Сначала слабо, будто одинокий светлячок под толщей, потом всё ярче, шире, серебристей. И прямо из середины реки поднялся столб света — не слепящий, а мягкий, лунно-жемчужный. И из этого столба вышла Она.

Была Она выше самой высокой корабельной сосны. Платье Её струилось, как тысячи речных потоков, сливающихся в один, и переливалось всеми оттенками, какие только знает вода : от бледной бирюзы до глубокой, почти чёрной сини омута. В волосах Её, рассыпанных по плечам, запутались речные жемчужины и мелкие серебряные рыбки, что вспыхивали и гасли. Глаза же Её были глубоки и спокойны, как плёс в безветренную погоду, но в самой глубине их таилась сила, способная и напоить, и утопить. Это была сама Волга-Матушка — живая душа великой реки.

Заговорила Она — и голос Её был не громом, не грозой, а ровным, могучим шумом воды на перекате, шёпотом камышей и одновременно — материнской колыбельной.

— Встань, Ростислав, сын Ярославов. Слышала Я твой плач. Твои слёзы упали не в пустую воду — упали они в самое Моё сердце. А сердце матери слышит всё.

Она помолчала, и река за Её спиной потемнела, словно набежало облако.

— Редко Я вмешиваюсь в дела людские. У Меня Свой закон, Свой бег — от века до века. Но твоя любовь — не просто людское дело. Ты и твоя Айсылу хотели не просто свадьбу сыграть — хотели берега соединить, хотели, чтобы Волга стала не межой, не границей, а колыбелью нового рода. Это угодно Мне. И потому Я помогу тебе.

Она простёрла руку над водой. Заплясали блики, заискрилась речная рябь, и из глубины, из самого сердца потока, вынырнул маленький зверёк. Скользнул к берегу без единого всплеска — и вот уже сидит на мокром песке у ног Ростислава.

Была это выдра — но не простая, каких видят рыбаки на заре. Шёрстка её переливалась живым серебром, как лунная дорожка на ночной воде. Глаза блестели глубоким, разумным светом — не звериным, а каким-то исконным, всё понимающим. Гибкое тело двигалось с чудесной грацией, и от всего существа исходило тихое, чистое сияние.

— Это дочь моя младшая, — произнесла Волга-Матушка, и в голосе Её потеплело. — Серебряная выдра. Нет в Моих водах существа вернее и проворнее. Она знает все Мои протоки, все подземные жилы и тайные тропы, ведомые только рыбам да духам речным. Она доведёт тебя до логова Зилантова, до Чёрной пещеры на высокой горе. Но знай, Ростислав : путь этот лёгок не будет.

И тут река вокруг пошла кругами, и голос Волги стал строже, глубже — так шумит дальний порог :

Трижды пройдёшь — трижды ответишь.

Первый страж — земляной, тёмный,

Второй страж — каменный, могучий,

Третий страж — болотный, жгучий.

Что возьмёшь у них — сохрани, не позабудь.

Всё до крупицы в последнем бою пригодится.

И помни : Я буду смотреть за тобой,

Каждой каплей, каждой волной, и туманом над водой.

Но мечом за тебя биться не властна,

Таков наш Закон

Ростислав упал на колени снова — теперь уже не в горе, а в благодарности великой. Коснулся лбом мокрого песка, и холод речной отрезвил его, придал сил.

— Благодарю тебя, Матушка-Волга. Не подведу. Всё запомнил, всё вынесу. Только укажи, куда первый шаг сделать.

Волга улыбнулась — и от этой улыбки над рекой словно ясно солнце взошло. Стала Она таять, растворяться в речном тумане, и последними исчезли Её глаза. Ещё мгновение горели они над водой, как два далёких маяка, как две путеводные звезды, а потом погасли. И снова зашумели волны, зашелестели камыши, чиркнула крылом проснувшаяся чайка.

А серебряная выдра — вот она, сидит, ждёт. Посмотрела на князя умными глазами, фыркнула весело, словно говоря : «Ну, полно горевать, добрый молодец, пора в дорогу». И заскользила вдоль берега — туда, где в Волгу впадал маленький, почти незаметный приток, скрытый густыми зарослями плакучего ивняка. Туда, куда не ходили рыбаки и где даже в полдень царил зеленоватый полумрак.

Князь Ростислав в последний раз оглянулся на родной Ратигоржск. Там, на высоком берегу, уже зажигались первые утренние огни, и ветер доносил далёкий звон — то ли колокол, то ли просто сердце города билось тревожно. Потом поправил шлем на голове, проверил, на месте ли кольца у сердца, и шагнул вслед за серебряным проводником в тёмную, шепчущую о чём-то древнем и страшном неизвестность.

И сомкнулись за ним ветви ив, и скрыла его тьма. Только далеко-далеко, на стремнине волжской, ещё плыл, покачиваясь, маленький девичий венок с лазуритовой бусинкой — плыл, сам не зная куда, как немая молитва о спасении.

Конец второй главы

Глава третья. Меч Правды и Щит Доверия

Ой вы, леса заповедные, тёмные,

Ой вы, горы седые, высокие,

Что стоите от века до века,

Что храните секреты подземные,

Распахните ворота незримые,

Пропустите того, кто любовью ведом,

Кто не ради корысти, не ради славы,

Ради любви в путь-дорогу пошёл…

Серебряная выдра бежала впереди лёгкой лунной искрой, и шёрстка её мерцала в темноте, как живая дорожка, брошенная на воду щедрой рукой. Князь Ростислав шёл за ней, раздвигая мокрые от тумана ветви плакучего ивняка. Ноги тонули во мху, пахло сыростью, тиной и ещё сладким — не то ночной фиалкой, не то липой. Вскоре лес расступился, и вышли они к другому маленькому притоку — узкой речушке, что, журча и переливаясь радужными чешуйками, убегала от великой Волги куда-то в самую глубь тёмного, нехоженого леса.

Выдра оглянулась на князя, блеснула глазами-бусинами — «не отставай, молодец» — и без единого всплеска ушла под воду. Только круги разбежались по тёмной глади. Ростслав, не раздумывая, вошёл в этот приток, и — о чудо — вода расступилась перед ним, словно признала того, кому покровительствует Волга-Матушка. Холод речной не обжигал, а приятно обступал усталые ноги, и теперь Великая Река — будто сама повела его за руку.

Всю ночь шёл князь по извилистому пути. Приток становился всё уже, капризнее, берега — всё круче и лесистее. Ветви смыкались над головой, образуя живой свод, сквозь который лишь изредка проглядывали россыпи звёзд. А к рассвету, когда небо на востоке только начало сереть, приток превратился в ручей, а ручей — в крохотный родник, бивший хрустальным ключом из-под замшелых корней старого, в три обхвата, дуба. Здесь князя уже ждала серебряная выдра. Она повернула к нему острую мордочку, будто говоря : «А дальше сам. Я своё дело сделала», — и исчезла в роднике, только яркой искрой мелькнув в прозрачной, как слеза, воде.

Ростислав остался один. Перед ним стеной стоял дремучий лес — такой густой и тёмный, что солнечные лучи, ещё робкие на заре, запутывались в кронах и гасли, так и не достигнув земли. Вековые дубы, обросшие седым мхом, заслоняли небо; корни их, похожие на скрюченные пальцы, намертво вцепились в землю. Это была заповедная дубрава, о которой старики сказывали шёпотом и с оглядкой : здесь, говорили они, кончаются человеческие владения и начинаются владения духов, здесь тропы путаются, а время течёт не вперёд, а по кругу.

Перекрестился князь, приосанился и шагнул под своды вековых дубов.

Лес окружил гостя тишиной — но не мирной тишиной, что бывает перед рассветом, а неестественной, напряжённой, звенящей. Не пели птицы, не шуршали в подлеске звери, даже ветер не смел шевельнуть листвой. Казалось, каждое дерево, каждый куст, каждая травинка наблюдают за пришельцем тысячей невидимых глаз. Ростислав шёл осторожно, — негоже гостю без приглашения являться в чужой дом, будь то хоть дом лесного духа.

Вдруг сверху, из самой гущи переплетённых ветвей, раздался смех. Тонкий, дребезжащий, он покатился по лесу, словно кто-то рассыпал горсть сухих лесных орехов по пустому дуплу.

— Гляди-ка, ещё один ! — проскрипел голос, и в нём мешались любопытство и ехидство. — Ходют тут, ходют, покоя от них нет. Сапогами топают, траву мнут, тишину пугают. А этот, кажись, не за грибами-ягодами — вон какой железный да серьёзный, ровно гвоздь калёный !

Ростислав посмотрел на верх и увидел существо. Оно сидело на толстом суку, свесив вниз непомерно длинные, гибкие, как ивовые прутья, руки и ноги. Ростом побольше человека, тощее, зеленовато-серое, словно древесный лишайник. Глаза горели жёлтым, дрожащим огнём — так светятся гнилушки в трухлявом пне тёмной ночью. Нос — длинный, загнутый книзу. А рот растянут в ухмылке, в которой не поймёшь : то ли смеётся над тобой, то ли примеряется, как бы половчее ухватить.

Это был Таргылтыш — лесной дух, о котором Ростислав слышал с самого детства, слушая рассказы старых охотников. Говорили, что живёт он в самых глухих чащобах, любит путать тропы, морочить голову, заводить путников в гиблые болота и щекотать до смерти тех, кто ему не угодит. Но ещё говорили, что при всей своей вредности он честен и держит слово, если уж дал его.

— Здравствуй, лесной хозяин, — спокойно сказал Ростислав и поклонился, как кланяются равному. — Не осуди, что без приглашения. Я не по грибы и не по ягоды. Я иду вызволять свою невесту Айсылу из когтей проклятого змея Зиланта. Пропусти меня через свой лес, сделай милость.

Таргылтыш, услышав имя змея, на мгновение замер. Потом спрыгнул с ветки легко и бесшумно, как палый лист. Приземлился на корточки, обошёл князя кругом, разглядывая его с явным, жадным любопытством. Длинный палец почесал за ухом.

— Пропустить-то можно, — протянул он задумчиво, и в голосе его мелькнула какая-то новая, незлая нотка. — Да только ску-учно мне, князь. Ох, как скучно! Тысячу лет тут сижу, белок пугаю, грибам песни пою. А тут — живой человек, да ещё и с такой историей ! Невеста, Зилант, любовь до гроба… Нет, так просто я тебя не отпущу. Давай сыграем.

— Во что ? — спросил Ростислав без страха, но насторожившись.

— Игра простая, — захихикал Таргылтыш, потирая длинные ладони. — Я загадаю тебе загадку. Отгадаешь — твоя взяла : не только пропущу, но и подарок дам, какой никому не дарил. А не отгадаешь — останешься здесь навечно, будешь мне товарищем по играм. В прятки будем играть, в салочки, в «кто кого пересмеёт». До скончания веков ! Согласен ?

Ростислав знал : с лесными духами нельзя спорить и нельзя отказываться. Таков древний закон, который старше дубов, старше самой Волги.

— Согласен, лесной хозяин. Загадывай.

Таргылтыш аж подпрыгнул от радости. Уселся на трухлявый пень, обхватил колени длинными пальцами, прикрыл глаза и произнёс нараспев — не просто слова, а словно лесную песню, где каждая строка шуршит листвой и пахнет сырой землёй :

Что есть у тебя — чего ты не видишь ?

Что есть у врага — чего он не знает ?

Что есть у мёртвого — чего нет у живого ?

Хорошенько подумай князь — светлый сокол !

Да смотри не оступись в слове,

Не то попадёшь в темноту без рассвета…

Ростислав задумался.

— У меня, чего я не вижу…» Спина ? Нет, спину можно в зеркале увидеть, в тихой воде разглядеть. Тень ? Тень всегда при тебе, только солнцу выглянуть.

Он думал долго. Таргылтыш уже начал потирать руки в предвкушении, жёлтые глаза его горели всё ярче, а из уголка рта показался кончик острого языка. Но вдруг Ростислава осенило, словно Река-Матушка неведомым образом нашептала, думать — не холодным умом, а горячим сердцем ! Он вспомнил слова деда, сказанные перед смертью. Вспомнил, как сам стоял у края обрыва и заглядывал в бездну. И ответил — твёрдо, глядя духу прямо в глаза :

— У меня, чего я не вижу, — это моя смерть. Она всегда рядом, а лика её никто не знает. У врага, чего он не знает, — это моя правда. Он может знать мои силы и слабости, но что у меня в сердце — ему неведомо. А у мёртвого, чего нет у живого, — это покой. Живой всегда в тревоге : о хлебе, о доме, о близких. А мёртвый спит вечным спокойным сном.

Таргылтыш замер. Глаза его, жёлтые и жуткие, расширились так, что стали видны красные прожилки. Длинные пальцы, занесённые было для победного щелчка, повисли в воздухе. А потом он хлопнул себя ладонями по коленям — раз, другой — и расхохотался. Но это был уже не дребезжащий, злой смех, а смех почти весёлый, почти детский.

— Ай да князь ! Ай да светлая голова ! Вот уж не думал, не гадал, что отгадаешь. Обычно люди про золото думают, про славу, про мечи-кладыши. А ты — про правду, про смерть, про покой. Редкий ты человек, князь Ростислав. И не соврал я — будет тебе подарок !

Он вскочил на ноги, метнулся к высоченному дубу, обежал его трижды против солнца — только зелёная искра мелькнула — и вынырнул обратно. В руках своих, дрожащих от торжественности, он держал меч.

И, что за меч ! Клинок его не из стали, не из булата — он словно был выкован из чистого, застывшего лунного света. Он мерцал и переливался, и по лезвию его бежали, пульсируя, как живое сердце, древние огненные письмена — не славянские, не татарские, а те, что старше всех языков, что были начертаны на заре времён. Ножны также были украшены древними письменами — этот меч особенно нуждался в ножнах, ибо горел собственным волшебным светом.

— Это Меч Правды, — сказал Таргылтыш, и голос его впервые стал серьёзным, почти торжественным. — Он куётся не в горне и не в пламени, а в честном слове. Когда ты сражаешься за правое дело и с чистым сердцем — он не знает промаха, разит насмерть, пробивает любую броню. Но запомни, князь, крепко запомни : если ты обнажишь его с обманом в душе, с корыстью, со злобой — он растает в твоей руке, как туман над рекой на рассвете. И останешься ты беззащитным перед врагом. Бери. Ты заслужил.

Ростислав принял меч двумя руками. Едва его пальцы коснулись рукояти, клинок мягко отозвался в ответ, будто признал нового хозяина. Рукоять легла в ладонь так плотно и ладно, словно её вытачивали именно под эту руку. Меч был лёгок, как перо из крыла лебедя, и от него исходило ровное, уверенное, почти человеческое тепло.

— Благодарю тебя, лесной хозяин, — сказал князь и поклонился ещё раз, ниже прежнего. — Век не забуду твоего дара.

— Иди уж, — махнул длинной рукой Таргылтыш. — А то передумаю, защекочу до смерти. Шучу ! — и он снова захихикал, но уже беззлобно, почти по-приятельски.

Тут же лес расступился. Деревья — вековые, кряжистые, неподвижные — сами раздвинули ветви, открывая узкую тропу, уходящую куда-то дальше. Ростислав пристегнул волшебный меч к поясу и пошёл вперёд. Тут и серебряная выдра появилась, и побежала рядом с князем.

Долго ли, коротко ли шёл он — тропа становилась всё каменистее, лес редел, дубы сменялись корявым кустарником и седым, как борода старика, лишайником. И наконец вышел князь к подножию Жигулей — древних гор, что стерегут Волгу на всём её среднем течении. Здесь царила другая тишина — не лесная, напряжённая, а тяжёлая, каменная, вековечная. Казалось, сами скалы затаили дыхание и слушают шаги человека.

И вдруг земля дрогнула. Раз, другой — и тяжёлые удары стали чаще, ближе. Серебряная выдра юркнула между кустов, а из-за ближайшего утёса, заслоняя полнеба, вышел великан.

Огромен он был — не мерой человеческой. Голова его, покрытая косматыми, как горный кустарник, волосами, терялась в низких облаках. Плечи были шире самого широкого речного плёса, а в руке, узловатой и каменной, он держал дубину — целый ствол столетнего дуба, вырванный с корнем и обструганный молниями. Каждый шаг его отдавался подземным гулом, и камни срываясь с соседних склонов, с шумом улетали в пропасть. Это был Онар — древний горный богатырь, о котором слагали сказания и чуваши, и татары, и марийцы. Говорили, что он старше самих Жигулей, что когда-то он швырялся горами, как дети швыряются речными камушками, и что сама Волга уступала ему дорогу.

— Стой, человечек ! — прогремел великан. Голос его был подобен горному обвалу, и эхо долго дрожало в ущельях, повторяя : человечек… человечек… — Куда идёшь, малая букашка ? Это мои горы. Здесь никто не проходит без моего дозволения !

Ростислав остановился. Рядом с Онаром он чувствовал себя песчинкой, муравьём, малой пылинкой. Но страх не успел коснуться его мыслей, потому что на поясе его пульсировал тёплым светом Меч Правды, а на груди — бились, как второе сердце, два обручальных кольца. Князь набрал побольше воздуха в грудь и крикнул вверх, так громко, как только мог :

— Здравствуй, горный хозяин ! Не вели казнить, вели слово молвить. Я — князь Ростислав из Ратигоржска. Иду вызволять свою невесту, Лунную Красу Айсылу, из когтей проклятого змея Зиланта. Пропусти меня, старший брат !

Великан нагнулся — и на землю упала тень, как от грозовой тучи. Он разглядывал пришельца, прищурив огромные, как горные озёра, глаза. Губы его, толстые и обветренные, задрожали в усмешке.

— Храбрый ты, человечек, хоть и ростом невелик. Но храбрость — ещё не сила. Давай-ка испытаем тебя, как велит древний закон гор. Выдержишь мой удар — пропущу. Не выдержишь — не обессудь : быть тебе мокрой лепёшкой на этой тропинке !

Ростислав посмотрел на дубину-дерево, на корни, всё ещё свисавшие с её комля, и подумал :

— От такого удара не спасёт ни кольчуга, ни шлем, ни даже каменные стены.

Но и отступать было нельзя — за спиной у него стояла любовь, а любовь, говорят, крепче камня.

— Я согласен, горный хозяин, — сказал он. — Только выслушай и моё условие. По чести и по совести, как бьются богатыри.

Великан удивлённо моргнул. Раньше никто не ставил ему условий.

— Ты старше этих гор, — продолжал Ростислав. — Ты видел, как Волга меняла русло, как рождались и умирали народы, как леса становились степью, а степь — пустыней. Ты — старший брат всему живому в этих краях. Неужто тебе, мудрому и древнему, интересно просто раздавить меня, как муравья ? Давай иначе : лучше ударь меня не дубиной, а вопросом. Загадай загадку, что знают только горы. Не отвечу — тогда бей. А отвечу — не тронь.

Онар нахмурился — и от этого над горами сгустились тучи. Потом ухмыльнулся — и выглянуло солнце. Ему польстило, что крохотный человек назвал его старшим братом и мудрецом. Он сел на корточки, отчего ближайший склон жалобно застонал, положил свою дубину наземь (земля вздрогнула, и с утёса посыпались камни) и задумался. Думал он долго — целую вечность, ведь минута великаньих раздумий длиннее человеческого часа. Потом изрёк — и каждое его слово покатилось, как валун :

— Слушай же, человечек. Что крепче камня ? Что мягче воды ? И что соединяет крепкое с мягким, а сердце с сердцем ?

Ростислав закрыл глаза, словно прислушиваясь к потаённому голосу. «Крепче камня…» — мысли заметались, как вспугнутые птицы. Железо ? Ломается железо. Алмаз ? И алмаз колется, если знать как. Воля ? Страх ? Ненависть ? Всё не то.

И вдруг — как луч солнца, пробившийся сквозь тучи, — вспомнились ему слова покойного деда, сказанные тихим вечером : «Нет на свете ничего крепче данного слова. Слово — оно и камень дробит, и воду останавливает». А потом вспомнился взгляд Айсылу — доверчивый, открытый, тот самый, каким она посмотрела на него в первую их встречу. И ответ сложился сам.

— Крепче камня — данное слово, — сказал Ростислав, и голос его эхом отразился от скал. — Его нельзя разбить, нельзя стереть, оно живёт дольше гор. Мягче воды — прощение. Вода точит камень, прощение же смягчает самое жестокое сердце. А соединяет крепкое с мягким, сердце с сердцем — доверие. Без него и слово — пустой звук, и прощение — насмешка. Вот мой ответ, великан — слово, прощение и главное — доверие.

Онар снова задумался. Казалось, что облака, зацепились за его плечи, и остановили свой бег. Потом он по вращал глазами — раз, другой. И вдруг расхохотался ! Да так, что с ближней горы сорвались каменные глыбы и лавиной ушли в долину, а птицы взвились в небо перепуганной тучей, и по Жигулям прокатилось многократное, раскатистое эхо.

— Ай да человечек ! Ай да малая букашка, а ума в тебе — на сто великанов будет ! — проревел он, вытирая выступившую от смеха слезу. — Не ошибся я в тебе ! Доверие ! Тысячи лет я тут сижу, тысячи путников мимо прошло, и все мне про свою силу, про хитрость военную твердили. А ты — про доверие. Про то, на чём мир стоит.

Онар запустил огромную руку в глубокую расщелину скалы, пошарил там и вытащил щит. Это был не простой щит. Круглый, выточенный древним мастером, он был сделан не из железа, не из меди — а из чистого, прозрачного, как слеза, горного хрусталя. Сквозь эту прозрачность переливались, текли, мерцали всеми цветами радуги струйки утреннего света, словно внутри щита навеки запечатлелся рассвет над рекой.

— Это Щит Доверия, — сказал Онар, и голос его прозвучал потише, почти благоговейно. — Его не пробить ни мечом, ни копьём, ни боевым топором, ни даже огненным дыханием змея. Но сила его — не в хрустале, а в том, что ты сказал. Он служит только тому, кто сам верит и кому верят в ответ. Ты назвал меня старшим братом — и поверил, что я не раздавлю тебя просто так. И я тебе поверил. Бери. Таких даров от меня ещё никто не получал.

Ростислав принял щит. Он оказался на удивление, невесомо лёгким — словно был вырезан не из хрусталя, а из застывшего света. Князь повесил его за спину, и щит засиял у него за плечами. Поклонился Ростислав великану — низко, в пояс.

— Благодарю тебя, горный хозяин. Век не забуду.

— Иди, — махнул рукой Онар. — Иди и помни : доверие — твой главный щит. Остальное — лишь железки и хрусталь.

И пошёл Ростислав дальше. За спиной его сиял хрустальный щит, у пояса горел лунным светом меч Правды, впереди снова бежала серебряная выдра, и сердце от этого стучало спокойно и ровно.

Тропа повела вниз, в сырую лощину, откуда тянуло холодом и болотной прелью. Но это уже начало другой главы, других испытаний — тех, о которых узнаем в следующем сказе.

Конец третей главы

Глава четвёртая. Болотная ведьма

Ой, не ходи, добрый молодец, в лощину ту,

Где солнце не светит, где ветер не веет,

Где травы не растут — только мох седой,

Где вода не плещет — а стонет глухо,

Где живёт та, что коварней ночи,

Что прядёт свою пряжу из тумана и лжи…

Но кого любовь ведёт — того и тьма не возьмёт,

Кому правда — меч, того и ведьма не остановит

Долог был путь Ростислава через каменные гряды, но всякая тропа когда-нибудь поведёт вниз. И вот уже не гранитная крошка хрустит под ногами, а чавкает влажная, податливая земля, и воздух вокруг сгущается, тяжелеет, наполняется запахом стоячей воды и прелых листьев. Тропа привела князя в глубокую лощину — сырую, сумеречную, где даже в солнечный полдень царил зеленоватый полумрак. Не пели здесь цикады, не жужжали пчёлы, не перекликались птицы. Только тихо, мерзко хлюпало под сапогами, да где-то в глубине, невидимое глазу, булькало чёрное болото. Выдра юркнула с тропинки и исчезла.

Посреди лощины, у самой кромки трясины, стояла избушка. Покосившаяся, вросшая в землю по самые окна, крытая даже не соломой, а каким-то бурым, свалявшимся мхом. Из кривой трубы вился тоненький, зеленоватый дымок — не вверх поднимался, а стелился по земле, словно змеюки, и пахло от него плесенью да старыми костями.

На пороге у избушки сидела старуха. С первого взгляда — самая обычная : сгорбленная, маленькая, в тёмном, выцветшем платке, надвинутом на самые брови. В морщинистой руке — сучковатая клюка. Но Ростислав, уже наученный лесными да горными хозяевами, сразу заметил, что тень от старухи падает как-то по особенному. Не на землю, а на стену избушки, да и двигалась эта тень сама по себе — то вправо качнётся, то влево, то скрючится, хотя сама хозяйка сидела неподвижно, как древний истукан.

— Здравствуй, бабушка, — сказал Ростислав, останавливаясь на почтительном расстоянии, и не подходя ближе. Рука его сама собой легла на рукоять волшебного меча.

Старуха медленно, как старая сова, повернула голову. Из-под платка блеснули глаза — чёрные, без белков, без зрачков, две ягоды черники на морщинистом лице. И губы растянулись в улыбке, от которой у обычного человека кровь застыла бы в жилах.

— Здравствуй и ты, добрый молодец, — прошамкала она. Голос был тихий, вкрадчивый, словно шёпот сухого камыша. — Издалека идёшь, устал, поди. Сапоги-то вон как износил, очи-то как запали. Заходи в избу, гостем будешь. Накормлю тебя щами жирными, напою ключевой водой, спать уложу на пуховой перине. А завтра, со свежими силами, и дальше пойдёшь…

И голос у неё был такой ласковый, такой завораживающий, что каждое слово, как тёплый мёд, обволакивало усталую душу. Обычный путник уже шагнул бы через порог, уже скинул бы котомку с плеч и растянулся бы на лавке. Но Ростислав вспомнил слова Волги-Матушки : «Трижды ты будешь испытан. Что получишь от стражей — сохрани». Два испытания уже были пройдены и за это : лесной дух Таргылтыш подарил ему Меч Правды, горный великан Онар — Щит Доверия. Третий страж ещё не являлся, но князь чувствовал — это он, сидит на пороге и гладит клюку костлявой рукой.

Вспомнил Ростислав и старые предания, что рассказывали у костров бывалые люди. Живёт, говорили, в глухих лощинах Убыр-карчык — ведьма-оборотень, древняя, как само болото. Днём она старухой прикидывается, а ночью огненным шаром по небу летает, младенцев пугает, у путников удачу да молодость высасывает. Заманит в избу, напоит сонным зельем — и поминай как звали.

— Спасибо на добром слове, бабушка, — ответил Ростислав спокойно, с поклоном. — Только тороплюсь я. Некогда мне ни есть, ни спать. Нужно мне дальше идти — к змею Зиланту, вызволять свою любимую Айсылу.

При имени Зиланта старуха вздрогнула, но тут же овладела собой и зашамкала ещё ласковее :

— Ай, негоже, негоже путнику на ночь глядя по лесу бродить ! Волки тут, змеи, топи бездонные — пропадёшь ни за копейку. Заходи, родимый, я тебе ещё и баньку истоплю, с дороги косточки попарить. У меня и веники берёзовые припасены…

Она встала и заковыляла к нему, протягивая руку. И тут Ростислав увидел то, что подтвердило его догадку : ноги старухи не касались земли. Она не шла — она плыла над травой, чуть покачиваясь, словно туман над болотом. И от протянутой руки исходил не тепло человеческое, а могильный холод.

Тогда князь решился. Он выхватил из-за пояса Меч Правды, и клинок в его руке немедленно вспыхнул — ярко и ослепительно. Свет этот, горячий и чистый, ударил старуху прямо в лицо. Она отшатнулась, зашипев раненой змеёй, и облик её начал меняться, как меняется отражение в потревоженной воде.

Платок слетел с головы — и открылись спутанные, седые, как паутина, космы, свисавшие до земли. Лицо вытянулось, заострилось, кожа натянулась на скулах, и из-под неё проступили очертания не человеческого, а звериного черепа. Глаза вспыхнули красным, изо рта показались кривые жёлтые клыки. И вместо сгорбленной старухи перед князем стояла высокая, костлявая ведьма с длинными, скрюченными пальцами, каждый из которых заканчивался острым, как рыбья кость, когтем.

— Глупец ! — взвизгнула она, и голос её стал пронзительным, как скрежет железа по стеклу. — Мог бы умереть тихо, во сне, без боли! А теперь я сама выпью твою удачу, по капле, по глоточку, а тело брошу в болото — на корм моим жабам !

И она запела. Не заговорила — запела, закружилась на месте, вздымая вокруг себя вихрь из тумана и болотных огоньков. Песня её была страшна — она не ласкала слух, а сверлила его, как буравчик, пытаясь пробиться прямо в голову, в сердце и в самую душу, чтобы парализовать волю человечью.

Спи — усни, добрый молодец,

На пуховой перине из тины болотной,

Под одеялом из крыл нетопырьих,

Под подушкой из камня могильного.

Спи — и забудь свою Лунную Красу,

Спи — и остынет кровь молодая,

Спи — и будет тебе моя правда слаще,

Чем любовь, чем мечта, чем свет белый…

Но Ростислав не слушал. Он выставил перед собой хрустальный Щит Доверия, и щит ответил ведьме перезвоном — чистым, как удары колоколов тихим днём. Свет, живший внутри щита, разгорелся с новой силой, радужными лучами отражая тёмные чары. Песня ведьмы разбилась об этот свет, как волна о каменный причал, и осколками осыпалась в болотную жижу.

Ведьма закружилась быстрее, приходя в ярость. Она метнула в Ростислава горсть какого-то праха, но прах также сгорел в лучах света от щита, даже не долетев. Она взмахнула клюкой — и та превратилась в чёрную гадюку, что, извиваясь, поползла к князю. Но Ростислав ударил по гадюке Мечом Правды, и та рассыпалась трухой. Тогда ведьма бросилась сама — выставив вперёд скрюченные пальцы, целя князю прямо в сердце. Но наткнулась на хрустальный щит и отлетела назад с диким, нечеловеческим воплем. Свет волшебного щита жёг её, не подпускал, обжигал саму её тёмную сущность.

— Не возьмёшь ты меня ни хитростью, ни силой, старая! — крикнул Ростислав, и голос его гулким эхом прокатился по лощине. — Отдавай то, что причитается честному путнику ! Знаю я : ты — третий страж на моём пути. Отдавай свой дар, иначе не уйду отсюда, пока не изгнан будет твой дух из этой лощины навеки !

Убыр-карчык заметалась по берегу болота. Она шипела, плевалась чёрной слюной, рвала на себе космы, но поделать ничего не могла. Меч Правды не давал ей лгать и изворачиваться, а Щит Доверия отражал любую тёмную атаку. Против чистого сердца и честного слова её древняя, прогнившая сила оказалась бессильна.

И тогда колдунья сдалась.

— Ладно, ладно, — прошамкала она, отступая в тень от избушки, подальше от жгучего света щита. — Будь по-твоему, упрямый ты человечек. Получишь свой подарок, раз уж так хочешь. Только смотри, князь : мой подарок — он с норовом, с характером. Не всякий с ним сладит. Многие пытались, да немногие совладали.

Ведьма свистнула — пронзительно, переливчато. И туман над болотом зашевелился, заклубился, пошёл волнами, как вода от брошенного камня. Из самой сердцевины тумана, из самой глубины трясины, не проваливаясь в жижу, не оставляя следов на зыбкой поверхности, появился конь.

Такого коня Ростислав не видел никогда — ни в княжеских конюшнях, ни на степных просторах. Он был вороной, чернее самой беззвёздной ночи. Грива его не лежала на шее, а струилась, переливалась, словно водоросли в речном потоке, и с неё капала не пена, а капли волшебного света. Глаза горели зелёным, потусторонним огнём — но не злым, а диким, вольным, как сама стихия волжских просторов. Копыта его не проваливались в трясину, он стоял на ней, как на твёрдом камне, и вокруг каждого копыта разливалось мягкое, призрачное сияние. От коня веяло древней, первозданной силой — силой воды и ночи, силой, что старше гор и лесов. Это был волшебный Водяной Конь — существо, рождённое на границе миров, вольный дух рек и озёр. Его много лет назад злая ведьма обманом выманила у Великой Реки.

— Вот, — проскрежетала ведьма, и в голосе её слышалась злорадная усмешка. — Это Водяной Конь. Он скачет по воде, как по суше, а по суше, быстрее ветра. Ему не страшны ни топи, ни омуты, ни бури, ни сама Волга-Матушка. Он домчит тебя до горы в которой живёт Зилант — оглянуться не успеешь. Но служит он только тому, кто обуздает его с первого раза. Если сладишь — он твой. Не сладишь — унесёт тебя в самую глубь болота, в трясину без дна, и ты станешь ещё одним пленником в моих владениях. Бери его, коли не боишься.

Ростислав посмотрел на коня. Тот стоял гордо, изогнув шею, и смотрел на князя в упор зелёными, немигающими глазами. В этом взгляде не было ни злобы, ни покорности — только вопрос, извечный вопрос дикого животного к человеку: «Кто ты ? Друг или господин ? Охотник или брат ?»

Князь шагнул вперёд — не крадучись, не прячась, открыто и прямо. Конь всхрапнул, ударил копытом о воду, и по болоту побежали светящиеся круги. Но не двинулся с места — ждал.

— Здравствуй, друг, — сказал ему Ростислав, глядя коню прямо в его бездонные зелёные глаза. — Я не хозяин тебе и не господин. Я — человек, который любит и не может без своей любви. Помоги мне — и я клянусь тебе : никогда не надену удила на твою голову, никогда не ударю плетью. Ты будешь свободен, как ветер над Волгой, как облака над Жигулями. А сейчас — понеси меня, пожалуйста, туда, где ждёт моя судьба. Прошу тебя.

Сказав это, он спокойно взялся за струящуюся, влажную гриву и вскочил на спину коня. Одно мгновение конь стоял неподвижно, будто раздумывая. А потом — взвился на дыбы.

Он рванулся вперёд, вбок, вверх — пытаясь сбросить седока. Взлетел над болотом, перевернулся в воздухе, ударил задом, потом всем телом рухнул в трясину, но Ростислав держался. Не мёртвой хваткой, а крепко, как держатся за друга в час опасности. Он обхватил шею коня руками и всё повторял, шептал ему в ухо :

— Тише, друг, тише… Я не враг тебе. Я не держу тебя силой — я держу тебя верой. Верю, что ты не утопишь меня. Верю, что ты поймёшь.

Тут конь вдруг остановился. Дрожь пробежала по его могучему телу, и он повернул голову — так, чтобы увидеть всадника своим зелёным, светящимся глазом. Долго смотрел, всматривался в самую душу, в самое сердце. А потом — коротко заржал. Не злобно, не торжествующе, а просто, понимающе, будто говоря : «Я с тобой, человек. Я тебя понял».

Зелёный огонь в его глазах смягчился, стал тёплым, почти родным. Конь опустился на все четыре ноги, ставшие вдруг твёрдыми, как у обычного скакуна, и застыл, ожидая приказа.

Ведьма, видя это, взвыла от злобы и бессилия. Клубы тумана окутали её с головой, избушка заскрипела, застонала — и стала медленно оседать, уходить в трясину. Ещё мгновение — и ни старухи, ни жилища её не стало. Только чёрное болото осталось на прежнем месте, да лёгкий, как вздох, запах плесени ещё висел в воздухе.

Лощина, ещё недавно такая зловещая, теперь казалась просто сырым, угрюмым местом — не более. Злые чары рассеялись.

Князь ласково потрепал коня по влажной шее, и конь ответил ему тихим, благодарным фырканьем.

— Ну, верный друг, — сказал Ростислав, и в голосе его впервые за долгое время зазвучала надежда. — Понеси меня к Зилантовой горе. Пора закончить начатый путь.

Водяной Конь всхрапнул, взмахнул гривой, рассыпавшей вокруг тысячи серебряных капелек, и рванулся вперёд. Земля и вода перестали быть для него преградой. Он летел над топями, над ручьями, над камнями — быстрее ветра, быстрее птицы. Только свист стоял в ушах, только мелькали по сторонам скалы и леса, сливаясь в одну сплошную полосу. Мимо проносились спящие деревни, мимо — рыбацкие становища на волжских берегах, мимо — горные вершины.

А впереди, над дальними горами, уже сгущались грозовые тучи — чёрные, тяжёлые, пронизанные багровыми всполохами молний. И оттуда, из самого сердца этой грозы, доносился глухой, утробный, сотрясающий небо и землю рёв.

То Зилант, почуяв приближение человека, просыпался в своей пещере.

Но князь Ростислав больше не боялся. В одной руке он сжимал поводья Водяного Коня, на поясе его висел Меч Правды, за спиной сиял Щит Доверия, а у сердца, как два маленьких, горячих солнца, лежали два лазуритовых кольца — с верой и любовью.

Конец четвёртой главы

Глава пятая. Сердце Зиланта

Ой, гора ты, гора безымянная,

Чёрной тучей, как саваном, укрытая,

Не пастух к тебе гонит стадо своё,

Не охотник ставит силки-петли —

Только ветер колючий, пылью пропитанный,

Да летит на тебя добрый молодец

На коне Водяном, серебром подкованном,

Выручать свою Лунную Красу из полона…

Водяной Конь летел над землёй, не касаясь копытами ни травы, ни камней. Он мчался быстрее ветра, быстрее птицы, быстрее самой быстрой мысли, и грива его струилась, рассыпая за спиной Ростислава холодные серебряные брызги. А впереди, над горами, клубились тучи — не простые, дождевые, а тяжёлые, свинцовые, пронизанные багровыми жилами ярких молний. И в самом сердце этой грозы, подобно чёрной короне злого царя, угадывалась зубчатая вершина. То была гора, которую позже люди со страхом назовут Зилантовой, а в те давние, былинные времена у неё ещё не было имени — была только дурная слава. Ни один пастух не гнал туда овец, ни один охотник не ставил силки на её склонах, и даже птицы — вольные, бесстрашные птицы — облетали её стороной, не смея нарушить тишину проклятого места.

Чем ближе подъезжал Ростислав, тем гуще становился воздух. Пахло гарью и серой, сладковато-тошнотворно, как пахнет на пожарище после битвы. Камни под копытами коня — но тот всё ещё не касался земли — были чёрными, обугленными, словно их много раз лизало пламя. Из трещин в земле с шипением вырывались струйки едкого жёлтого пара, и трава вокруг была не зелёная, а серая, мёртвая, рассыпающаяся в пыль от одного прикосновения. Жизнь ушла из этих мест много веков назад, и осталась только злоба — густая, застоявшаяся, словно вода в гнилом колодце.

Конь остановился у самого подножия. На склоне горы зиял широкий провал — вход в пещеру, по краям которой, будто клыки исполинского зверя, торчали оплавленные, закопчённые скалы. Из чёрного нутра горы доносился низкий, утробный гул, от которого дрожала земля и мелко-мелко дребезжал хрустальный щит за спиной князя. Гул этот был не просто звуком — он проникал под кожу, отдавался в костях, пытался загасить в сердце саму мысль о поединке.

— Здесь, — тихо сказал Ростилав, и слово это упало в мёртвую тишину, как камень в бездонный омут.

Он спрыгнул с коня, погладил его по влажной, прохладной шее. Водяной Конь не заржал, не фыркнул. Он только ткнулся мягкой мордой в плечо Ростислава — раз, другой — будто говоря без слов : «Я в тебя верю, человек!» Ростислав поправил за спиной хрустальный Щит Доверия, проверил, легко ли выходит из ножен Меч Правды, коснулся рукой груди — там, где у самого сердца лежали два лазуритовых кольца — и шагнул в темноту пещеры.

И конь последовал за князем, послушный, точно самый верный друг, и зелёные глаза его горели в сгущающейся тьме, как два маяка.

Внутри пещера оказалась огромной, как подземный храм, как перевёрнутый небесный свод, упавший в недра земли. Стены её терялись во мраке, и лишь где-то далеко впереди, в самой глубине, мерцал багровый, неверный свет — то ли отсветы подземного огня, то ли само дыхание притаившегося змея. В этом дрожащем свете проступали на стенах странные письмена и рисунки — не славянские, не татарские, не марийские. То были знаки древней, забытой магии, уходившей корнями в те времена, когда ещё и самой Волги не было, когда на её месте плескалось другое, бескрайнее море. Знаки шевелились, переползали с камня на камень, словно живые, и от одного взгляда на них начинала кружиться голова.

Под ногами хрустели кости. Одни — звериные: рога туров, бивни невиданных зверей, рёбра великанов. Другие — человеческие. И каждый шаг отдавался под сводами гулким, многократным эхом, и казалось, что это не князь идёт, а целое войско призраков шагает у него за спиной. Но Ростислав не оглядывался. Он смотрел только вперёд, туда, где багровый свет становился ярче.

И вот впереди, на каменном возвышении, похожем на языческий жертвенник, он увидел её. Свою Айсылу.

Она сидела, скованная не цепями — железо не выдержало бы её чистоты — а кольцами из чёрного, клубящегося дыма, которые змеились вокруг её запястий, щиколоток и шеи, не давая двинуться с места. Она была бледна, как речной туман на рассвете. Подвенечное платье, расшитое её собственными руками узором из двух переплетённых рек, было изорвано, покрыто пеплом и сажей, но даже в этом виде она была прекрасна — прекрасна той светлой, несломленной красотой, что не подвластна ни черноте, ни горю. Увидев Ростислава, Айсылу вздрогнула, подалась вперёд — насколько позволили оковы — и вскрикнула. Голос её прозвенел под каменными сводами, как утренняя песня над рекой :

— Ростислав ! Ты здесь ! Живой ! Но как же… Уходи, уходи скорее, молю тебя ! Он убьёт тебя, разорвёт на части ! Беги, пока не поздно !

— Не убьёт, — ответил князь, и голос его прозвучал спокойно и твёрдо, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Я за тобой пришёл, любовь моя. Потерпи ещё немного. Скоро всё закончится.

Тут гул, доносившийся из глубины, перерос в оглушительный рёв.

Из тёмного провала в дальнем конце пещеры, словно гора, отделившаяся от другой горы, поднимался Зилант. Сначала показались глаза — два вертикальных зрачка, горящих холодным, немигающим огнём, в котором не было ни ярости, ни голода, а только древнее, бесконечное презрение ко всему живому. Потом — голова, покрытая чёрной, матовой чешуёй, каждая пластина которой была размером с добрый щит. Потом — тело, извивающееся, как река в половодье, и два перепончатых крыла, что распахнулись во всю ширь, едва не задевая стены пещеры и поднимая ветер, пахнущий падалью. Хвост, усаженный шипами, бил по камням, высекая искры, и каждый удар отзывался в пещере стоном.

Зилант возвышался в пещере, словно над всем миром, и был он по чести сказать чудовищно огромен ! Но самое страшное было не в его размере, не в клыках, не в шипах — а в том, что от него веяло не просто злобой, а вечностью. Он был старше народов, старше лесов, старше всех рек. И он желал вернуть мир в то состояние, когда не было ни любви, ни песен, ни городов — только тьма и страх.

— Ещё один червь приполз, — прошипел змей, и голос его был похож на скрежет скал, трущихся друг о друга в землетрясении. — Ты, маленький человечек, хочешь забрать свою невесту ? Она теперь моя. И весь этот край будет моим. Я старше вас, жалких мошек. Я видел, как ваши предки прятались в пещерах и грызли сырое мясо. Вы — лишь пыль на моих берегах. А я — истинный хозяин этих гор и этой реки !

Ростислав выхватил Меч Правды, и клинок в его руке вспыхнул ослепительным светом, разгоняя пещерный мрак, заставляя призраков метнуться по углам. Свет этот коснулся лица Айсылу, и она улыбнулась — впервые за невыносимые дни плена. Свет меча коснулся оков из дыма — и дым завизжал, заколебался, отступая. Но Зилант лишь расхохотался.

— Ты не хозяин, — громко и ясно произнёс Ростислав, и каждое его слово разрушало тишину, как удар колокола. — Ты — вор. Ты — злой. Ты — проклятие этих мест, которое я сниму сегодня. Я, князь Ростислав, сын Ярослава, бросаю тебе вызов. Сражайся со мной !

Зилант втянул воздух, и грудь его засветилась багровым, как жерло кузнечного горна. Он готовился изрыгнуть пламя — то самое пламя, что плавило скалы и обращало в пепел целые леса. Ростислав успел сорвать со спины хрустальный щит и выставить его перед собой. И в тот же миг ослепительная, ревущая струя огня ударила в него.

Но Щит Доверия выдержал. Пламя растеклось по хрустальной поверхности, как вода по стеклу, разлетелось огненными брызгами в стороны, зашипело на стенах, оставляя чёрные подпалины. Ростислав не почувствовал ни жара, ни боли — только лёгкое, почти ласковое тепло прошло сквозь волшебный хрусталь и согрело ему грудь. Потому что щит этот питался не силой рук, а силой веры. А вера Ростислава в эту минуту была крепче самого крепкого камня.

Зилант, увидев, что его пламя бессильно, издал яростный рык и бросился вперёд. Он хлестнул хвостом — длинным, шипастым, как боевая плеть великанов. Удар этот мог бы перерубить столетний дуб, но Ростислав, наученный в боях, в последний миг перепрыгнул через живой бич и, перекатившись по камням, взмахнул Мечом Правды. Лезвие, горящее спасительным светом, с чудовищным хрустом отсекло один из ядовитых наростов на хвосте. Зилант взревел — да так, что где-то наверху, на склоне горы, сошла каменная лавина. Чёрная кровь брызнула из раны и зашипела на полу, прожигая камни.

— Больно тебе, змей ? — крикнул Ростислав. — Это только начало !

На это Зилант ответил ударом крыла. Огромное перепончатое полотнище, как парус корабля в шторм, обрушилось на князя. Ростислава отбросило к стене, он ударился спиной о камень, но щит снова спас его — хрусталь зазвенел, но не треснул. Князь вскочил на ноги, тяжело дыша. Тут же подскочил к нему его верный конь. Ростислав вскочил не него и битва продолжилась.

Князь был мал, слаб и уязвим по сравнению с тысячелетним змеем, но у него было то, чего у Зиланта не было никогда : любовь. И эта любовь разгоралась в его сердце всё ярче, питая и меч, и щит, и саму его волю к жизни.

Битва длилась долго. Пещера наполнилась грохотом, шипением, звоном клинка о чешую, треском ломающихся шипов. Зилант бил хвостом, крыльями, плевался огнём, пытался раздавить человека всей своей чудовищной массой. Но Ростислав на своём коне теперь был быстр и бесстрашен. Он уклонялся, перескакивал, перепрыгивал, бил мечом по лапам, по крыльям, оставляя на теле змея глубокие, светящиеся раны. Меч Правды не знал промаха — каждый удар достигал цели, и с каждой раной Зилант терял не только чёрную кровь, но и саму свою древнюю, прогнившую силу.

Бейся, сердце, ровно и смело,

Не сдавайся, рука, не дрожи,

Там, где кончится злое дело,

Там любовь на пороге лежит.

Там, за дымом и смрадом боя,

Там, за болью и чернотой —

Два кольца, две звезды с тобою,

И невеста с живой душой.

Бейся, меч, рази без пощады,

Щит, держи, не предай, не спи !

Пал огонь, отступили гады —

Правда, брат, у нас на цепи !

Это пело сердце Ростислава в такт каждому движению, каждому вздоху, каждому взмаху меча. И песня эта была сильнее любого заклинания.

Наконец князь увидел слабость змея. Зилант, разъярённый тем, что какой-то человек смеет противостоять ему так долго, потерял осторожность. Он встал на дыбы во весь свой исполинский рост, раскрыл пасть — огромную, как ворота в преисподнюю, усаженную рядами кривых, как сабли, зубов — и ринулся вперёд, чтобы разом проглотить и человека, и его сияющий меч, и его хрустальный щит, и его боевого коня.

И в этот самый миг Ростислав, собрав все силы, что дала ему любовь, собрав всю веру, что вложил в него лесной дух, всю мудрость, что подарил горный великан, всю дикую волю, что передал ему Водяной Конь, — рванулся навстречу. Не в сторону, не назад — вперёд, прямо в раскрытую пасть. И когда чёрный зев навис над ним, он со всего размаха вонзил Меч Правды в грудь змея — туда, где под чёрной, вековой чешуёй глухо и злобно билось древнее сердце.

Клинок вошёл легко, как раскалённый нож в масло. И на мгновение всё замерло.

А потом из раны хлынул не огонь и не кровь — чёрный, густой, удушливый дым. Он застилал глаза, наполнял лёгкие горечью, клубился под сводами пещеры. Зилант закричал — так, что крестьяне за сотни вёрст услышали этот предсмертный вопль и испугавшись начали молиться. Змей забился, заметался, ударился о своды пещеры, и с потолка посыпались глыбы. Но с каждым движением тело его становилось всё тяжелее и не-подвижнее.

Чешуя, только что чёрная и блестящая, становилась серой, матовой, обращалась в камень. Крылья застыли двумя гигантскими скальными уступами, навсегда распростёртыми в беззвучном крике. Хвост вытянулся длинной каменной грядой, и шипы на нём стали торчать, как причудливые скальные пики. Глаза погасли — и теперь это были просто две чёрные, пустые впадины, на дне которых не осталось ни злобы, ни жизни. Змей, тысячи лет наводивший ужас на все окрестные земли, превратился в мёртвый камень.

Пещера содрогнулась в последний раз и затихла. Дым начал рассеиваться.

Ростислав спешился и стоял, тяжело дыша, посреди пещеры. Одежда его была изорвана, лицо — в копоти, руки дрожали от напряжения. Но он был жив. И в руке его по-прежнему сиял Меч Правды, клинок которого теперь был чист и светел, как в первый день создания.

Чёрные кольца дыма, сковывавшие Айсылу, растаяли без следа, будто их и не было. Она вскочила с каменного ложа и бросилась к возлюбленному — не чуя ног, не помня себя. Добежала, обняла его, прижалась всем телом, и слёзы её, горячие и живые, закапали на его обожжённую кольчугу, смывая с неё черноту.

— Я знала, знала, что ты придёшь, — шептала она, задыхаясь. — Каждую ночь я видела тебя во сне. Каждое утро молилась нашей реке Волге-Матушке. И вот ты здесь… живой…

— А я знал, что ты дождёшься, — ответил князь и поцеловал её. — Ты — самая сильная из всех, кого я знаю. Теперь всё позади.

Они стояли так долго — двое посреди мёртвой, замолчавшей пещеры, а рядом с ними, в каменном сердце горы, навсегда застыл поверженный змей. Князь вложил свой меч в ножны. Он надеялся, что больше никогда в жизни не обнажит его для битвы.

— Пойдём, — сказал он Айсылу, протягивая ей руку. — Нас ждёт мой верный друг. И ещё ждёт Волга. Домой, любовь моя. Пора домой.

Она вложила свою тонкую, нежную ладонь в его широкую, мозолистую руку, и вместе они отправились в обратный путь. А за их спинами осталась лежать огромная каменная глыба, в которой навеки застыло проклятие старого мира.

Конец пятой главы

Глава шестая. Жемчужный Терем

Ой, воротись, добрый молодец, на родимый порог,

Ой, встречай, Волга-матушка, сына своего…

Не с пустыми руками, не с поникшей главой —

Со невестой своею, Лунной Красою,

С сердцем, что крепче булата,

С любовью, что шире твоих берегов…

Они вышли из пещеры и…— зажмурились от света. Солнце, клонившееся к закату, висело над Жигулями, как спелый золотой плод, и лучи его, длинные и мягкие, заливали склоны гор тёплым мёдовым переливом. После пещерного мрака и смрада этот свет казался совсем осязаемым — им можно было наслаждаться, его можно было ощущать. Айсылу подставила лицо вечернему солнцу, зажмурилась и рассмеялась — впервые за долгие дни плена, и смех её, чистый, как горный ручей, полетел над скалами, оповещая весь мир : зло повержено, жизнь продолжается !

У подножия горы, конь князя всхрапнул, вскинул голову и тихо, коротко заржал — приветственно. Потом склонил перед девушкой голову и подогнул передние ноги, приглашая садиться. Князь подсадил Айсылу, легко вскочил в седло позади неё, обнял одной рукой, а другой взялся за струящуюся гриву.

— Домой, верный друг, — сказал Ростислав. — Понеси нас домой !

И Водяной Конь помчался в обратный путь — через горы, через леса, через лощины и болота. Он летел над миром, не касаясь земли, и копыта его выбивали в воздухе серебряные искры. Мимо проплывали знакомые места : вон там ведьмино болото, вон там великан Онар, вон там лес в котором хозяин Таргылтыш, а вот та излука, где они с Айсылу когда-то стояли вдвоём, глядя на закат. И везде, где пролетал конь, расступались тучи, смолкали злые ветры, а на чёрной земле проклёвывались первые робкие травинки — жизнь возвращалась на волжские берега.

Вскоре они уже были дома. Солнце ещё только всходило, и река лежала розово-золотая, подёрнутая лёгким туманом. На обоих берегах, стояли люди.

Весть о возвращении князя обогнала его самого — как это всегда бывает с добрыми вестями. Ратигоржск и Алтын-Яр высыпали на берега всем миром : русские и татары, старики и дети, бояре и простые рыбаки. Все всматривались в даль, в туман над водой, и когда из тумана появился Водяной Конь с двумя всадниками на спине, над рекой прокатился единый, общий вздох — вздох облегчения, радости, благодарности.

Старый хан Хаджибек, опираясь на посох, стоял у самой кромки воды. Увидев дочь живой и невредимой, он выронил посох, закрыл лицо руками и заплакал — впервые за долгие-долгие годы. Айсылу соскочила с коня и бросилась к отцу, и они обнялись — молча, без слов, потому что есть минуты, когда слова не нужны.

Дружина салютовала мечами. Девушки, те самые подруги Айсылу, что пускали венки в воду в ту страшную ночь, плакали и смеялись, и снова плели венки — теперь уже не для гадания, а просто из-за радости. А обычные люди, русские и татары, марийцы и чуваши, обнимались, как братья и сёстры, и пели песни, каждый на своём языке, и все понимали друг друга, потому что радость не нуждается в переводе.

Свадьбу сыграли на великом волжском мысу — там, где река делает самую широкую излуку и откуда видны оба города, и правый, и левый берег, как две половинки одного сердца. Пир длился девять дней и девять ночей, и на том пиру сидели рядом русские бояре в собольих шапках и татарские баи в расшитых халатах, православные священники и муллы, купцы и крестьяне. Был там и великан Онар и леший Таргылтыш. Никто не был обделён, никто не был забыт. Столы ломились от яств : пироги с волжской рыбой, душистый мёд, степная конина, лесные ягоды. И над рекой лилась песня — то протяжная, как сама Волга, то плясовая, как степной ветер.

Ростислав был в зелёном кафтане, расшитом золотом по вороту и рукавам; на поясе его, в знак мира, не висело оружие. Два обручальных лазуритовых кольца, он наконец-то надел на пальцы — своей суженой и себе. Айсылу была в новом подвенечном платье — ей помогли сшить его всем миром, мастерицы обоих городов, и на шёлке снова сиял узор из двух переплетённых рек, светлой и тёмной, сливающихся в одну. И была она так прекрасна, что старухи, глядя на неё, утирали слёзы и говорили : «Вот оно, благословение Волги-Матушки. Вот она, живая легенда»!

И когда пир был в самом разгаре, когда гости подняли кубки за здоровье молодых и грянул дружный, многоголосый хор :

Слава, слава князю Ростиславу !

Слава, слава Лунной Красе Айсылу !

Слава двум берегам, что навек породнились !

Слава Волге-Матушке, что хранит наш дом !..

…в этот самый миг случилось чудо.

Волжская вода у берега засветилась знакомым серебристым светом. Сначала мягко, как далёкая зарница, потом всё ярче, всё ближе — и из реки, словно по невидимым хрустальным ступеням, поднялась Она.

Волга-Матушка вышла из воды в том же струящемся синем платье, что переливалось всеми оттенками — от голубизны полуденного неба до глубокой черноты омута. В волосах Её запутались речные жемчужины и мелкие серебряные рыбки; глаза сияли мудростью и материнской нежностью. Но теперь в руках Волга-Матушка держала перламутровую шкатулку, светящуюся изнутри.

Гости замерли. Те, кто никогда не видел речную царицу, затаили дыхание; те, кто видел, склонили головы. Тишина настала такая, что слышно было, как бьются сердца в такт волнам. Волга-Матушка подошла к молодым — неторопливо, величаво — и улыбнулась той же улыбкой, которую Ростислав запомнил на всю жизнь.

— Вы соединили не только свои сердца, — сказала Волга-Матушка, и голос Её был слышен всем, от края до края мыса, от Ратигоржска до Алтын-Яра, и в нём звучал не гром, а тихая музыка воды. — Вы соединили берега. Соединили народы. Развеяли тьму, что копилась веками. Так примите же от меня дар, достойный вашей любви и вашего подвига.

Она открыла шкатулку, и оттуда вырвался луч света — не слепящий, а мягкий, переливчатый, сотканный из лунного серебра и речного жемчуга. Луч коснулся земли у самого берега, там, где вода встречалась с песком, и в то же мгновение начал расти чудесный терем.

Он поднимался из речного тумана, из серебристых брызг, из самой волжской воды — не деревянный и не каменный, а словно сложенный из тысяч и тысяч речных жемчужин. Стены его переливались розовым, голубым и серебряным; окна сияли, как крупные капли утренней росы; крыльцо было выточено из цельного перламутра, и ступени его спускались прямо к воде. На башенках горели живые огоньки — не от свечей, не от масла, а от самой волжской воды, вобравшей в себя свет всех лун, всех звёзд, всех рассветов, что отражались в ней от начала времён. Терем стоял прямо у воды, на самой границе двух миров, и отражение его дрожало в реке, как сон, ставший явью.

Гул восхищения прокатился над берегом. Старый хан Хаджибек, видавший много чудес на своём веку, только покачал головой и прошептал молитву. Князь Ростислав и Айсылу стояли, взявшись за руки, и не могли отвести глаз от подарка.

— Это Жемчужный Терем, — продолжала Волга-Матушка, и голос её стал немного строже, обретая силу завета. — Здесь будут жить ваши дети, и дети ваших детей, и правнуки ваших правнуков. И пока стоит этот терем, пока светятся его окна — не будет на моих берегах ни вражды, ни розни, ни войны. А если кому-то вздумается нарушить мир — терем погаснет, но Я приду, чтобы напомнить о том, что забыто. Берегите друг друга. Берегите реку. И живите долго и счастливо.

Она замолчала, и эхо её слов ещё долго дрожало в воздухе, впитываясь в сердца всех, кто слышал.

Потом Волга-Матушка повернулась к Водяному Коню, который всё это время стоял поодаль, среди дружинных лошадей, и светился в сумерках, как большая серебряная капля. Она поманила его, и конь подошёл — спокойно, доверчиво, как подходят к матери.

— А ты, верный слуга, — сказала Волга, гладя его по струящейся гриве, — своё дело сделал. Ты свободен. Можешь вернуться в Мои подводные табуны, где пасутся такие же, как ты, на заливных лугах невидимого царства. А можешь остаться с князем — служить ему и дальше. Выбирай сам. Я не неволю.

Водяной Конь поднял голову и посмотрел на Ростислава и Айсылу. В его зелёных глазах отражались огни Жемчужного Терема, и в глубине этих глаз читалась безмолвная, бессловесная дума. Потом он перевёл взгляд на Волгу, низко поклонился ей — благодаря за дарованную свободу — и снова встал рядом с молодыми. Он выбрал остаться. Не по обязанности, не из страха, а по дружбе. Потому что дружба — это тоже доверие, а доверие, как мы помним, крепче камня.

И тогда снова грянула музыка.

Да такая, что сама Волга пошла в пляс волнами, а чайки взвились в небо и закружились в хороводе. Гудели гусли, звенели домбры, рокотали бубны, и люди — русские, татары, марийцы, чуваши, мордва — взялись за руки и пустились в пляс. Пели песни на разных языках, но на один мотив, и слова сплетались в один общий, многоголосый гимн :

Ой, свети, Жемчужный Терем, свети,

Через ночь, через бурю, через дожди !

Ты свяжи берега не цепями,

Ты свяжи их людскими сердцами !

Где любовь — там и мир, там и лад,

Там и Волга поёт на все лады,

Там и русский, и татарин — брат,

И не будет нигде беды…

А когда пир закончился и последние гости, усталые и счастливые, разошлись по домам, Ростислав и Айсылу вошли в Жемчужный Терем. Окна его засветились особенно ярко — тёплым, живым светом, который был виден с обоих берегов. И люди, глядя на этот свет, улыбались и говорили друг другу : «Мир теперь будет долгим»!

Говорят, до сих пор, если в ясную ночь выйти на высокий волжский берег и посмотреть туда, где река делает самую широкую излуку, можно увидеть в воде отражение — не просто луны или звёзд, а дивного терема, сложенного из жемчуга. Это значит, что мир на волжских берегах ещё жив, что любовь сильнее злобы, а правда крепче камня.

А гора, в которую обратился поверженный Зилант, и по сей день стоит над Волгой. Люди называют её Зилантовой, и тот, кто поднимется на неё в тихий вечерний час, может услышать в шуме ветра далёкий звон меча Правды, тихий смех счастливой невесты и мерный плеск водяных копыт. И тогда он поймёт : нет на Волге силы могущественнее, чем любовь, и нет чуда большего, чем доверие.

Тут и сказке конец — да не конец нашей памяти.

А кто слушал — тому земной поклон и доброго пути.

Я там был, мёд-пиво пил,

По усам текло — а всё в сердце вошло.

И теперь уж сколько лет минуло —

А Жемчужный Терем всё светит,

И Волга всё так же течёт,

И любовь всё так же спасает мир…

Конец сказки

Сказка Глиняный сыночек

Глава Первая, в которой гончар Рафаэль и его жена Анисья слепят сыночка из синей глины, и как злой колдун Моррог о том прознал

Эй, честной народ ! Подходи, не зевай ! Сейчас сказку вам расскажут не простую, а глиняную, звонкую, как свистулька с ярмарки ! Будет в ней и Волга-матушка, и мальчик синий, как небо , и колдун злой, что всё необычное себе берёт, и его вороны-слуги, что яблоко поделить не могут, и Плётка, что пляшет по спинам. А ещё будет смех, будет неволя , будет дружба и дорога домой. Садитесь поближе, слушайте, — на усы мотайте. Сказка — ложь, да в ней намёк, а кто поймёт — тому и пряник !

Течёт Волга-матушка, широкая и привольная, мимо лесов дремучих, мимо берегов кручинистых, мимо деревенек малых да городов больших. На одном её берегу, в месте тихом и уютном, прижилась деревенька Бережная. Жили в ней люди простые, работящие — рыбаки, плотники, кузнецы, пастухи, хлебопашцы, да кожевенных дел мастера.

В деревеньке той, в самой серёдке, в избе с голубыми ставнями и печкой, расписанной сказочными петушками, жил гончар Рафаэль со своей женой Анисьей. Были они людьми добрыми, а своими руками Рафаэль мог что хочешь слепить из глины : хоть горшок, хоть кувшинчик какой, хоть игрушку затейную. Анисья же была хозяйкой ладной : и хлеб испечёт пышный, и пряжу спрядёт тонкую, и песню заведёт такую, что заслушаешься. Всё бы хорошо, да была у них одна печаль — детей не было. Не бегали по избе маленькие ножки, не звенел во дворе детский голосок. Глядели Рафаэль с Анисьей на ребятишек соседских, и сердца у них плакали.

И вот однажды, на закате, когда солнце красило Волгу в розовый цвет, пошёл Рафаэль на берег, сел на тёплый камушек и вздохнул тяжко.

— Эх, Волга-матушка, — молвил он, — всё у нас с Анисьей есть : и дом, и ремесло, и любовь. Только некому нам оставить своё умение, некому улыбнуться утром, некому принести воды из колодца. Пошли нам дитятко, а мы уж его так любить будем, что и небеса бы возрадовались !

И вдруг — не то ветер прошелестел, не то волна плеснула, но услышал Рафаэль голос, мягкий, как журчание ручейка :

— Есть на дне моём, за большим омутом, под корнями серебристой ивы, глина синяя. Не простая, а — волшебная. Кто из неё слепит дитя с любовью, да на рассвете трижды в мою воду окунёт, тот получит сыночка, каких свет не видывал. Только не обжигай в печи ! Мальчик — это тебе не горшок ! Глина моя, сила моя — поможет тому у кого сердце чистое.

Встрепенулся Рафаэль, огляделся — никого. Понял он тогда, что сама река ему ответила. Поклонился он Волге-Матушке до земли и побежал домой.

В ту же ночь Рафаэль взял у соседа фонарь и отправился к тому речному омуту. Нашёл под серебристой ивой глину синюю-пресинюю, как вечернее небо после дождя. Принёс её домой, и вместе с Анисьей стали они лепить сыночка.

Лепили — не спешили, и с лаской большой. Рафаэль мял глину умелыми руками, приговаривая :

— Вот тебе, сыночек, ручки крепкие, чтобы всё делать умел. Вот ножки быстрые, чтобы бегал резво. Вот головка умная, чтобы думал хорошо.

Анисья своими пальчиками тонкими выводила сыночку бровки, носик, улыбку добрую. И в завершении приложила на грудь мальчику свою ладонь — будто сердечко ему вложила.

Получился мальчонка ладный, ростом с настоящего ребёнка. Волосики — курчавые, словно травка на пригорке, глазки, хоть и глиняные, но выглядели так, будто вот-вот взгляд свой обратят. Однако весь он получился синим - при синеньким, как небо в ясный вечер, ведь слепили-то его из синей глины.

На рассвете, когда первые лучи позолотили верхушки деревьев, понесли Рафаэль и Анисья своё творение к реке. Окунули мальчика в воду три раза, с головкой, как и было сказано.

Первый раз окунули — вздрогнул мальчик.

Второй раз окунули — задышал.

Третий раз окунули — открыл глазки, улыбнулся и произнёс звонко :

— Здравствуй, мам ! Здравствуй, пап !

Тут заплакали Рафаэль с Анисьей от радости, обняли сыночка. Назвали его Глебкой — своим сыночком с синим носочком, за цвет его синий, что был ясен, как небо в погожий летний вечер.

Глебка учился всему быстро, не по дням, а по часам. Был он мальчиком добрым, простоватым, и сердце имел чистое. Сразу стал родителям помощником : с утра до вечера то глину носит, то печь топит, то дрова колет. И такой он был ловкий, проворный — всё у него в руках спорилось и получалось.

Соседи удивлялись — откуда это у Рафаэля с Анисьей такой сыночек взялся ? Но Глебка всем так нравился, что никто и не допытывался. Старушке Матрёне он помог с огорода репу вытащить, потом сам, играючи, две грядки вскопал. Рыбаку дяде Кузьме починил сеть, да так аккуратно, что тот только охал. Детишек местных научил делать из глины замечательные свистульки, и теперь по всей деревне отовсюду раздавался переливчатый свист. Глебка смеялся, шутил, и все его любили.

Но на долго ли ? Беда всегда подкрадывается незаметно !

В то время жил среди высоких гор, в мрачном замке, злой волшебник Моррог. Был он колдуном сильным и злобным. Любил Моррог всё необычное, всё диковинное, всё, чего нет у других. Собирал по свету редкости : то цветок, который цветёт раз в сто лет, то камень, поющий на закате, то птицу с тремя клювами. И держал это всё он у себя в замке, словно в сундуке, чтобы тешить своё злое и жадное сердце.

Была у Моррога одна знакомая — Сорока Зинора. Только она была не простая птица — а потомственная колдунья. Зинора могла оборачиваться кем угодно, но часто летала в обличье сороки, и высматривала по всему свету, что, где новенького и необычного. И иногда докладывала Моррогу. Кстати Моррог её сильно уважал, то бишь — боялся.

И вот однажды, в поздний час, когда Моррог варил в своём замке в большом котле зелье из пауков и трав с местного болота, влетела к нему в окно та самая Зинора, уселась в кресло, превратилась в колдунью, и застрекотала :

— Моррог, Моррог ! Ты чего это, старый хрыч, там опять варишь ?! А слышал ли ты новость ? В деревеньке Бережная, что на той реке, на Волге, объявился мальчик, вылепленный из синей глины ! Говорят сама Река его оживила, а кожа у него синяя - при синяя, как твой колпак со звёздами ! Такого чуда в наших краях ещё никогда не бывало !

Моррог от неожиданности чуть не выронил половник. Он оставил свой занятие, и повернулся к гостье. При этом глаза у него подозрительно блеснули, словно угольки.

— Синий, глиняный мальчик говоришь ? Оживлённый самой Волгой ? — переспросил он, и губы его растянулись в усмешке. — Хочу, чтобы такой был у меня в замке ! Всё необычное должно принадлежать мне !

Зинора хихикнула, потёрла рукавом кольца на своих пальчиках и завела хитрым голоском :

Я летаю над полями,

Над лесами, над долами,

Всё я вижу, всё я знаю,

Моррогу вести доставляю.

Следом и Моррог подхватил зычным, скрипучим голосом :

День-день, под вечер плетень,

Мы украдем это чудо в сень,

Всё необычное спрячем — в мешок,

И заключим под волшебный замок !

Тогда Зинора пропела свой второй куплет :

В деревеньке мальчик есть,

Из глины синей, он весь,

Река его оживила,

Вот диво так диво !

И уже вместе они спели :

День-день, под вечер плетень,

Мы украдем это чудо в сень,

Всё необычное спрячем — в мешок,

И заключим под волшебный замок !

Допев песенку, Зинора склонила голову набок.

— Только как же ? Как же этого синего мальчика тебе заполучить ? Он, говорят, очень проворный и смышлёный. И родители его так любят, что целыми днями глаз с него не спускают !

Моррог криво усмехнулся, и сказал :

— Ха ! — и топнул ногой.

Тотчас в зал влетели два огромных чёрных ворона, каждый размером с большую собаку. Звали их Карык и Круко. Были эти вороны верными помощниками у Моррога в его злых делах.

Правда один держал в клюве здоровенное красное яблоко, а второй тянул яблоко за хвостик, и оба шипели друг на друга.

— Моё! — шипел Карык, дёргая яблоко к себе.

— Нет, моё ! Отдай мне ! — клекотал Круко, упираясь лапами в пол.

— Я первый его увидел !

— А я первый его схватил !

— Ты всегда всё себе тянешь !

— А ты жадный, как три жабы !

Моррог нахмурился, постучал пальцем по подлокотнику трона и крикнул :

— Тьфу ты, нечисть глупая ! Что вы опять затеяли ?

Вороны замерли, вытянулись, но яблоко из клювов не выпустили. Карык виновато скосил глаз на хозяина, и прокаркал :

— Да вот, хозяин, яблочко нашли. Созрело за окном, само к нам упало.

— Оно моё, — тут же встрял Круко, — я его первый схватил.

— Врёт он ! — Возразил Карык. — Это я его с дерева стащил !

— А я тебе помогал !

— Да ты только мешал !

Морок посмотрел на них так, что оба ворона разом замолчали, и протянул длинную руку.

— Дайте-ка его сюда, — сказал он ледяным голосом. — Раз не можете поделить, значит, оно и мне самому пригодится. Я как раз зелье варю, а туда яблочко и надобно добавить.

Вороны нехотя разжали клювы. Яблоко шлёпнулось Моррогу в ладонь. Он повертел его, понюхал и спрятал где-то в складках своей мантии.

— А вы, вместо того чтобы делиться, чем попало, летите-ка с Зигорой. Найдите синего мальчика, схватите его, суньте в мешок и скорее несите сюда. Да смотрите, не поломайте — он мне нужен живой и целенький !

Вороны переглянулись, вздохнули, но спорить не посмели. Взмахнули крыльями и вылетели в окно вслед за сорокой, а на последок им Моррог крикнул :

— Только не оплошайте ! Не то повыщипаю и суп сварю !

И вот полетели птицы втроём через леса и поля, к тихой деревеньке на берегу Волги —Бережная.

А мальчик Глебка в это время, ничего не подозревая, возвращался от кузнеца, которому помогал раздувать мехи. Шёл он по тропинке вдоль речки, напевал весёлую песенку, которую сам и придумал :

Туру, туру, ту !

Я из глины, я из синей,

Словно небо надо мной,

Мама с папой рядом — сила,

И река — мой дом родной !

Туру, туру, ту !

Но вдруг налетел вихрь, потемнело небо. Глебка поднял головку и увидел двух огромных чёрных воронов и одну сороку. Они были такие страшные, что у любого бы сердце ушло в пятки. И Глебка испугался, но сжал кулачки.

— Вы чего это ? — крикнул он. — Чего вам надобно ?

Но птицы не ответили. Они подлетели, схватили глиняного мальчика крепкими лапами, сунули в большой холщовый мешок от картошки и взмыли вверх. Только их и видели !

Глебка звал на помощь, бился в мешке, но куда там — вороны держали свою добычу крепко. Мешок раскачивался, ветер свистел, и вскоре река осталась далеко внизу, а потом и вовсе скрылась из виду.

А в деревне Рафаэль с Анисьей ждали своего сыночка. Уш и ужинать пора. Выглядывали-выглядывали в окошко, выходили на крыльцо. Но Глебки всё не было. Анисья заволновалась, Рафаэль отправился на поиски. Обошёл все окрестности, заглянул к соседям, к кузнецу, к рыбакам — никто не видел глиняного сыночка после того, как он вышёл с кузницы. Только на тропинке у реки нашли они маленькую расписную свистульку, что выпала у Глебки из кармана.

Поняли родители, что случилась беда. Стояли они на берегу, глядя на тёмную воду великой реки, и горько плакали. А Волга, будто почувствовав их горе, потемнела, пошла рябью, но ничем помочь уже не могла.

Только ветер доносил откуда-то издалека зловещее карканье, и оно таяло в сумерках, как дурной смех.

Так началась эта история — с печали и разлуки. Но не знали ещё злой Моррог и его слуги, что глиняное сердце, слепленное с любовью, не так-то просто победить.

Конец первой главы

Глава Вторая, в которой Глебка узнаёт, что такое неволя

На чужой стороне и солнце ниже, и хлеб горше. А в замке на горе — и вовсе нет солнца, нет хлеба, одни приказы да вздохи.

Долго ли, коротко ли летели вороны Карык и Круко с сорокой Зинорой и с мешком, а только очнулся Глебка оттого, что его осторожно положили на холодный, каменный пол. При этом сорока Зинора зазевавшись стукнулась о стенку и удар был такой, что у неё искры из глаз посыпались.

— Ай, ай ! Чтоб вас всех… ! — Заголосила она.

Мальчик услышал это, тоже завозился, забарахтался, но мешок был завязан крепко.

— Эй ! — крикнул Глебка. — Выпустите меня ! Что за шутки такие ?

Но в ответ раздалось лишь злобное карканье, однако чьи-то когтистые лапы начали развязывать верёвку.

Вскоре Глебка кубарем выкатился из мешка на холодные плиты пола, и заморгал, огляделся. Он находился в огромном мрачном зале. Стены были сложены из чёрного камня, кое-где поросшего мхом. Окна, узкие и высокие, были затянуты паутиной, сквозь которую едва пробивался тусклый свет. Под потолком висели пыльные чучела, знамёна, а по углам громоздились сундуки, шкафы и какие-то склянки.

Посреди зала возвышался огромный трон с высокой спинкой, на котором сидел… нет, не обычный человек — а кто-то большой, тёмный, с бородой, в мантии, с длинным крючковатым носом и горящими, как угли, глазами.

Это и был сам Моррог.

Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на Глебку с таким видом, будто рассматривал редкую зверушку. Вороны Карык и Круко, порядочно устав тяжело дышали, они уселись по бокам трона, как две чёрные собаки, а сорока Зинора, снова превратившись в колдунью и подходя к мальчику, воскликнула :

— Вот он ! Поймали и доставили тебе о великий волшебник !

— Ну-ну, — протянул Моррог скрипучим голосом. — Так вот ты какой, синий мальчуган. А я-то думал, может, и вправду чудо, а ты так — глиняный черепок.

Глебка сел на полу, потёр затёкший бок и незадачливо глянул на странного ворчуна.

— Прошу простить господин, но я не черепок. Я сыночек - глиняный носочек, потому что из глины слеплен. Меня мама с папой Глебкой назвали. А вы, дяденька, зря меня сюда притащили. Я озорной и мне домой надо, к родителям !

Тут Моррог расхохотался, и эхо его голоса заметалось по залу, подобно летучей мыши.

— Домой надобно ? — переспросил он. — Нет, дружок. Теперь твой дом — здесь. Я, великий волшебник Моррог, собиратель всего необычного, забираю тебя в свою коллекцию. Будешь у меня работать, помогать по хозяйству. А что не так, сразу — накажу ! И чтоб никакого озорства !

Глебка насупился.

— А если я не захочу и убегу ?

— А тебя никто не спрашивает, — отрезала Зинора.

Моррог поднялся с трона, и стало видно, какой он высокий, сутулый, с длинными руками, похожими на корни сухого дерева.

— Так, принесите-ка мне мои сапоги-скороходы ! — Приказал он.

Тотчас из боковой двери выскочила какая-то тень, метнулась к сундуку, и через мгновение перед Моррогом уже стояли сапоги — высокие, сафьяновые, с золотыми пряжками. Вороны натянули их Моррогу на ноги, колдун притопнул, и по залу тут же прошёлся гул.

— Вот так-то, — сказал Моррог, усмехаясь. — Видал ? Я в этих сапогах за один шаг могу через три горы перешагнуть. От меня не убежишь !

Глебка испуганно попятился назад, и вдруг наткнулся на что-то мягкое.

— Ой, кто это тут ещё у вас ? — Спросил он и обернулся. Позади него стоял зверёк с шёрсткой белого, как снег, цвета и с чёрными рожками. Только зверёк почему-то не двигался.

— Это же маленький козлёнок !

— Точно, ты угадал ! — Подтвердила Зинора.

— А почему он не шевелится ? — Спросил Глебка.

— А потому что этот козлёнок сделан из старой кошки. — Ответила Зинора и хихикнула.

— Как это — сделан из старой кошки ? — Переспросил Глебка.

— О мальчик, тебе этого лучше не знать, — ответил ему сам Моррог и многозначительно закатил свои огненные глаза.

Затем колдун зашагал в своих сапогах к двери, но на пороге обернулся и пропел скрипучим, как несмазанная телега, голосом :

Яяя — великий чародей !

Нет меня сильней и нет страшней !

Всёёё, что дивно и чуднооо,

Мнеее принадлежать должно !

Хо-хо, ха-ха !

Не люблю я смех и ласку !

А люблю я зло и пляску !

С плёткой спляшет — детвора,

Будет не до баловства тогдааа !

А допев, Моррог хлопнул дверью так, что в замке задрожали все стены, и картины со стен попадали. Вороны Карык и Круко тут же стали вешать их обратно. А потом увидев, что хозяина так и нет, повертев головами, улетели куда-то по свои делам. Зинора обернувшись сорокой, каркнула три раза, и тоже вылетела в окно.

Глебка остался один. Он поднялся на ноги, огляделся. В зале было тихо, только где-то капала вода. Вдруг из-за колонны выглянула чья-то соломенная голова. Потом из-за другой — берестяная. А из-за третьей — маленькая, с дырочками, как у дудочки.

Это были Соломенник, Берестяночка и Свирелька.

Соломенник вышел первым. Он был худенький, весь из светло-жёлтой соломы, с грустными глазками.

— Не бойся Синий, мы тоже в замке пленники, — сказал он. — Я Соломенник. Меня Моррог украл с поля, когда я ещё совсем маленьким был.

— А я Берестяночка, — сказала девочка с берестяным личиком, в белом сарафанчике, расшитом зелёными листиками. — Я из берёзовой рощи. Меня Моррог отобрал у деревьев и заставил ему служить.

— А я Свирелька, — весело пропищала девочка-дудочка, у которой на головке были несколько дырочек. — Меня пастушок вырезал из тростинки, а вороны унесли к Моррогу, когда он отвернулся. Но я не унываю ! Я умею свистеть и музыку играть !

Глебка посмотрел на них с жалостью и интересом.

— А меня Глебкой звать. Я был у родителей сыночек - глиняный носочек. Так назвали потому, что я из синей глины слеплен, а река Волга меня оживила. Только страшный Моррог велел на него работать. Где же это я оказался — в неволе ?

— В неволе, — вздохнул Соломенник. — Хуже не придумаешь. Мы все у Моррога работаем, а если что не так, то он нас бьёт своей плёткой.

— Плёткой ? — переспросил Глебка. — А что такое плётка ?

— Сам узнаешь, — прошептала Берестяночка. — Это такие злые ремешки на палке, которые пляшут по непослушным спинам.

— Ладно, — сказал Глебка. — Поживём — увидим !

Он улыбнулся, и его синяя кожа стала ещё смешнее. Дети подошли ближе, и вскоре они уже разговаривали, как давнишние друзья. Глебка рассказал им о своей деревне, о Волге, о родителях. Остальные слушали, вздыхали, а Свирелька даже прослезилась от умиления.

Потом они показали новому своему товарищу замок, хоть это и было мрачное место — длинные коридоры, лестницы, залы с высокими потолками. На верху, за железной дверью, была большая комната, посреди которой находился огромный очаг. В очаге всегда горел огонь, а над ним висел котёл, в котором Моррог варил свои ужасные зелья. От котла шёл пар, и запах был такой, что у всех сразу в носу защипало.

— Здесь Моррог варит туманы, сны-перепуты и зелье злобы, — рассказал Соломенник, так как он больше всех помогал Моррогу и поэтому больше всех знал.

— А вот это — наша темница, — Берестяночка подбежала к маленькой каморке, внутри которой прямо на полу лежали травяные подстилки. — По ночам мы здесь спим.

Все так увлеклись, что не замечали, как время пролетало. Друзьям вдруг стало очень весело — ведь вместе не так уж было и страшно. Они стали бегать по замку, играть в салочки, а Свирелька заиграла простую, но задорную мелодию. Соломенник начал приплясывать, Берестяночка закружилась, а Глебка хлопал в ладоши и весело смеялся. И они запели хором :

Мы из глины и соломы,

Из тростинки, бересты

Хоть и разные мы с виду,

А внутри у нас смешинки !

Кто из нас, а ну, ответь,

Не боится песни петь ?

Топнем раз, топнем два —

Не страшна нам трын-трава !

Моррог пусть себе ворчит,

Старый филин, не молчит,

А мы спляшем и споём,

И домой пешком уйдём !

Они так развеселились, что не услышали, как отворилась дверь. И только когда раздался зычный, как гром, голос, все замерли на месте.

— А-а-а ! Веселитесь, а работать кто будет ?! — загремел на непосед Моррог, стоя на пороге. Сапоги-скороходы на его ногах дымились от быстрого бега. — Сейчас поколочу !

Дети сразу притихли. Глебка, не поняв, что к чему, простодушно спросил :

— Это он нам сейчас всем даст по калачу ?

— Нет, — прошептал Соломенник, бледнея. — Это он сейчас нас лупить своей Плёткой-Растегайкой будет !

Моррог услышал его и расхохотался.

— Угадал, соломенная голова ! — закричал он. — Эй, Плётка-Растегайка, быстро ко мне !

И тут из самого тёмного угла, выскочила его любимая плеть. Это были длинные ремешки на деревянной рукоятке, и она двигалась, очень проворно. Растегайка извивалась, щёлкала в воздухе и шипела. Она подлетела к Моррогу, поклонилась и запела тонким, свистящим голоском :

Я — Плётка-Растегайка,

У меня повадка — шайка,

Как покажут на кого,

Буду больно жечь того.

Щёлк да щёлк, да по плечу,

Я сама того хочу ?

Нет, но так уж суждено —

Мне б плясать, да всё одно.

Мне бы в поле, на простор,

А не злобный разговор,

Но как Моррог мне велит —

Хвост мой в воздухе свистит !

Моррог схватил свою Плётку-Растегайку за рукоять, щёлкнул в воздухе и — по замку прокатился такой треск, будто потолки обвалились. Детишки взвизгнули и бросились врассыпную. Соломенник спрятался за колонну, Берестяночка юркнула в сундук, Свирелька — убежала за вешалку. Глебка же от неожиданности прыгнул в сторону, но бедный мальчик не успел добежать до какого-нибудь укрытия.

Моррог шагнул за ним, и замахнулся…

— Не тронь его ! — вдруг закричала Берестяночка из сундука. — Он недавно у тебя, он не знал !

— Молчать ! Чтоб вас жабы слопали ! — рявкнул Моррог. — Всем по калачу ! То есть, сейчас всех поколочуу !

Но тут Плётка-Растегайка вдруг в его руке как-то странно дёрнулась, будто ей самой не хотелось никого бить. Моррог этого не заметил, но когда он замахнулся на Глебку, Плётка вдруг замерла в воздухе, а потом обвисла, как простая верёвка.

— Что за дела ?! — буркнул Моррог. Он потряс Растегайку, но та больше не хотела шевелиться.

— Ты, что ? Сломалась, что ли ?

Тогда он зашвырнул её в угол и, пробормотав что-то про «непорядок в замке», ушёл по своим колдовским делам, по привычке сильно хлопнув дверью.

Детишки повылезли из укрытий. А Глебка осторожно подошёл к Растегайке, которая теперь одиноко валялась на полу, спутавшись в комок.

— Ты чего ? — спросил он её.

Плёточка не ответила, только кончики её хвостиков дрогнули. Глебка наклонился, погладил её по рукоятке.

— Не бойся. Мы тебя не обидим.

И Плёточка, впервые за долгое время, почувствовала дружескую тёплоту. Она не знала, что такое доброта, но это ей показалось почему-то особенно приятным.

Так началась жизнь Глебки в замке в неволе. Моррок с каждым днём всё больше заставлял его работать, но друзья всегда помогали.

Вскоре Глека познакомился ещё и с другими волшебными экспонатами Моррога, которые жили с ними. Скатерть-самобранка, когда Моррог не видел, накрывала детям особые, праздничные ужины. Гусли-самогуды по ночам играли колыбельные, чтобы никто не плакал. А был ещё волшебный Кафтанчик. Красивый, расшитый серебряными нитями, с карманами, в которых всегда находилась монетка, он показывал истории про дальние, диковинные страны. Глебка подружился со всеми, и все жили очень дружно.

Однажды Моррог приказал Глебке вымыть полы во всём замке. Но воды не оставил — её он всю запер в подвале, чтобы никто в его отсутствие не баловался.

— Эх, — вздохнул Глебка, глядя на пыльный пол. — А где же мне взять воду ?

Тут подбежала Свирелька, улыбнулась и зашептала :

— А мы сейчас Гусли-самогуды позовём. Они такую музыку сыграют, что росинки с листьев сами прибегут !

Так и сделали. Свирелька тоже заиграла, Гусли-самогуды подхватили, и вдруг отовсюду — с зелёных листочков, с травинок, с камушков во дворе — в замок стали собираться капельки росы. Они текли, сливались, бежали к вёдрам. А тряпки сами собой окунались в воду и принимались весело отплясывать по полам, вытирая пыль и грязь. Вскоре весь замок заблестел, словно сделан был из зеркал !

Когда вернулся Моррог, то долго осматривал полы и стены, но придраться было не к чему. Колдун только проворчал :

— Ишь, чистюли нашлись. Ну, смотрите у меня ! Пауки на вас !

А дети переглянулись и тихонько засмеялись.

Больше всего этот Моррог любил обжуливать людей, продавая им своё вонючее зелье в стеклянных грязно-зелёных пузырьках. Ведь у тех, кто выпивал его, сразу начинали болеть животы, и можно было над ними хохотать до упаду. И вот, как-то раз Моррог, потирая длинные руки, объявил :

— Завтра ярмарка в большом городе за тремя холмами. Люди туда съезжаются со всей округи. Вот мы туда и отправимся. Я возьму своё лучшее зелье — «Кишка - три корешка», «Желудочный - перепуг» и «Злобный - лоб» — чтобы продать за хорошие деньги. А вы, — он обвёл взглядом Глебку, Берестяночку, Соломенника и Свирельку, — поедите со мной, будете зазывать народ, петь и плясать, чтобы все подходили к моему лотку и покупали. Поняли ?

Дети понуро кивнули. Глебка хотел спросить, — Зачем ?, — но промолчал.

Наутро Моррог сложил в котомку три десятка пузырьков с мутными жидкостями, нацепил на плечи чёрный плащ и они отправились маленькой процессией на повозке через холмы в тот город.

А там уже ярмарка шумела, пела, пахла пирогами и мёдом и сушёными грибами. Кого тут только не было : торговцы, скоморохи, кузнецы, пастухи с дудками. Моррог выбрал место у самого входа, разложил пузырьки на деревянном лотке и ткнул пальцем в детей.

— Ну давайте, зазывайте народ ! Да чтоб повеселее ! А то — я вас, уухх… !

Глебка переглянулся с друзьями и запел вполголоса, а Свирелька подыграла ему на себе. Берестяночка и Соломенник встали по бокам и стали подпевать, но голоса их звучали так, будто они не на ярмарке, а на поминках.

Подходи, народ, смотри,

Что за чудо — эти пузыри !

В них туман и сон-трава,

И змеиная кишка.

Купишь склянку — станешь злым,

Будто филин, ёж, иль дым,

Позабудешь смех и свет,

Лучшеб не было бы бед.

Народ косился, качал головами и обходил подозрительный лоток стороной. Никому не хотелось покупать зелье, от которого «станешь злым». Моррог ел арбуз, багровел и топал ногами.

— Милюзга, пойте веселее ! — шипел он выплёвывая семечки и бросая корки. — Что у вас ? В горле пересохло ?!

Тогда детишки запели громче, но от этого стало только хуже : теперь они пели так, словно прощались с белым светом. Какой-то мужичок сказал жене : «Не подходи туда, там колдун с унылыми сиротами, добром это не кончится» ! И люди проходили мимо.

Моррог не выдержал, схватил один пузырёк, потряс им перед носом у Глебки :

— Если не распродадите всё — всех подвешу в вверх ногами ! Вот посмотрим, как тогда вы запоёте у меня !

Но тут, как назло, он сам наступил на край собственного плаща, споткнулся о камень, и в довершении поскользнулся на арбузной корке. Моррог со всего размаху полетел прямо на свой лоток. Раздался звон, хруст, и все склянки с зельями разлетелись вдребезги. Вонючее облачко взметнулось вверх, и рассеялось. Моррог зачихал, закашлялся, заохал, замахал руками, как мокрая курица.

— Тьфу ты ! — взвыл он. — Паучье царство ! Всё пропало !

Детишки отпрянули, едва сдерживая смех. Свирелька фыркнула, Соломенник закрыл рот ладошкой, а Берестяночка тихонько прыснула. Глебка же сказал громко, и простодушно :

— Вот видите, господин Моррог, ваше зелье, само себя разбивает. Не иначе как оно настоящее, волшебное !

Морок побагровел ещё сильнее, но сказать было нечего. Они стали собираться.

С тех пор эту ярмарку ещё долго вспоминали как «ту, на которой злой колдун в собственное зелье носом угодил». А Моррог поклялся отыграться на детях. Но это только укрепило Глебку в мысли, что с таким злодеем надо сладить хитростью.

Как-то раз Моррог, рассердившись на что-то, схватил свою Плётку-Растегайку и, потрясая ею, закричал :

— Всё, надоела ты мне, змея ленивая ! Не бьёшь как следует ! Пошла вон старая !

И он выбросил её в окно на совсем. Плёточка упала в заросли колючек и сорняков и тихонько заплакала.

Глебка и его друзья всё видели. Вечером, когда стемнело, детишки прокрались во двор, нашли Плёточку-Растегайку, запутавшуюся в колючках, осторожно высвободили её и принесли обратно в замок. Они спрятали её у себя в каморке, согрели дыханием, и Плёточка вдруг почувствовала, что ею не бьют, а жалеют.

— Ты не злая, — сказал ей Глебка. — Тебя просто заставляли. Но теперь будет всё по другому.

Плёточка вздрогнула, и её хвостики легонько погладили Глебку по руке. Она впервые ответила на доброту.

Так дни тянулись за днями. Глебка затосковал по родителям, но виду не подавал, чтобы не расстраивать друзей. А по ночам, когда все засыпали, он смотрел в узенькое окошечко в сторону, где далёко-далеко текла река Волга, и его глиняное сердечко ещё сильнее сжималось от тоски.

Правда Глебка был не из тех, кто только плачет. Он был из тех, кто думает как выбраться из беды, и уже кое-что стал придумывать.

Конец второй главы

Глава Третья, в которой Глебка возвращается к родителям

Говорят — у страха глаза велики, зато у смекалки руки длинные. Всё достанут, всё перевернут, и злодея вокруг пальца обведут. Так-то вот !

Дни в замке Моррога тянулись, как загустевшая смола. Солнце за окнами почти не показывалось, а тот редкий свет, пробивавшийся с наружи, казался унылым и усталым. Но тяжелее всего Глебке было не от работы и не от холода каменных стен замка, а от тоски по родителям. Каждую ночь, когда друзья засыпали, он садился у узкого окошка, смотрел на небо, на луну, на звёзды, что серебрились в вышине, и тихонько пел :

Где-то там, за горами, за лесами,

Мама с папой не спят, всё глядят за рекой.

Я из глины слеплён, но скучаю,

По родимой земле, по избушке родной.

Ветер, ветер, лети ко мне домой,

Передай поклон мой родителям.

Скажи — сынок ваш живой,

Но так трудно быть одному .

Свирелька, которая спала чутко, часто слышала его песню. Она тихонько подыгрывала этой мелодии , и от этого им обоим становилось чуточку легче. Но в одну из ночей Глебка вдруг перестал петь, обернулся к друзьям и сказал решительно :

— Хватит тосковать. Надо что-то делать. Я придумал, как нам одолеть Моррога.

Соломенник поднял соломенную голову, Берестяночка села на подстилке, а Свирелька даже дудочкой перестала выглядеть от удивления.

— Ты что, забыл ? — прошептала Берестяночка. — Моррог же великий колдун ! У него сапоги-скороходы, вороны огромные, да и сам он страшный.

— Страшный, да не умный, — усмехнулся Глебка. — Помните, как он хвастался, что всё необычное — его ? Вот на этом мы его и поймаем.

И он рассказал о своём плане. Сначала все испугались, потом задумались, а потом Соломенник, который был самым рассудительным, сказал :

— А ведь может получиться. Только нужно, сделать всё точь-в-точь !

— И чтобы все помогали, — добавил Глебка и погладил лежавшую рядом Плёточку-Рстегайку. Та тихонько щёлкнула в ответ, будто говоря : «И я с вами» !

На следующий день, когда Моррог вновь был в замке и принялся перебирать какие-то тряпки, Глебка подошёл к нему смело, встал перед колдуном и сказал :

— Господин Моррог, а можно у вас спросить ?

Моррог покосился на него недобрым взглядом.

— Хорошо, спрашивай, глиняный. Только быстрее, а то у меня важных дел много.

— Скажите пожалуйста, а чьё волшебство сильнее — ваше или реки Волги-Матушки ?

Моррог аж подскочил на месте.

— Что ?! — взревел он. — Да как ты смеешь сравнивать меня, великого чародея, с какой-то речкой ? Конечно же, моё волшебство сильнее ! Во сто раз, в тысячу раз, в миллион раз сильнее !

— А вот я слышал, — простодушно продолжал Глебка, — что Волга-Матушка может принимать человеческий облик. Будто выходит она из воды прекрасной женщиной, и идёт по берегу, и всё ей подвластно. А вы, господин Моррог, можете ли вы превратиться в воду ? Вот, скажем, в самую обычную воду, которая в реке течёт ?

Моррог позеленел от злости, да так, что его нос стал похож на недозрелый огурец.

— В воду ?! — зашипел он. — Да мне это раз плюнуть ! Я всё могу ! Хоть в воду, хоть в зверя, хоть в камень ! Смотри же, несмышлёныш !

И Моррог, недолго думая, щёлкнул пальцами, пробормотал какое-то заклинание — и вдруг на месте, где он стоял, появилась большая деревянная кадушка, полная воды. Вода в ней колыхалась и злобно булькала, а из глубины доносился далёкий голос Моррога :

— Ну что, видел ? Я — вода ! Я всё могу, глиняный болван !

А Глебка не стал ждать. Он подмигнул друзьям, и те, прятавшиеся по углам, бросились к кадушке. Соломенник подхватил её с одной стороны, Берестяночка — с другой, а Свирелька подбежала и запела бодрую мелодию, от которой у всех прибавилось сил. Глебка же крикнул :

— Потащили её к очагу ! Скорее, скорее !

Кадушка была тяжёлая, вода в ней плескалась и ворчала, как сердитый зверь. Но детишки, напрягли все силы, и поволокли её к очагу, где всё так же горел огонь.

— Вы что задумали ?! — забулькал голос Моррога из кадушки. — Остановитесь ! Я вам приказываю ! Карык ! Круко ! Скорее ко мне !

В тот же миг в окно ворвались два чёрных ворона. Они ринулись на детей, норовя клюнуть и помешать задуманному.

— А ну, прочь ! — закричал Соломенник, но вороны лишь громче каркали.

И тут Глебка крикнул :

— Плётка-Растегайка, скорее помоги !

И из каморки стремительно выскочила Плёточка. Она взвилась в воздух, и щёлкнула так, что гром прокатился по замку, и набросилась на воронов. Карык и Круко, которые привыкли, что плётка бьёт детей, опешили от неожиданности. А Плёточка, раззадорившись, принялась хлестать их по крыльям, да по хвостам, приговаривая своей песенкой :

Я не злая, я за правду,

Кто с добром — тому отрада,

Кто со злобой — тот беги,

Свои пёрышки побереги !

Вороны перепугались, закаркали дурными голосами и бросились наутёк. Они вылетели в окно и скрылись за горами, только чёрные перья их остались кружиться в воздухе.

А дети уже подтащили кадушку к самому очагу. Вода в ней просто кипела от злости.

— Выплёскиваем ! — крикнул Глебка, и детишки общими усилиями опрокинули кадушку прямо на раскалённые угли.

Раздалось оглушительное шипение, как будто тысячи змей зашипели разом. Вверх взметнулся столб пара, в котором можно было разглядеть искажённое злобой лицо колдуна. Он что-то кричал, но голос его таял, как туман под утренним солнцем. Пар поднялся к потолку, покружился чёрным облаком, и исчез, оставив после себя лишь запах болота.

— Вот и всё, —сказал Глебка, глядя на то, как в очаге остались лежать лишь мокрые угли.

— Нет больше на свете злого Моррога !

Все замерли, не веря своему счастью. А потом Соломенник подбросил вверх соломенную шляпу, Берестяночка закружилась в танце, а Свирелька заиграла весёлую мелодию. И они все вместе запели :

Гори, гори ясно, чтобы не погасло !

Моррог был — и нет его,

Только пар теперь его.

Мы свободны, мы смелы,

К счастью мы сейчас пришли !

Топнем раз, топнем два.

Вот и кончилась беда !

Глебка смеялся, обнимал друзей, и даже Плётка-Растегайка, извиваясь, кружилась вместе со всеми. Даже замок, ещё недавно такой мрачный, будто повеселел : в окна хлынул яркий солнечный свет, пылинки затанцевали золотыми искорками, а где-то вдалеке зазвенели колокольчики.

— А теперь — пора вернуться домой ! — сказал Глебка. — Хватит нам быть пленниками !

Дети побежали по замку и известили всех остальных, которые с любопытством расспрашивали о том, что произошло. Скатерть-самобранка стала накрывать на стол праздничное угощение, Гусли-самогуды весело и громко заиграли, сапоги-скороходы начали отплясывать на сундуке, а волшебный Кафтанчик, расшитый серебряными нитями, летал около очага и изображал Моррога превращающегося в пар.

— Друзья, — обратился к ним Глебка, — Моррога больше нет. Вы все свободны ! Но если хотите, пойдёмте со мной. У нас в деревне всем найдётся дело и доброе слово !

Скатерть-самобранка радостно взмахнула своими краями, Гусли-самогуды заиграли согласный аккорд, а волшебный Кафтанчик приподнялся и ловко скользнул на плечи Глебке. Тут же в его карманах звякнули монетки.

Вдруг снаружи послышалось хлопанье крыльев, и в распахнутое окно, цепляясь когтями за подоконник, ввалились Карык и Круко. Вид у них был жалкий: перья всклокочены, клювы раскрыты, глаза смотрят виновато. Вороны не каркали, а как-то сипло попискивали, будто провинившиеся прищепки.

— Вы чего вернулись ? — настороженно спросил Соломенник, выставляя вперёд соломенные кулачки.

Карык тяжело вздохнул, опустил голову и просипел :

— Не гоните нас, ребятушки... Мы больше не будем злыми.

— Это всё Морок нас заставлял, — подхватил Круко, шмыгнув клювом. — Он нас прикормил, приучил зло чинить. А теперь его нет, и нам идти некуда.

— Дом-то наш — здесь, в башне, — жалобно добавил Карык. — Мы тут выросли. А выходит, пропадать нам ?

— А вы не будете больше хватать и в мешки совать ? — строго спросил Глебка.

— Не будем ! — хором заверили всех вороны. — Мы теперь тихие-тихие. Будем замок сторожить, путников добрых предупреждать, если кто заблудится. И мух ловить !

— И даже пауков не будем обижать, — добавил Круко.

Свирелька хихикнула. Берестяночка улыбнулась. Соломенник почесал соломенную макушку.

— Ну что, поверим им ? — спросил Глебка у друзей.

— А пусть поклянутся, — предложила Берестяночка.

Вороны переглянулись, встали на одну лапу, подняли вторую и торжественно пропели :

— Клянёмся быть добрыми, никого не пугать, не красть и не ябедничать ! А если нарушим — пусть у нас хвосты отпадут !

Дети рассмеялись. Такая клятва звучала и смешно, и серьёзно.

— Ладно, — сказал Глебка. — Живите в замке. Только помните : теперь это место должно быть не тёмным и страшным, а светлым и добрым.

— Пусть так и будет ! — радостно каркнули вороны и, не удержавшись, сделали круг под потолком, но тут же смущённо спустились вниз.

— А мы домой пойдём, — добавил Глебка, поправляя на плечах Волшебный кафтанчик. — И вас навещать будем.

— Только делиться научитесь, — подмигнула Свирелька.

— Хорошо, обязательно научимся ! — Закаркали хором вороны.

— Вот и славно, — воскликнул Глебка. Он подошёл к сапогам-скороходам, которые теперь стояли у трона, и надел их. Сапоги сами притопнули, показывая, что готовы к дороге.

— Погодите, — сказал Соломенник, — а как же мы в сапогах все уместимся ? Нас же вон сколько.

— А вот так ! — Глебка засмеялся. — Сапоги-скороходы умеют не только бегать быстро, но и шаги делать большие. Просто держитесь за меня покрепче !

И правда, когда они вышли из замка и Глебка сделал первый шаг, все почувствовали, как земля уходит из-под ног. Второй шаг — и вот уже позади остались горы. Третий шаг — и перед ними сверкнула знакомая река, а на её берегу — деревенька Бережная.

У ворот своего дворика стояли Рафаэль и Анисья. Они не спали ни одной ночи с тех пор, как пропал их сыночек, и теперь, увидев его, не поверили своим глазам. Анисья ахнула, Рафаэль уронил горшок, который держал, и оба бросились навстречу.

— Глебка ! Сыночек ! — закричала Анисья, обнимая его. — Живой ! Родненький наш !

Рафаэль подхватил его на руки, и тоже крепко-крепко обнял, как будто боялся, что он снова исчезнет.

— Вернулся ! — приговаривал он, и по щекам его текли слёзы радости. — Вернулся, наш сыночек !

Глебка обнимал родителей, он был в волшебном Кафтанчике, а рядом стояли его новые друзья: Соломенник, Берестяночка, Свирелька, а также Скатерть-самобранка, Гусли-самогуды и Плётка-Растегайка. Все они радовались, а солнышко светило так ярко, как никогда.

— Мам, пап ! — Воскликнул Глебка. — Это мои друзья. Они тоже были пленниками у Моррога. Теперь мы все вместе. Можно им остаться у нас ?

— Конечно, можно ! — воскликнула Анисья, обнимая всех по очереди. — Дом у нас большой, места хватит. А счастье, когда его много, никому не помешает !

И началась у них жизнь славная и весёлая. Рафаэль научил Соломенника гончарному делу, и они вместе делали горшки да свистульки. Берестяночка стала украшать посуду тонкими узорами из цветов. Свирелька со своими мелодиями созывала всю деревню на праздники. Скатерть-самобранка накрывала такие столы, что вся деревня удивлялась. Гусли-самогуды играли так, что ноги сами в пляс шли. Плётка-Растегайка больше никого не била, а помогала пасти скотину — но щёлкала так ловко, что коровы и овцы слушались её с полуслова. А волшебный Кафтанчик всегда давал Глебке монетку на добрые дела, и мальчик передавал её тем, кому нужна была помощь.

С тех пор в их деревне всегда пахло тёплым хлебом и счастьем. А если прислушаться ночью у реки, можно услышать, как поёт свирель, шелестит береста и кто-то беззаботно смеётся. Значит, счастье поселилось тут навсегда.

Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец. А кто не слушал, тот пусть придёт к нам, здесь его и накормят, и напоят, и добрым словом согреют. Ибо нет ничего лучше на свете, чем любовь, дружба и щепотка волшебства, замешанная на доброте !

Конец сказке

Сказка Приключение в Волшебном Переулке

Глава первая, в которой один мальчик сворачивает за котёнком и оказывается там, где должен был оказаться

Город ещё не проснулся. Солнце только-только поднялось над черепичными крышами, и его лучи, пробиваясь сквозь утренний туман, казались не золотыми, а белёсыми, как разбавленное водой молоко. Улицы оставались пусты, ставни домов закрыты, и лишь кое-где из печных труб поднимались тонкие струйки дыма.

Вскоре на булыжной мостовой показался мальчик. Звали его Егоркой. Был он не то чтобы непослушным, но очень уж любопытным — из тех детей, что вечно заглядывают за заборы, трогают запретное и задают взрослым слишком много вопросов, на которые те не всегда знают ответы. Этим утром ему не спалось, и он тайно один вышел из дому, пока родители с интересом досматривали свои сны.

У колеса старой телеги, что стояла близко к дому булочника, что-то шевельнулось. Егорка наклонился и увидел котёнка. Белого, с голубыми глазами, точь-в-точь как две капельки утренней росы в которых отражается небо. Котёнок глянул на мальчика, мяукнул жалобно, будто не знал что сказать, и торопливо побежал вдоль домов.

— Кис-кис-кис, — позвал котёнка Егорка, ведь мальчику сразу очень захотелось его погладить.

Но котёнок почему-то не остановился. Он добежал до угла, оглянулся, словно проверяя, идёт ли кто за ним, и свернул в узкий переулок между двумя причудливыми домами.

Егорка, не раздумывая, последовал за ним.

Переулок оказался незнакомым. Стены домов здесь сходились так близко, что над головой оставалась лишь тонкая полоска неба — светлая, но далёкая, как воспоминание. Туман, густой и плотный, стелился у самой земли, и ноги мальчика потонули в нём по самые носочки. И звуки здесь были другими — шаги отдавались не звонко, как по булыжникам, а глухо, будто под ногами лежало толстое одеяло. Пахло утренней свежестью, прохладными камнями и ещё едва уловимым запахом — не то нагретой карамелью, не то сладковатым цветочным ароматом, который нельзя было определить.

Котёнок бежал впереди, и его белая шёрстка переливалась и поблёскивала в тумане, как маленький фонарик.

Но вдруг он остановился. Потянулся, выгнул спинку — и Егорка увидел то, от чего замер на месте.

Котёнок начал расти ! И не так, как растут обычные коты или кошки — с годами и незаметно. Нет, он вытягивался прямо на глазах. Лапы удлинялись, спина распрямлялась, шёрстка исчезала, будто врастала во внутрь. Через несколько мгновений на месте котёнка стоял высокий господин в длинном плаще белого цвета. В руке он держал трость, лишь на конце которой поблёскивала серебряная кошачья голова.

Мальчик попятился, но за спиной вдруг оказалась стена. Господин обернулся. Лицо его выглядело спокойным, даже приветливым, глаза — те же голубые, что были у котёнка.

— Идёшь за мной ? — спросил он негромко, но голос его прозвучал так ясно, будто он стоял совсем рядом, и говорил прямо над ухом. — Ну что ж, тогда мы уже пришли.

После этих слов туман впереди начал расступаться. Егорка ахнул.

Перед ним открылся какой-то другой переулок. Но не тот тесный проход, в который они свернули, а удивительное и прекрасное место, будто доставленное к ним в город из другой эпохи. Мостовая здесь была выложена из мелких, подогнанных друг к другу разноцветных камешков, отливавших перламутром. По обе стороны стояли дома, но не обычные каменные, а лёгкие, будто собранные из цветного стекла. Окна их светились изнутри тёплым светом, и в каждом что-то двигалось, мерцало, переливалось.

Господин зашагал вперёд, и Егорка, сам не зная почему, пошёл рядом с ним.

— Добро пожаловать в Стеклянный переулок, — произнёс господин, поведя рукой вокруг. — Он появляется сам раз в семь лет, и только весной, на рассвете, в самом густом тумане. Тебе повезло. А может, и не повезло. Но это как посмотреть.

Незнакомец улыбнулся, и улыбка его показалась чуточку загадочнее, чем полагается обычному вежливому человеку.

— А вы кто ? — спросил Егорка, стараясь, чтобы голос не дрожал сильно.

— Я — королевский канцлер, — ответил господин. — А также тот, кто иногда приводит сюда тех, кто идёт следом. Ты ведь сам пошёл за котёнком, не так ли ? Значит, всё правильно получилось.

Он посторонился, и Егорка увидел, что Волшебный переулок уходит вдаль, изгибаясь, как железная дорога. В нём отовсюду слышался переливчатый звон — не резкий, мелодичный, как будто где-то за углом играли на хрустальных колокольчиках.

— Идём, — сказал королевский канцлер. — На нас уже смотрят.

И правда — из окон, из дверей, из-под дворовых арок стали появляться странные человечки.

Они были маленькие, ростом с пятилетнего ребёнка, однако двигались по-взрослому, неторопливо и плавно. Одеты человечки были в чистые фартуки, на головах — маленькие круглые шапочки, похожие на перевёрнутые стаканчики. Лица их были удивительно добрыми, только улыбки — одинаково приветливыми, будто нарисованные. Глаза блестели, как блестят на солнце кусочки хрустального стекла.

— Гость ! У нас новый гость ! — Затараторили они переговариваясь, и голоса их звенели, как тонкие стеклянные палочки. — У нас гость ! Весенний гость !

Один из человечков, самый суетливый из всех, подбежал к Егорке и поклонился.

— Пойдёмте, пойдёмте скорее ! — сказал он, хватая мальчика за руку. — Мы вам всё покажем ! У нас сегодня как раз выдувают воспоминание о вчерашнем, тёплом дожде, и ещё много всяких других !

— У вас выдувают воспоминания ? А так разве можно ? — не понял Егорка.

— А вы разве сомневаетесь ? — удивился человечек. — Конечно можно ! Мы не вазы делаем, не бокалы. Мы выдуваем воспоминания. Каждое — в отдельный пузырёк. Вот, сами посмотрите !

Он распахнул дверь ближайшей мастерской, и Егорка увидел удивительную картину. Внутри было светло, хотя ламп не было — свет исходил отовсюду, будто все стены были наполнены ярким сиянием. Вдоль стен стояли шкафы, а в них на полках — сотни, тысячи маленьких стеклянных пузырьков. В одних клубился туман, в других переливались цветные огоньки, в третьих кружились крошечные звёздочки.

Человечки-стеклодувы сидели за длинным столом и дули в тонкие трубочки. На концах трубочек рождались невообразимые формы, внутри которых что-то мерцало и двигалось.

— Вот это — воспоминание о полёте над весенним полем, — показывал суетливый человечек на пузырёк, внутри которого кружились маленькие цветочки и зелёные травинки. — А это — воспоминание о запахе Рождества. А вот это, синее, — о море, которого ты, может, никогда и не видел.

Егорка замер перед полкой с пузырьками. Он присмотрелся повнимательнее и в одном из них увидел чью-то уютную комнатку с камином, в другом — тропинку в лесу, в третьем — смеющееся лицо маленькой девочки.

— И вы всё это… тут выдуваете ? — прошептал Егорка.

— Да, — кивнул человечек. — Для этого мы и живём. Воспоминания должны где-то храниться, иначе они просто потеряются.

Неожиданно по переулку прокатился низкий, но красивый перезвон, будто трижды ударили в огромный хрустальный гонг. Все человечки разом выпрямились, отложили трубочки и повернулись в сторону двери.

— Что это там на улице ? — спросил Егорка.

— Наш Король ! — прошептал суетливый человечек, и глаза его заблестели ещё сильнее. — Сейчас ты его тоже увидишь.

Егорка подбежал к двери и с любопытством выглянул на улицу.

В дальнем конце улицы, из сверкающих золотом дверей, украшенных гербом с изображением трубочки над тремя пузырьками, которые распахнули человечки одетые в аккуратные синие костюмчики, выходил статный человек в завитом парике и со шляпой в одной руке. Он был значительно выше всех, и даже сам Егорка не достал бы ему до плеча. На Короле был плащ, расшитый золотыми нитями, а за ним, двое человечков несли подушечку на которой лежала — корона, но не золотая, а будто выдутая из тончайшего прозрачного стекла. В другой руке Король держал трубочку, как на гербе, и из неё поднимался лёгкий дымок, складывавшийся в воздухе в причудливые фигуры — то в птицу, то в цветок, то в улыбающееся лицо.

Король шёл медленно, и все человечки склонялись перед ним. Егорка вдруг обратил внимание, что за Королём нет тени, он будто сам излучал свет. И ещё — его лицо показалось мальчику смутно знакомым.

Наконец Король остановился перед Егоркой, оглядел его с ног до головы и улыбнулся. Улыбка была тёплая, однако от неё по спине мальчика пробежал холодок.

— Здравствуй, мальчик, — сказал Король. Голос его был мягким, как шёпот ветра в зелёных листьях. — Мы тебе рады. Мы всегда рады тем, кто приходит к Нам в Волшебный переулок.

Егорка хотел что-нибудь сказать, только не смог — во рту так пересохло. Тогда Король наклонился к нему совсем близко и добавил :

— Тебе понравится с нами. Ты научишься выдувать воспоминания о лете. О дожде. О вкусе яблока. Это лучшее ремесло на свете !

— Я… я… — начал Егорка и наконец выдавил : — Я хочу домой. К маме и папе.

Король выпрямился. Улыбка его не исчезла, но стала какой-то другой — будто блестящее стекло запотело изнутри.

— Домой ? — переспросил он и его брови приподнялись вверх. — Уже ? Но ты ведь только что пришёл. Наши гости не уходят так быстро. Особенно те, кто сам свернул за котёнком.

Потом Король повернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал дальше по мостовой. А человечки вдруг засуетились, зазвенели трубочками, и Егорка почувствовал, как со всех сторон на него смотрят сотни блестящих, любопытных глаз.

— Пойдёмте, — сказал суетливый человечек, снова хватая мальчика за руку. — Мы ещё не всё посмотрели. У нас столько, столько интересного !

Другие человечки, заметив, что мальчик загрустил, засуетились ещё сильнее. Они подхватили его под руки и повели туда , где дома были выше, а витрины — шире и ярче светились.

— Вот мальчик, посмотри, это Зал Времён Года ! — Объявил маленький суетливый человечек, распахивая перед Егоркой дверь с витражным узором из цветочков и бабочек.

Внутри было просторно, как в помещении какого-нибудь театра. Вдоль стен, в нишах, находились большие стеклянные шары, каждый размером с арбуз. В одном шаре медленно падал снег, и крошечные ёлочки стояли в сугробах. В другом — цвели вишни, и лепестки их цветков кружились в танце, не опадая. В третьем — шумело море, накатывая на песчаный берег, и где-то далеко светил яркий маяк. А в четвёртом — летели жёлтые листья, и прохожие кутались в плащи от ветра.

— Это не простые воспоминания, — важно сказал один старый человечек-стеклодув с бородой из седых стеклянных волосков. — Тут целые миры, которые мы выдуваем для тех, кто забыл, как выглядит зима или как пахнет осень. Некоторые заглядывают сюда специально, чтобы это вспомнить.

Егорка подошёл к шару с летом. Внутри, на крошечном лугу, росла земляника, и по травинке ползла божья коровка. Мальчику вдруг стало тепло, и он заулыбался.

— Красиво, — восторженно проговорил он.

На лицах человечков засияли улыбки. Только в их глазах то и дело мелькало что-то тревожное. Человечки переглянулись, и суетливый потянул Егорку за рукав.

— Пойдём-пойдём, у нас есть ещё много всего !

Они вышли из Зала Времён Года, и Егорка снова оказался в переулке. Воздух снаружи был прохладнее, чем в мастерских, и туман у земли вроде бы стал гуще. Мальчик посмотрел вдаль, туда, где одна из улиц почти совсем скрывалась в молочной дымке, и случайно заметил что-то, точно совсем необычное для этого волшебного места. Это было похоже на колодец. Чёрное, низенькое, окружённое сгустками тумана, который, казалось, стелился не к нему, а от него.

— А там что у вас ? — Спросил Егорка, указывая в ту сторону.

Человечки разом замолчали. Улыбки их в миг поблекли.

— Там чёрный колодец, — наконец ответил один из них, понизив голос. — Туда нельзя ходить. Ни в коем случае. Даже смотреть на него долго нельзя. Не подходи к нему. Никогда.

И человечек быстро потянул Егорку прочь, а мальчик, обернувшись, ещё раз посмотрел. Чёрный колодец оставался неподвижен, но от него веяло таким холодом, что Егорка почувствовал, как заледенели кончики пальцев.

Человечек ещё настойчивее потянул мальчика в другую сторону, и вскоре они опять оказались среди ярких домиков, мелодичного звона и улыбок. Но теперь Егорка знал — в этом прекрасном месте есть что-то, чего избегают даже сами человечки-стеклодувы.

И это что-то — уже взглянуло на него из тумана.

Конец первой главы

Глава вторая, в которой Егорка узнаёт, что гостей не отпускают

Свет в волшебном переулке менялся очень быстро. То солнце поднималось выше, то клонилось к закату. Иногда оно будто застывало где-то за туманом, и от этого всё вокруг — стены, мостовая, лица человечков — казалось одновременно и ярким, и приглушённым, словно всё находилось в очень старом зеркале.

Когда Егорка, ошеломлённый, сделал несколько шагов по перламутровой мостовой, из ближайшей двери, звякнув колокольчиком, вышел уже знакомый Господин - королевский канцлер. Теперь на нём был не плащ, а парадный сюртук с золотыми пуговицами, и он держал в руках два тонких стеклянных прутика.

— Ну как ? Нравится у нас ? — Спросил он немного наклонившись и улыбнувшись краешком губ. — Это только начало. Идём со мной, и я покажу тебе то, что ты не увидишь в витринах.

Он подвёл мальчика к неприметному входу в дом в котором не было витрин и мастерских. Дверь была низенькой, обитая медными заклёпками, и на ней висел замок, но Господин лишь дунул на него, и замок растаял в воздухе, как снежинка.

Внутри сначала было темно, но Господин щёлкнул пальцами, и по стенам разлился мягкий свет. Оказалось, что это комната, полная зеркал. Только зеркала были необычные : они отражали не Егорку, а одно — старика с седой бородой, другое — девочку с косичками, третье — женщину в комнате, четвёртое — много счастливых лиц и звёздное небо.

— Это зеркала-воспоминания, — пояснил Господин. — В них живут отражения тех, кто когда-то сюда заходил. Каждый оставил здесь частичку себя. Смотри.

Он указал на зеркало, в котором Егорка вдруг увидел самого себя, но в одежде, какой у него никогда не было : в старомодном костюмчике и с игрушечной сабелькой.

— Это не ты, — сказал господин, не давая мальчику испугаться. — Это тот, кто был здесь сто лет назад. Вы чем-то похожи. И может, ты станешь таким в будущем. Ведь прошлое часто повторяется, и время часто течёт иначе.

Егорка хотел спросить ещё что-то, но Господин вдруг отступил к двери.

— Мне пора. Но мы ещё увидимся. Если тебе станет по-настоящему нужно — оглянись. Возможно, я окажусь рядом.

И он вышел, а дверь за ним закрылась, оставив Егорку среди зеркал, в которых мерцали чужие жизни.

Но тут же появился суетливый человечек и повёл гостя дальше. Егорка шёл как во сне, а вокруг них текла странная, переливчатая жизнь. Человечки-стеклодувы сновали туда-сюда, входили в мастерские, выходили с охапками блестящих трубочек и пузырьков, весело переговаривались, и казалось, что голоса их сливались в сплошной хрустальный перезвон.

— Вот здесь мы выдуваем воспоминания о дорогах, — рассказывал человечек, указывая на мастерскую с тёмно-серыми витринами. — О извилистых тропах, о ночных переходах, о дальних странах, которых, может, и не было вовсе.

— А вот тут — мы выдуваем воспоминания о еде, — продолжал он, подводя Егорку к дому с витриной, за которой медленно вращались пузырьки с чем-то радужным внутри и вкусно пахнущим. — Тёплый хлеб, парное молоко, яблоки, мёд. Смотри, в этом пузырьке — вкус бабушкиного пирога с капустой. Только подходи не очень близко, а то слюнки потекут !

Егорка невольно улыбнулся. Но улыбка вышла неуверенной, потому что в голове не проходило чувство — всё тут слишком красиво, чтобы быть настоящим.

Мальчик обернулся. Позади, вдалеке, чернел колодец. От него к Егорке тут же потянуло холодом, и этот холод не был похож на обычный сквозняк — он был живой, внимательный.

— А колодец ? — снова спросил Егорка. — Почему нам к нему нельзя ?

Человечек нахмурился, но тут же снова натянул улыбку, будто задёрнул занавеску.

— Нельзя, и всё, — сказал он быстро. — Там — то, что никому не нужно. Там — то, что лучше не видеть. Пойдём, я покажу тебе, как рождаются воспоминания о ветре.

И он потянул мальчика в мастерскую, где не было стен, а только тонкие стеклянные верёвочки, натянутые между полом и потолком. Внутри гулял лёгкий ветерок, хотя никаких окон не было. В углу сидел старый мастер-стеклодув, дул в длинную трубку, и на конце её медленно вырастало нечто, внутри которого кружились крошечные серебристые завитушки.

— Это ветер с реки, — пояснил человечек. — Он пахнет илом и осокой. Некоторые дарят такие воспоминания тем, кто забыл, как шумит волна у родного берега.

Егорка заворожено смотрел. Ему вдруг вспомнился запах кухни в их доме, стук отцовских ботинок по половицам, звук дождя на крыше. Он зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, человечек уже протягивал ему маленький пузырёк.

— Держи, — сказал он. — Это тебе. Воспоминание о твоём доме. Ты его не выдувал, но оно почему-то само к тебе попросилось.

Егорка осторожно взял пузырёк. Внутри него светился тёплый оранжевый огонёк, и от стекла шло едва уловимое тепло. Мальчику стало так хорошо, что он чуть не заплакал.

— Отпустите меня, — тихо попросил он. — Пожалуйста. Я ведь ничего плохого не сделал.

Человечек перестал улыбаться. Лицо его осталось добрым, но в глазах мелькнуло что-то беспомощное.

— Мы не можем, — прошептал он. — Волшебный переулок сам решает. Ты вошёл — теперь ты гость. А гости остаются на семь лет. Так было всегда, и так будет.

— На семь лет ?! — воскликнул Егорка. — Но я не хочу ! Я не могу столько ждать !

— Тише, тише, — замахал руками человечек и опасливо огляделся. — Не кричи. Тебя могут услышать.

Но было уже поздно. По переулку снова прокатился хрустальный звон, и все человечки, как по команде, расступились. В конце улицы распахнулись золотые двери, и в них показался Король.

Теперь он был не один. За ним шли двенадцать человечков с длинными трубками, из которых поднимались струйки цветного пара. На плечах короля развевался плащ, переливавшийся, как поверхность мыльного пузыря. Он подошёл к Егорке и остановился.

— Тебе мальчик не нравится у нас ? — спросил Король мягко. — Тебе здесь плохо ?

Егорка сжал пузырёк с оранжевым огоньком и виновато опустил глаза.

— У вас очень красиво, — сказал он. — Но я хочу к маме и папе. Я же не стеклянный. Я живой.

Король наклонил голову.

— Живой ? — повторил он, будто раздумывая над этим словом. — Разве здесь нет жизни ? Разве ты не хочешь тоже научиться выдувать воспоминания, которые останутся с тобой навсегда ? Разве не прекрасно — запечатлеть в стекле то, что иначе исчезнет ?

— Но я сам хочу жить, — сказал Егорка. — А не только сохранять чужое.

Король улыбнулся, и в его улыбке было что-то почти нежное. Он протянул руку, и на ладони его возник прозрачный пузырёк с бело-синей туманностью внутри.

— Вот, — сказал он. — Это воспоминание о тебе. О том, как ты свернул за котёнком. Оно уже выдуто и будет храниться у нас вечно. Даже если ты уйдёшь, часть тебя останется с нами.

Егорка испугался.

— Я не хочу, чтобы меня хранили ! Я хочу домой ! — Воскликнул он.

Король опустил руку. Пузырёк растаял в воздухе, даже не успев упасть.

— Тогда жди семь лет, — произнёс он спокойно. — К сожалению другого пути нет.

Он повернулся и пошёл прочь. А человечки тут же засуетились, и в их движениях уже не было прежней мягкости. Они окружили Егорку, улыбаясь всё теми же добрыми лицами, но теперь их улыбки казались стеклянными, как и всё вокруг.

— Пойдём, — сказал суетливый человечек, трогая его за локоть. — Мы приготовили тебе комнату. У нас есть такие закаты в пузырьках, ты таких не видел никогда !

Егорка попытался убежать, но человечки окружили его, хоть и не причиняли боли. Они повели мальчика в дом с розовыми витринами, усадили за стол, налили что-то тёплое, пахнущее мятой. Вокруг стояли полки с пузырьками, в которых горели крошечные закаты — оранжевые, розовые, лиловые.

— Посмотрите, как красиво ! — Шептали они. — Останьтесь. Здесь нет зимы. Здесь нет слёз. Здесь только свет и тепло !

Но Егорка уже понял — из этого света может не быть выхода !

Он посмотрел в окно. Где-то там, в тумане, всё так же чернел колодец. И впервые Егорке показалось, что оттуда кто-то машет ему рукой. Не зовёт, не пугает, а просто машет.

Конец второй главы

Глава третья, в которой Егорка попытается убежать

Комнатка, куда привели Егорку, была светлой и уютной, но уют этот был какой-то ненастоящий, словно выдутый из стекла. У стены стояла узкая кроватка с высокими спинками, накрытая покрывалом, переливавшимся всё тем же перламутром. Над столом висели пузырьки, в которых медленно опускались и поднимались крошечные солнца, — закаты, о которых рассказывали человечки. Только для мальчика в них не было ни огня, ни тепла.

Егорка сидел на краешке кровати и смотрел в окно. За окном по-прежнему клубился туман, и в этом тумане казалось ничего не происходит.

— Попробуй вот это, — суетливый человечек протянул ему стакан с чем-то прозрачным, пахнущим летним лугом. — Это воспоминание о том, как один мальчик бегал босиком по траве. Оно тебя подбодрит !

Егорка покачал головой.

— Я не хочу пить чужие воспоминания. Я хочу свои.

Человечек вздохнул и поставил стакан на стол. Второй человечек, постарше, с длинной седой бородой из тонких стеклянных волосков, многозначительно произнёс :

— Свои ты уже не вернёшь. Теперь они станут нашими. А ты — нашим гостем. Лучше смирись.

— Нет ! — Егорка вскочил. — Я не останусь с вами !

Он бросился к двери. Она была открыта. И мальчик выбежал на улицу.

Улица была всё та же — перламутровая мостовая, цветные витрины, человечки, которые при его появлении поднимали головы и улыбались. Но теперь их улыбки казались Егорке не добрыми, а жуткими, как у старых фарфоровых кукол.

Он побежал.

Сначала в одну сторону — туда, где, как ему казалось, был вход. Но переулок изгибался, вилял, и каждый поворот выводил его к одним и тем же мастерским, к одним и тем же витринам с пузырьками. Он бежал всё быстрее, человечки не пытались его догнать. Они просто стояли и смотрели, и их монотонный смех звенел со всех сторон.

— Смотрите, наш гость пытается убежать ! — слышалось отовсюду. — Гость не знает, что отсюда нельзя убежать !

Егорка метнулся на маленькую улочку между двумя мастерскими. Там было темно, но он надеялся найти хотя бы щель в стене. Только стены там заканчивались тупиком — гладкие стеклянные стены без дверей и окон. Он упёрся в одну ладонями, попытался даже разбить — но стекло не дрогнуло, только еле заметно пошло волнами, как вода в луже.

Тогда мальчик развернулся и побежал обратно. Но везде было одно и то же — стекло, туман, улыбающиеся лица. Никакого выхода не было !

Запыхавшись он остановился. Сердце бешено колотилось. Дыхание сбивалось. Егорка понял — переулок не хочет его отпустить. Он сам — словно пузырёк, из которого не выйти. Переулок извивался и извивался, словно стеклянная змейка. Стены вокруг то смыкались, то расходились, а человечки лишь стояли и улыбались, не пытаясь его остановить. Их смех звенел, как колющиеся стекляшки.

Вдруг впереди, прямо из тумана, выступил Господин - королевский канцлер. Он стоял, опираясь на свою трость с кошачьей головой, и смотрел на Егорку очень серьёзно.

— Ты устал, — сказал он ровно. — Но бегство не поможет. Переулок не имеет конца, если ты не знаешь, куда идти.

— Но я знаю, я хочу домой ! — воскликнул Егорка, едва переводя дыхание. — Вы же это знаете ! Выпустите меня !

Господин покачал головой.

— Я не сторож, я всего лишь королевский канцлер. Выход каждый ищет сам. Но есть одно место, куда не ходят даже стеклодувы. Это там, — он махнул тростью в сторону, — там есть колодец. Он не для всех, он для тех, кто хочет уйти по-настоящему, а не просто спрятаться.

— Почему же ваши человечки не ходят к нему ? — Спросил Егорка, чувствуя, как потихоньку подбирается страх.

— Потому что колодец показывает правду. А правда — она как стекло : красивая, но острая. Кто заглянет — может увидеть то, что не готов увидеть. А если упадёт — расколется.

Господин шагнул ближе и положил руку Егорке на плечо. Рука была тёплой, совсем живой.

— Но если ты действительно хочешь домой, иди к нему. Не слушай шёпоты. И не бойся.

Он отступил, и туман сгустился, поглотив его фигуру. Мальчик остался один, но теперь он знал, куда надо идти. Вскоре он снова увидел колодец.

Тот находился в конце улицы, чёрный на фоне белого тумана. И Егорка заметил, что вокруг него нет ни одного человечка. Даже тени от домов не достигали этого места. Только была пустота и холод.

Егорка сделал шаг.

— Не ходи туда, — сразу раздался шёпот за спиной. Он обернулся — никого, лишь стеклянные витрины, в которых отражался его собственный силуэт.

Он сделал ещё шаг.

— Вернись в переулок, — шептали со всех сторон, но голоса были не сердитыми, а испуганными. — Вернись к человечкам. Они тебя научат. Они сделают тебя таким же, как они. Будет светло. Будет спокойно. Не ходи туда.

Егорка сжал кулачки. Ему теперь было страшно так, как никогда в жизни. Но ещё страшнее было остаться в этом переулке на семь лет или навсегда.

— Нет, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я не хочу быть стеклянным.

И мальчик смело пошёл к колодцу.

С каждым шагом воздух становился холоднее. Звуки затихали, будто их затягивало ватой. Свет мерк. Переулок позади превращался в смутное цветное пятно. А колодец рос перед ним, становился выше, шире, чернее.

Шёпот усилился :

— Остановись ! Ты же не знаешь, что там тебя ждёт ! Лучше смирись ! Останься !

Но Егорка никого не слушал. Он подошёл к самому краю.

Колодец казался глубоким. Внизу, в чёрной воде, отражалось небо, которого здесь не было видно, — синее, с белыми облаками. А в центре отражения — окно его собственного дома. Жёлтый свет, занавеска, и мама, которая машет рукой.

Егорка наклонился ниже.

— Мама ! — крикнул он.

И вдруг всё вокруг закружилось.

Стены переулка, витрины, человечки, туман — всё слилось в один сверкающий вихрь. Земля ушла из-под ног. Егорка полетел в темноту, но не вниз, а куда-то вверх, сквозь звенящую пустоту. Перед глазами мелькали осколки, пузырьки, лица, голоса. Он зажмурился.

А когда открыл глаза — стало совсем тихо.

Мальчик лежал в своей кровати. За окном занималось утро. Пахло сдобными булочками и свежестью после ночного дождя. На стуле у кровати лежала его домашняя одежда.

Он сел, ощупал руки, лицо. Всё было обычным.

Так это был сон, — подумал Егорка, и сердце его радостно стукнуло. — Просто сон. Но какой странный, страшный и все же красивый сон !

Он откинул одеяло, встал, подошёл к окну. На улице уже гудел город : ехали машины, кричали торговцы, лаяли собаки. Всё было как обычно.

Егорка умылся, оделся и спустился к завтраку. Мама напекла булочки с изюмом и оладьи. Отец читал утреннюю газету. Родители поздоровались с сыном, как будто ничего не случилось.

— Егор, как тебе спалось ? — спросила мама.

— Странно, но ничего, — честно ответил Егорка. — Снился какой-то переулок... стеклянный. И будто я не мог уйти.

Отец оторвался от газеты и посмотрел на сына внимательно, но ничего не сказал.

После завтрака Егорка отпросился погулять. Мама кивнула :

— Только не уходи далеко. И больше не сворачивай в незнакомые переулки.

Мальчик вышел на улицу. Солнце уже поднялось, и тумана почти не осталось. Он шёл по знакомым местам, кивал соседским мальчишкам, погладил собаку лавочника. Всё выглядело прекрасно.

Но вдруг он остановился.

По мостовой, цокая копытами, ехала королевская карета. Шестёрка белых лошадей, позолоченные колёса, на дверце — герб : стеклянная трубочка над тремя пузырьками. Герб, который Егорке о чём-то напомнил.

Карета поравнялась с ним. Окно было приоткрыто, а из него смотрел Король человечков - стеклодувов. Он был одет по-дорожному, но всё в том же белом завитом парике. Король увидел Егорку, и его лицо озарилось улыбкой. Он приветливо кивнул, как старому знакомому, но почему-то ничего не сказал, и его карета медленно проследовала мимо, скрывшись за поворотом.

Егорка остался стоять на тротуаре. Вокруг него текла обычная жизнь, только теперь он её почти не замечал.

Значит, это был не сон !

Конец третьей главы

Глава четвёртая, в которой ничего не заканчивается

Карета скрылась за поворотом, а Егорка всё стоял на тротуаре, глядя в ту сторону, где только что цокали копыта и позвякивала упряжь. Улица снова наполнилась обычными звуками : где-то кричал разносчик, тарахтел грузовик, хлопали двери. Но мальчику казалось, что всё это доносится до него через толщу воды.

Он медленно пошёл обратно в сторону дома.

Мысли путались. Ещё утром он был уверен, что Волшебный переулок — это всего лишь сон, странный, но нереальный. А теперь… теперь он не знал, что и думать. Король оказался настоящим. Карета была настоящей. И герб — тот, с трубочкой и пузырьками — он уже видел там, в тумане, над золотыми дверьми.

Егорка не рассказал родителям. Он вообще никому не рассказал. Вечером сидел у окна, смотрел, как сгущаются сумерки, и вспоминал.

Воспоминание о переулке было ярким, но каким-то хрупким, будто выдутым из тонкого стекла. Стоило прикоснуться — и оно начинало дрожать, переливаться, ускользать. Егорка ловил отдельные образы : белый котёнок, перламутровая мостовая, пузырьки с закатами, улыбающиеся человечки. И колодец. Чёрный, глубокий, но с отражением родного дома.

Иногда ему казалось, что он до сих пор там. Что улица за окном — лишь отражение в стеклянной витрине. Что стоит ему обернуться — и он увидит не свою комнату, а бесконечную стеклянную улицу, уходящую в туман.

Но, когда он оборачивался — то видел только привычные стены.

Дни шли за днями. Егорка стал рассудительнее и задумчивее. Он больше не гонялся за кошками и не сворачивал в незнакомые переулки. Иногда мальчик стоял у окна и подолгу смотрел на улицу, словно ждал чего-то. Или кого-то… .

И вот однажды, в конце апреля, когда туман особенно густо лежал на мостовых, он проснулся рано, ещё до рассвета. Что-то заставило его подойти к окну. Улица была пуста. Только внизу, под фонарём, сидел старый знакомый, — белый котёнок с голубыми глазами.

Егорка замер. Сердце застучало часто-часто.

Котёнок посмотрел на него, мяукнул — и побежал вдоль улицы, к углу, за которым начиналось новое приключение.

Мальчик не выдержал, наспех оделся и выбежал на улицу, и… , как и в первый раз — побежал за котёнком. Он знал : если свернуть за ним, то снова появится Волшебный переулок. И человечки выйдут из дверей. И Король улыбнётся своей загадочной улыбкой. И, может быть, в этот раз он узнает что-нибудь совершенно особенное !

Котёнок остановился на углу, оглянулся. Глаза его блеснули в тумане, как две хрустальные, голубые бусинки.

Егорка согласно покачал головой.

— Сейчас, — прошептал он. — Я сейчас.

Котёнок посидел ещё мгновение, потом мяукнул и скрылся за углом. Егорка не раздумывая последовал за ним.

Ведь если не сейчас, то когда ? Через семь лет, весной, на рассвете, в самом густом тумане ? Может быть, он будет уже взрослым. Может быть, забудет. А может быть, наоборот — всё это время будет помнить и ждать.

И туман между старыми домами на мгновение сгустился, вспыхнул радужными цветными огнями, а потом снова стал просто туманом

Конец первой сказки про Волшебный переулок

Новое приключение в Волшебном переулке

Глава первая, в которой начинается новое приключение

Когда белый котёнок с голубыми глазами побежал вдоль домов и потом скрылся за углом, Егорка тоже побежал за ним, наспех застёгивая куртку и чувствуя, как утренний холодок неугомонно вертится в воздухе. Улица была пуста, фонари горели, и туман лежал между домами, как густое молоко.

Он свернул в переулок — и сразу узнал это место. Стены сдвинулись, как в первый раз, звук шагов стал глухим, воздух сделался плотным и сладковатым, будто его можно было пить. Туман впереди сгустился, вспыхнул радужными огнями, и через несколько шагов Егорка оказался на перламутровой мостовой внутри Стеклянного переулка.

Только что-то было не так. Мальчик остановился и прислушался. В прошлый раз переулок встретил его тихим перезвоном, будто где-то за витринами перекатывались хрустальные горошинки. Сейчас же стояла тишина. Глубокая, ватная, почти осязаемая. Она обволакивала, и от этого становилось неуютно.

Егорка огляделся. Витрины светились по-прежнему, в мастерских горел мягкий свет, за стёклами двигались человечки. Они улыбались, но как-то растерянно, будто забыли, зачем пришли. Никто не пел, не звенел, не смеялся.

— Ты уже заметил, — раздался рядом знакомый голос.

Мальчик обернулся. Возле него стоял Господин - королевский канцлер, на губах которого играла лёгкая, но какая-то грустная улыбка. На этот раз он был в длинном плаще, расшитом пурпурными нитями, а своей тростью с кошачьей головой он тихонько постукивала по мостовой.

— Заметил, — оглядываясь по сторонам ответил Егорка. — Здесь стало очень тихо.

— Именно, — королевский канцлер поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то. — Наш Симфонион всё время молчит. А когда он молчит, все в Волшебном переулке теряют самое важное.

— А, кто такой Симфонион ? — спросил Егорка.

— Пойдём, — вместо ответа позвал мальчика Господин - королевский канцлер и пошёл по улице туда, куда конечно же хорошо знал дорогу.

Они прошли мимо уже знакомых мастерских. Егорка заглядывал в окна и видел, как стеклодувы пытаются работать, но у них ничего не выходит : пузырьки получались кривыми, воспоминания внутри не светились, а висели тусклыми комками. Человечки вздыхали, тёрли глаза, но не жаловались — только переглядывались с тревогой.

В дальнем конце переулка, там, где в прошлый раз не было ничего необычного, теперь в одном из домов появилась высокая двустворчатая дверь украшенная мозаикой с изображениями музыкальных инструментов. Королевский канцлер толкнул её, дверь распахнулась, и они зашли в просторный зал.

Здесь было темнее, чем снаружи, но не сильно мрачно. Свет лился откуда-то сверху, мягкий, как свет от луны. В центре зала возвышался огромный аппарат.

— Вот это наш Симфонион, — сказал королевский канцлер.

Егорка замер. Симфонион показался ему чем-то очень внушительным. Он был похож на гигантскую музыкальную шкатулку, но не простую, а словно вытянутую из стекла и серебра. Внутри, за прозрачными стенками, виднелись ряды всевозможных шестерёнок, валиков, молоточков, колокольчиков и трубочек. Только сейчас всё это застыло в неподвижности, будто заснуло. Лишь изредка по поверхности стенок пробегала лёгкая дрожь, как по воде от ветра.

— Симфонион рождает музыку, под которую человечки выдувают воспоминания. Без неё ничего не получается. — пояснил королевский канцлер мальчику.

— А почему же он молчит ? — спросил Егорка.

— Видимо, что-то произошло. Но мы не можем разобраться.

— Так надо попробовать, — сказал Егорка и подошёл к аппарату.

Королевский канцлер покачал головой :

— Человечки умеют только выдувать воспоминания. А чинить механизмы — нет. Это умеют лишь те, кто живёт в настоящем мире. Такие, как ты.

Егорка посмотрел на Симфонион. Аппарат был огромный, выше его в десять раз, и казался живым, заснувшим существом.

— А как я туда смогу попасть ? — Спросил он.

— У нас есть воспоминание об этом, — ответил Господин - королевский канцлер. — Очень старое, ещё с тех пор, когда Симфонион только создали. В нём содержится знание, как попасть во внутрь.

— А где этот пузырёк ?

— Сейчас, — королевский канцлер подошёл к дверям и хлопнул в ладоши. Через мгновение в зал вошли несколько человечков. Они несли небольшой стеклянный ларец, внутри которого на бархатной подушке лежал один единственный пузырёк. Внутри него кружился вихрь из золотых пылинок, похожий на закручивающуюся спираль.

— Подождём Короля, — сказал королевский канцлер.

Но Король уже появился. Он вошёл через незаметную боковую дверь, высокий, статный, в плаще из переливающегося стекла. Корона на его голове светилась ровным, ясным светом.

Он подошёл к Егорке и многозначительно посмотрел на него.

— Ты вернулся, — произнёс Король. Голос его прозвучал без удивления, а с тёплой ноткой. — Хорошо. Волшебный переулок сам тебя выбрал.

Он взял ларец, открыл его и достал пузырёк. Внутри золотистый вихрь закрутился быстрее.

— Готов ? — Спросил Король.

— А что будет ? — В ответ тоже спросил Егорка.

— Ты окажешься внутри Симфониона. Там свои жители, свой мир. Отыщешь то, что мешает музыке. Исправишь. И вернёшься.

Король протянул пузырёк. Егорка взял его. Стекло было тёплым и лёгким.

— Открывай его, — сказал Король.

— Прямо сейчас ?

— Прямо сейчас.

Егорка сжал пузырёк в руках. Вдруг крышечка сама открутилась, и вихрь вырвался наружу, закружился вокруг мальчика, подхватил его, и всё вокруг — зал, Король, Господин -королевский канцлер, человечки — закружилось в разноцветном хороводе. Свет усилился, стал нестерпимо ярким, а потом вдруг наступила темнота.

Вскоре Егорка почувствовал, как его ноги коснулись чего-то твёрдого. Он открыл глаза и увидел вокруг себя мир, состоящий из шестерёнок, трубочек, валиков и молоточков. Только они теперь были большими, как люди. Здесь всё застыло. И не было слышно ни звука.

Но вдруг, где-то глубоко внутри этого мира что-то тихонько чавкнуло, будто в темноте пошевелилось что-то липкое.

Мальчик отправился на поиски.

Конец первой главы

Глава вторая, в которой Егорка знакомится с жителями Симфониона

Егорка стоял, запрокинув голову. Вокруг него, насколько хватало взгляда, тянулись вверх причудливые механические заросли : металлические лианы, усаженные тонкими штифтами, как веточки иголочками. Внизу были широкие шестерёнки, застывшие в полуобороте; медные трубки, изогнутые, как застывшие змеи; и кругом — молоточки. Маленькие, аккуратные, они висели на пружинках, будто собирались ударить по бубенцам и колокольчикам, но так и не ударяли.

Если прислушаться, то тишина здесь была не пустой. Она наполнялась едва уловимыми звуками — где-то капнуло, где-то скрипнуло, где-то что-то тихонько вздохнуло, как будто весь механизм спал и видел тревожные сны.

Егорка сделал несколько шагов. Под ногами пружинил пол из гладкого, матового стекла. В нём, как в глубине замёрзшего озера, угадывались очертания шестерёнок, уходящих куда-то глубоко вниз.

— Эй ! — Неуверенно позвал мальчик. — Есть тут кто ?

Сначала никто не ответил. Потом над головой что-то дёрнулось, и тонкий, дребезжащий голосок произнёс :

— Ты кто такой ? Из какого пузырька ?

Егорка поднял голову. Над ним, покачиваясь на пружинке, висел маленький молоточек с блестящей головкой. Он был похож на человечка, только без рук и ног, но с очень выразительными глазами-вмятинами по бокам.

— Я Егорка. Меня Король человечков-стеклодувов прислал. Чтобы починить Симфонион.

Молоточек дёрнулся от удивления.

— Починить ? — переспросил он. — Тебя ? А ты умеешь?

— Пока не знаю, — честно ответил Егорка. — Но хочу попробовать.

— Тогда помоги мне отлепиться, — жалобно попросил молоточек. — Я три дня вишу, как муха в мёде. Всё из-за этой гадости.

Он кивнул вверх, и Егорка увидел, что пружинка, на которой держался молоточек, покрыта толстым слоем блестящей, полупрозрачной смазки. Она тянулась, как жидкая карамель, и пахла чем-то сладковато-металлическим.

Егорка осторожно дотронулся до неё пальцем. Смазка тут же потянулась за пальцем липкой нитью.

— Не трогай ! — Заверещал молоточек. — Она и тебя затянет ! Она вчера пыталась затащить в себя малютку-бубенчик !

— А где все остальные ? — Спросил Егорка, отдёргивая руку.

— Кто где, — грустно ответил молоточек. — Господин Комб сердится в третьем ярусе. Колокольчики спорят с бубенцами уже второй день. Валики спят. Органчики молчат. А всё потому, что эта Липкая Бяка разгуливает по всему нашему миру и пачкает всё подряд !

— Липкая Бяка ? — Удивился Егорка.

— Ну да. Она появилась давно. Сначала её никто не замечал. Но потом смазка вдруг ожила, стала тягучей, и теперь везде, где она проползла, всё застревает.

Егорка задумался. Значит, не просто смазка загустела. Внутри неё кто-то есть. Кто-то живой, кто вредит, и не просто так !

— Мне нужно её найти, — обратился мальчик к молоточку.

— Тогда иди всё время в ту сторону, — подсказал молоточек кивнув на право. — Она наверное прячется в тёмных местах. Только смотри, там, где увидишь много колокольчиков, лучше не шуми. Они теперь злые, потому что не звенят.

Егорка поблагодарил молоточка и отправился на поиски. Под ногами всё чаще попадались лужицы липкой смазки. Механизм вокруг становился всё более сложным и фантастическим — трубочки переплетались в немыслимые формы, шестерёнки образовывали арки и лестницы, а в воздухе парили застывшие капельки серебристой росы.

Вскоре Егорка вышел на широкую площадку, где на высоком постаменте стоял Нотный Гребень. Звали его, как вскоре узнал мальчик, — господин Комб. Он был высокий, широкий, с загнутыми, тонкими зубцами, торчащими вверх и вниз, словно частокол. Зубцы были покрыты тонкими поперечными бороздками, и в каждой из них, наверное, когда-то жила нотка. Теперь же все они были залиты липкой жижей, и от этого господин Комб выглядел так, будто его окунули в сироп.

Он повернул голову, и Егорка увидел, что лицо у него вытянутое, с маленькими круглыми глазами, полными горького достоинства.

— Я господин Комб. Кто посмел нарушить мой покой ? — медленно произнёс он.

— А, я Егорка, — отвечал мальчик. — Меня прислал Король человечков-стеклодувов. Я хочу вам помочь.

— Помочь ? — господин Комб усмехнулся, и его зубцы жалобно тренькнули. — Поздно ты пришёл. Музыки нет. Смазка запечатала все ноты. Я больше не Нотный гребень, а просто перепачканная щётка !

— Но я уверен, что можно всё починить, — воскликнул Егорка. — Нужно только понять, откуда взялась эта Липкая Бяка.

— Бяка ? — господин Комб нахмурился. — Она не просто Бяка. Это обида. Густая, липкая, старинная. Она копилась где-то в тёмном углу, а потом выползла и стала жить своей жизнью. Она боится света и громких звуков. Поэтому и заставляет нас молчать !

В этот момент откуда-то из-за угла донеслись два голоса — один звонкий, но тусклый, другой глуховатый, но напористый.

— А я говорю, что без меня музыка рассыпалась бы на звон и ничего больше !

— А без меня — был бы сплошной гул ! Ты только бумкаешь. Я же — звеню !

Егорка пошёл на голоса. За грудой застывших шестерёнок он увидел двух существ, похожих на маленькие металлические шарики с открытыми ртами. Один был колокольчик — блестящий, с узором в виде снежинок. Второй — бубенчик, круглый, с прорезью и маленьким шариком внутри. Они стояли друг против друга и, как могли, спорили. Но из-за липкой смазки их голоса звучали так, будто кто-то дул в залепленные трубки.

— Ты ещё кто ? — Разом спросили они, заметив Егорку.

— Я Егорка. Мальчик, который пришёл чинить Симфонион.

— Тогда скажи этому, — начал своё колокольчик, — что главное в музыке — звон !

— Нет, главное — удар ! — возразил тут же бубенчик.

— Звон !

— Удар !

— Звон !

— Удар !

Егорка засмеялся.

— А если не спорить ? — предложил он им. — Ведь когда музыка играет, вы оба нужны. Без звона нет нежности, а без удара нет силы.

Колокольчик и бубенчик переглянулись. Потом оба вздохнули.

— Легко сказать, — проворчал бубенчик. — Мы так давно молчим, что забыли, как это — звучать вместе.

— А я не забыл, — повеселев сказал колокольчик. — Я помню. Это было так, как будто внутри распускаются цветочки.

Егорка присел рядом.

— Я найду эту Липкую Бяку, — пообещал он. — И тогда вы снова зазвучите !

Он поднялся и пошёл дальше, туда, где тени сгущались ещё больше. Вскоре он заметил на тропинке рядок блестящих, липких следов. Они были совсем свежими. И вели следы в узкий проход между двумя толстыми валиками. Оттуда доносилось негромкое, довольное чавканье.

Егорка остановился. Сердце забилось чаще. Он чувствовал — где-то там, в полумраке, притаилась Липкая Бяка. И, возможно, она его уже заметила.

Конец второй главы

Глава третья, в которой Егорка знакомится с Липкой Бякой

Наконец Егорка шагнул в узкий проход между валиками. Здесь было сумрачно и пахло, как в коробке со старыми часами — металлом, пылью и ещё чем-то едва уловимо сладковатым. Липкая смазка покрывала пол тонким блестящим слоем, и каждый шаг теперь давался с трудом, ведь ботинки прилипали к полу. Хлюп, хлюп, хлюп.

— Эй, — позвал мальчик. — Я знаю, что ты здесь. Выходи. Я не сделаю тебе ничего плохого.

В ответ где-то из глубины раздалось влажное шлёпанье, и Егорка увидел, как из-за поворота выкатился ком дрожащей, блестящей массы. Своей формой он был похож на большую тыкву, но как лужа, которая вдруг решила встать и пойти. По поверхности его медленно перекатывались пузырьки, а в глубине, как два тусклых фонарика, светились глазки.

— Ты кто ? — прочавкала Липкая Бяка голосом, похожим на бульканье густой каши в кастрюле. — Ты не из здешних. Ты сухой и тёплый. Уходи.

— Я Егорка, — сказал мальчик, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Меня прислал Король. Подозревают, что ты мешаешь музыке.

— Музыке ? — Липкая Бяка дёрнулась, и с неё сорвалось несколько липких капель, разлетевшихся по валикам. — А мне никто не нужен ! Я сама по себе ! Пусть всё молчит ! Пусть все молчат !

Она развернулась и с удивительной для своей бесформенности прытью понеслась прочь, оставляя за собой блестящие следы. Егорка не долго думая бросился следом.

Он бежал через лабиринты шестерёнок и трубочек, перепрыгивал через лужи смазки, уворачивался от свисающих пружинок. Бяка то скрывалась за поворотом, то вдруг замирала, притаившись в тени, и тогда Егорка едва не наскакивал на неё. Она дразнила его, как живая вредина, и от этого было и жутко, и смешно.

— Подожди ! — Кричал ей Егорка. — Я только хочу поговорить !

— Не буду разговаривать ! — Булькала в ответ Бяка. — Со мной никто не разговаривает ! Меня все обходят стороной ! Я противная ! Я липкая ! Я порчу всё, к чему прикасаюсь !

Вдруг она остановилась, развернулась и застыла. Глаза её блестели, и Егорке показалось, что в них видна не злость, а самая настоящая грусть.

— Вот смотри, — прошептала она и ткнула в его сторону бесформенным отростком. — Даже ты сейчас убежишь. Все убегают. Я никому не нужна !

Егорка покачал головой.

— Не убегу, — сказал он. — Я пришёл, чтобы помочь. Не только Симфониону, но и тебе !

Бяка сжалась, стала меньше, будто хотела спрятаться в собственной липкости.

— Мне никто не может помочь, — пробормотала она. — Я не знаю, кто я. Я просто появилась здесь, в темноте, среди старой смазки. Меня все боятся. Даже я сама себя боюсь !

Егорка присел на корточки, но не слишком близко.

— А если я скажу, что где-то снаружи есть пузырёк с воспоминанием, который поможет тебе вспомнить, кем ты была раньше ? — спросил мальчик. — Хочешь попробовать ?

Бяка подняла глаза. И в них мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Снаружи ? — переспросила она. — А как мы выйдем ? Я и вошла-то случайно, через маленькую дверку. Она была открыта, и мне стало любопытно. А потом дверка закрылась, и я осталась.

— Покажи мне её, — попросил Егорка. — Возможно у нас получится выбраться. И тогда ты сможешь стать кем-то другим. Не Липкой Бякой, а кем-то хорошим.

Бяка ненадолго замолчала. Потом тихо, как будто сама не веря, произнесла :

— Пойдём. Только не отставай. Здесь легко заблудиться.

И вот они вдвоём двинулись вперёд, уже не убегая. Миновали несколько ярусов, поднялись по изогнутой шестерёнке, как по лесенке, и оказались в месте, где стены и верх Симфониона сходились в полумраке.

В этом углу, скрывалась маленькая дверка. Она была не выше колена, круглая, с крошечной латунной ручкой. Выглядела дверка так, будто её забыли здесь с самого рождения.

— Вот, — прошептала Бяка. — Через неё я пролезла сюда. Но теперь я стала больше, чем была тогда. Может, и не вылезу.

— Вылезем, — уверенно сказал Егорка. — Только не спеши. Давай я открою, а ты потихоньку.

Он наклонился, взялся за ручку и потянул. Дверка поддалась с тихим скрипом, и в щелку хлынул мягкий свет — тёплый, живой.

Бяка зажмурилась от света, но не отступила.

— Ну что, пробуем ? — спросил он.

Бяка поколебалась, потом вытянула отросток и осторожно начала пролазить.

— Пробуем, — ответила она.

Вскоре они выбрались наружу. Свет переулка охватил их, и Бяка на мгновение стала почти прозрачной, будто растворилась в нём. Егорка увидел, как вокруг уже собираются человечки, как королевский канцлер улыбается, как Король выходит из своей кареты, и над всем этим — присутствие невообразимой торжественности !

А потом, откуда-то сверху, раздался первый, ещё робкий, но чистый звук — будто где-то в глубине Симфониона освободилась маленькая струнка.

Конец третьей главы

Глава четвёртая, в которой снова звучит музыка

Свет в Волшебном переулке стал ярче. Будто сама весна, пробравшись сквозь туман, наполнила стеклянные витрины тёплым дыханием. Человечки-стеклодувы высыпали из мастерских и обступили Симфонион, правда не решаясь подойти совсем близко. Все смотрели на огромный аппарат, из глубины которого начал доноситься самый первый, ещё робкий, но идеально чистый звук.

А потом полился следующий звук. За ним — ещё один. И ещё.

Симфонион набирался сил.

Сначала потихоньку, словно пробуя голос после долгого сна, он заиграл что-то нежное, похожее на перезвон далёких колокольчиков. Потом выступили бубенцы — мягко, но более уверенно. За ними, как ручеёк, полилась мелодия, сплетаясь из звона и боя, из высоких нот и низких тонов. Затем включились и органчики. Шестерёнки пришли в движение, валики закрутились, молоточки радостно застучали. И вот, господин Комб наконец, выпрямился во весь рост, сияя, как новенький.

— Зазвучал ! — Прокатилось по Волшебному переулку.

Человечки обрадовались, засмеялись, захлопали в ладоши. Кто-то пустился в пляс, кто-то бросился в мастерские — и уже через минуту на свет стали появляться первые пузырьки с воспоминаниями, на этот раз яркими, лёгкими, светящимися, как маленькие солнышки.

А Липкая Бяка стояла на мостовой, и вокруг неё медленно собирался радужный туман. Он шёл не из переулка, а от самой Бяки, будто она начинала светиться изнутри. Её липкая, потемневшая оболочка стала бледнеть, вытягиваться, терять бесформенность. Человечки притихли, глядя на это чудо.

Господин королевский канцлер выступил вперёд и осторожно поднёс к Бяке маленький стеклянный пузырёк. Внутри него переливалась серебристая спираль — воспоминание, которое теперь пригодилось.

— Посмотри, — сказал он. — Это ты. Только прежняя.

Бяка заглянула в пузырёк. Внутри, в серебристом вихре, кружилась маленькая нотка — живая, трепетная, звенящая. Она то взлетала, то опускалась, как светлячок, и казалась невероятно одинокой, но счастливой от того, что про неё наконец-то вспомнили.

— Я… я помню ! — Воскликнула Бяка, и голос её уже не булькал, а звучал, как чистая песня. — Я была ноткой. Самой весёлой. Я всё время вертелась, не слушалась, и однажды поссорилась с другими нотами. Мне сказали, что без меня музыка станет только лучше. И я ушла. Забилась в тёмный угол и сидела там, а потом испачкалась в смазке и превратилась в это.

Она всхлипнула, но не сдвинулась с места.

— Но ты не стала хуже, — мягко возразил Егорка. — Ты просто забыла, какая ты на самом деле.

Бяка выпрямилась. Серебристый туман сгустился вокруг неё, закружился, поднялся вверх — и вдруг рассыпался на тысячи крошечных искр. А там, где только что стояла бесформенная Бяка, теперь висела в воздухе маленькая серебристая нотка. Она переливалась, как капелька росы, и от неё исходил лёгкий, чистый звук.

— Я снова слышу себя ! — Воскликнула нотка. — И, кажется, я знаю, где моё место.

Она плавно скользнула вверх, к Симфониону, покружилась над ним и нырнула внутрь, в самую середину мелодии. И тотчас музыка изменилась : стала лучше, радостнее, словно в неё вернули недостающий голосок.

Егорка был восхищён ! Сердце его переполняло тёплое, радостное чувство, какого он ещё ни разу не испытывал.

А потом началось торжество.

Никогда ещё Стеклянный переулок не был таким нарядным. Витрины горели всеми цветами, какие только можно найти в радуге, а может, и теми, что находятся за её краем. На перламутровой мостовой расставили длинные столы, покрытые скатертями из тончайшего стекла. На них, на прозрачных подставочках, светились угощения : ягоды, торты с пирожными, парное молоко, соки, лесные орехи, шоколадки и мармеладки, и ещё много-много всего. Стоило поднести свою тарелку — и кусок пирога сам оказывался на ней !

Человечки-стеклодувы сияли. Они надели самые нарядные фартучки и колпачки, и теперь напоминали стайку цветных лампочек. Король восседал во главе одного из столов, и его одежда была украшена золотыми подвесками. Колокольчик и бубенчик сидели рядом и больше не спорили, а по очереди подыгрывали в такт общей мелодии, которая лилась из Симфониона, как нескончаемая река.

И были ещё гости ! Егорка глазам своим не верил. На праздник пришли персонажи, о которых он знал только из старинных сказок, что по вечерам читала ему бабушка.

Вот за дальним столом сидит высокий господин с длинным носом и в пышном жабо, и рядом с ним — маленький светловолосый мальчик в курточке с пуговицами, который зачарованно разглядывает пузырёк с воспоминанием о море. Говорят, их зовут так же, как и в тех самых историях, но здесь, в Волшебном переулке, все равны, и никто не спрашивает, кто из них настоящий, а кто — только воспоминание.

Вот маленькая девочка в капоре и фартуке, которая пришла с корзинкой, полной прекрасных цветов. А вон и старичок с длинной седой бородой, из-под которой блестят озорные глаза, — он сидит рядом с королевским канцлером, и они беседуют, как давнишние знакомые.

Егорка сидел на самом почётном месте, рядом с Королём. Король сменил плащ на светло-голубой, расшитый звёздами, а корона его мерцала так, будто в ней зажгли маленькое солнце.

Угощения сменяли одно за другим : невесомые пирожные, которые таяли во рту, как сладкий туман; фрукты, внутри которых светились тёплые огоньки; напитки, от которых становилось легко и весело, но ничуть не кружилась голова. Егорка с удовольствием пробовал всё понемногу и не мог решить, что вкуснее. Музыка лилась отовсюду, и от неё хотелось то ли танцевать, то ли взлететь.

Король смотрел на всё это с мягкой улыбкой. Потом он достал из кармана изящный лорнет с золотым ободком, поднёс к глазам и оглядел Егорку.

— Ну, — произнёс он наконец, — ты всё ещё хочешь домой ?

Вопрос повис в воздухе, и музыка на мгновение стала тише, будто и она прислушалась к тому, что ответит мальчик.

Егорка посмотрел на Короля, на танцующих человечков, на королевского канцлера, который поднялся и смотрел в его сторону, на свою тарелку с волшебными сладостями. Потом перевёл взгляд туда, где в конце улицы чернел колодец, но теперь и он не казался страшным, а лишь тихим и глубоким.

Егорка набрался смелости и ответил :

— Хочу. Только, может быть потом, а сейчас ещё чуть-чуть задержусь у вас.

Король засмеялся. Смех у него оказался удивительно молодым и звонким, как весенние ручейки. Следом засмеялись человечки, захихикали даже пузырьки с воспоминаниями, зазвенели колокольчики, и сам господин Комб тихонько тренькнул от удовольствия. А Симфонион, будто услышав общую радость, грянул такую весёлую, такую живую мелодию, что ноги понесли всех в пляс.

Егорка смеялся вместе со всеми. Он чувствовал себя дома — и здесь, и где-то далеко, куда он обязательно вернётся. Но это будет потом.

А пока музыка звучала всё громче, и даже туман не казался ни пустым, ни страшным. Он был полон света, звона и обещаний о новых приключениях

Конец второй сказки про Волшебный переулок

Сказа Вася и игрушечный Капитан

Глава первая, в которой мальчик Вася знакомится с капитаном Зивайкиным

Вася лежал в кровати и разглядывал потолок. За окном уже давно стемнело, но спать совсем не хотелось. Днём был День рождения, и ему подарили коробку с чудесными солдатиками. Они тогда были расставлены на столе ровными рядами. Солдатики блестели новенькими мундирами и выглядели так, будто только и ждали команды.

Вечером гости разошлись.

— Как же вас зовут ? — прошептал Вася напоследок перед сном, складывая солдатиков обратно в коробку.

В комнату заглянула мама, сказала, что пора спать, выключила свет и закрыла дверь. Скоро в квартире стало темно и спокойно. Только слышно, как на кухне гудит холодильник, а за стеной дедушка мирно похрапывает.

И вдруг — тук-тук-тук.

Вася приподнял голову.

Тук-тук-тук — повторилось снова.

Звук определённо шёл из коробки с солдатиками. Она стояла на столе, закрытая крышкой. И из-под крышки, будто кто-то барабанил там маленьким кулачком, доносился этот стук.

У Васи застучало сердечко. Он тихонько спустил ноги на пол, подошёл к столу и прислушался.

— Эй ! — раздался тоненький, но очень бодрый голосок. — С наружи есть кто живой ? Открывайте ! Я задыхаюсь в этой консервной банке !

Вася осторожно переставил коробку поближе, снял крышку и заглянул во внутрь.

Все солдатики лежали смирно, как и положено им ночью. Но один из них — в мятой треуголке, с сабелькой с булавку — смотрел прямо на Васю. А потом отсалютовал, щёлкнул каблуками и сказал :

— Капитан Зивайкин, к вашим услугам ! Оловянная гвардия Его Королевского Игрушечного Величества ! А вы, полагаю, тот самый мальчик, которому нас подарили ?

Вася открыл было рот, но не нашёлся, что сказать. Поэтому просто закивал головой.

— Отлично ! — Воскликнул капитан и выпрыгнул из коробки прямо на стол. — Значит, вам повезло. Вам достался не просто солдатик, а капитан Зивайкин, о котором рассказывают легенды в каждом кукольном домике !

Он прошёлся по столу, заложив руки за спину, и Вася отметил, что мундир у капитана слегка помят, да и треуголка сидит чуть набекрень.

— А вы… вы настоящий солдатик ? — наконец набрался смелости и спросил Вася.

— Настоящий, как этот понедельник ! — Ответил капитан. — И, между прочим, я умею то, что не умеет ни один другой солдатик в этой коробке.

— Что же ? — прошептал Вася.

— Я умею командовать ночью ! — Гордо заявил капитан и поднял сабельку. — Ночью все игрушки оживают, но не каждый знает, как повести их в разведку. А я — знаю. Хотите, покажу ?

Вася снова закивал, всё ещё не веря своим глазам.

— Тогда одевайтесь, — капитан махнул сабелькой в сторону шкафа. — Нас ждёт заводной Аист.

— Заводной аист ?! — Вася тут же натянул свитер и сунул ноги в тапки. — Это который на шкафу лежит ?

— Он самый, — подтвердил капитан. — Отличная машина ! Два крыла, один ключ, ноль керосина. Летает только по ночам, когда его заводят особым способом. Я однажды на таком аисте три круга над крышами сделал и он ни разу не чихнул !

Вася подвинул стул и достал аиста со шкафа. Тот был старый, с потёртыми боками, но на вид крепкий. Капитан подбежал, постучал саблей по хвосту и крыльям птицы.

— Так-так, — пробормотал он. — Ещё нам нужен ключ. Где-то у него в спине отверстие. Вот оно !

Он указал на маленькое отверстие между крыльев. Вася достал из ящика стола ключ от старой шкатулки, вставил его и повернул.

Аист дрогнул, моргнул нарисованными глазами и медленно расправил крылья.

— Заводите до щелчка ! — Скомандовал капитан. — Ещё чуть-чуть… есть !

Аист взмахнул крыльями — раз, другой — и приподнялся над столом. Капитан ловко вскочил ему на спину и протянул Васе руку. Она была маленькая, но на удивление крепкая.

— Прошу на борт !

Вася заколебался.

— А он нас выдержит ?

— Выдержит ! — Уверенно заявил капитан. — Однажды мы с ним подняли целую корзину пуговиц и одну бабушкину шпильку ! Взлетаем !

Вася ухватился за маленькую руку, и вдруг стал тоже маленьким, а комната качнулась. Аист взмахнул крыльями сильнее, оттолкнулся от стола и, сделав плавный круг под потолком, вылетел в приоткрытую форточку.

Ночной город распахнулся перед ними, как тёмное одеяло, расшитое жёлтыми огнями. Аист полетел над крышами, над парком, над сонной рекой. Ветер дул тёплый, пахло летом и мокрой листвой.

— Ну что ? — Кричал капитан Зивайкин, оборачиваясь к Васе. — Говорил я ? Это вам не по полу кастрюли катать !

— А куда же мы летим ? — Спросил испуганно Вася, вцепившись в аиста изо всех сил.

— На чердак. Где живут забытые игрушки ! — С гордостью объявил капитан. — Там находятся те, кого давно не доставали с полок. И им нужна наша помощь !

— Какая ?

— Потом сами узнаете. Держитесь крепче !

Аист нырнул вниз, к высокому дому с чёрной крышей, и влетел в открытое слуховое окно. Вася кубарем скатился с его спины и оказался на пыльном полу, среди сломанных кукол, облезлых медведей и старых настольных ламп.

Навстречу им вышла высокая кукла в выцветшем платье. Лицо у неё было грустное, а вместо одной руки — фарфоровый осколок.

— Капитан Зивайкин, — церемонно произнесла она. — Вы появились. А мы уж думали, вы забыли про наш чердак.

— Забыл ? — Капитан приосанился. — Зивайкин ничего не забывает ! Я слышал, у вас неприятности. Рассказывайте.

Кукла присела на старую шкатулку и вздохнула.

— Флюгерный петух, что сидит на крыше, потерял голос. Раньше он каждое утро кричал на рассвете и будил всех нас. А теперь молчит, и время на чердаке остановилось. Никто даже не знает, какой сегодня день !

Капитан выслушал, задумчиво почесал треуголку и повернулся к Васе.

— Вот, Васенька, первое задание. Простое, как пришить пуговицу. Нужно найти голос петуха !

— А где же его искать ? — В недоумении спросил мальчик.

Капитан усмехнулся.

— Там, где и всегда. В старом сундуке с дырявым дном, под лестницей, под её пятой ступенькой. Я бы и сам нашёл, но мне, как капитану, всё-таки полагается командовать.

Вася перевёл взгляд на тёмный угол, где виднелась лестница. Там, под пятой ступенькой, что-то поблёскивало.

— Пойду посмотрю, — сказал мальчик и направился туда.

— Идите, — кивнул капитан. — А я пока проверю, как там наш аист. Отличная машина ! Только знаете, у неё один недостаток : когда она долго летает, у неё начинает дёргаться правое крыло. Приходится стучать по пружине. Но это пустяки. Идите-идите, я скоро вас догоню !

Вася шёл в темноту, а капитан остался возле аиста, что-то бормоча себе под нос.

И Вася вдруг понял, что ему совсем не страшно. Потому что рядом был капитан Зивайкин. А с таким капитаном, как известно, можно лететь хоть на заводном аисте, хоть на световом луче !

И пусть он немного хвастал. Зато было ведь так увлекательно !

Конец первой главы

Глава вторая, в которой весь дом просыпается

Тьма на чердаке была густой, как давнишнее варенье. Вася шёл осторожно, выставив вперёд руки, чтобы не наткнуться на какую-нибудь сломанную игрушку. Позади остался тусклый свет слухового окна, а впереди, под пятой ступенькой, что-то слабо поблёскивало, будто там находилась лужица с лунным светом.

— Ну что, нашли ? — Раздался позади бодрый голос капитана.

Вася вздрогнул и обернулся. Капитан Зивайкин стоял на плече у плюшевого медведя и, приложив ладонь ко лбу над глазами, вглядывался в темноту.

— Я пока не понял, — честно ответил Вася. — Там что-то блестит !

— Блестит — значит, оно ! — Уверенно заявил капитан. — Это первое правило в разведке. Голос петуха всегда блестит. Вперёд !

Вася сделал ещё несколько шагов и увидел под пятой ступенькой старый сундук с дырявым дном. Когда он открыл крышку, то сквозь дыру, как раз в том месте, куда падал лунный свет, было видно, что на полу что-то лежало. Мальчик нагнулся, пошарил рукой и достал маленькую латунную трубочку, похожую на свисток, только с крошечным гребешком на конце.

— Вот ! — Воскликнул Вася, показывая находку. — Это оно ?

Капитан спрыгнул с медведя, подбежал, осмотрел трубочку и важно кивнул.

— Оно самое. Голос петуха. Настоящий, латунный, с хрипотцой. Я такие из тысячи узнаю. Однажды я нашёл такой же в сапоге у великана. Ну, может не у великана, а у очень высокого господина. Но суть — та же.

— И что теперь с ним делать ? — спросил Вася.

— Вставить в клюв флюгеру, — объяснил капитан. — Только это надо сделать на рассвете, когда петух просыпается. Однако у нас, сами понимаете, ночь, а ждать до утра скучно. Поэтому предлагаю действовать сейчас. Я знаю способ разбудить петуха ночью !

— Какой ?

— Сначала залезем на крышу, а там увидите.

Вася спрятал трубочку в карман. Они вернулись на середину комнаты, где их терпеливо ждал заводной аист. Капитан вскочил ему на спину и протянул Васе руку.

— На крышу ! — скомандовал он.

Аист взмахнул крыльями, и они вылетели в ночное небо. Поднявшийся ветер сразу растрепал Васины волосы, а звёзды стали такими близкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Аист сделал круг над крышей и мягко опустился у самого флюгера.

Флюгерный петух сидел на шпиле, чёрный и неподвижный. Его жестяные крылья были раскинуты, клюв приоткрыт, а глаза смотрели куда-то вдаль, будто он всё ещё высматривал закат.

— Ну, Вася, давайте трубочку, — сказал капитан, слезая с аиста. — Вставим ему в клюв.

— А он не улетит ? — засомневался Вася.

— Флюгеры не летают, — усмехнулся капитан. — Они только крутятся. Это я вам как капитан игрушечной гвардии говорю.

Вася достал трубочку и осторожно вставил её в клюв петуху. Сначала ничего не произошло. Петух стоял так же неподвижно, и мальчик уже подумал, что капитан снова всё придумал.

Но вдруг петух на флюгере вздрогнул. Его крылья качнулись, шея вытянулась, и он, набрав полную грудь ночного воздуха, как закричит :

— Ку-ка-ре-ку-у-у!

Да так громко, что у всех заложило уши. Капитан аж подпрыгнул от неожиданности и замахал руками.

— Тише, тише ! — Зашипел он на петуха. — Вы же весь город разбудите !

Но петух, не обращая внимания, закричал ещё раз, ещё звонче, а потом захлопал крыльями и закружился на шпиле, радуясь возвращённому голосу.

И тут началось.

В доме напротив зажглось окно. Через секунду — второе. Где-то внизу залаяла собака. Потом послышался скрип ставней, и чей-то сонный голос закричал :

— Что там за петухи кричат среди ночи ?!

А из Васиного дома, из приоткрытого окна на первом этаже, донёсся голос дедушки :

— Куры запели ! Это к дождю !

Вася и капитан переглянулись, и не мешкая забрались на аиста. Аист, не дожидаясь команды, взмахнул крыльями и рванул с крыши. Вскоре они влетели на чердак, а оттуда — прямо в Васину комнату, едва успев увернуться от вешалки.

— В коробку ! — скомандовал капитан, и Вася став снова большим, не раздумывая, посадил его к остальным солдатикам, накрыл крышкой и юркнул в кровать.

В тот же миг в коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула мама. Она была в халате, со свечой в руке, и выглядела испуганной.

— Вася, ты слышал ? — прошептала она. — Кто-то кричал на улице.

— Не знаю, — сонно пробормотал Вася, натягивая одеяло до подбородка. — Может, петух ?

— Какой петух ? — Мама подошла к окну, выглянула. — У нас во дворе нет никаких петухов.

— Может, у соседей ? — Зевнул Вася.

Мама покачала головой, закрыла окно и вышла, вспоминая что-то про странные летние ночи. А через минуту из коробки с солдатиками донёсся еле слышный, но очень довольный смешок.

— Ну что, Васенька, видали ? — Произнёс глухим голосом из-под крышки капитан Зивайкин. — Я же говорил, что скучно не будет !

Вася улыбнулся в ответ и закрыл глаза. Ему казалось, что он всё ещё летит на аисте, а ветер щекочет макушку.

А утром весь дом только что и говорил о ночном крике петуха. Папа утверждал, что это был автомобильный гудок. Бабушка — что это прилетала какая-то ночная птица. А дедушка стоял у окна и всё повторял :

— Говорю вам, куры ! А если куры поют ночью — это к большой перемене погоды !

Вася молчал и ковырял ложкой кашу в тарелке. Он-то знал правду. Но рассказывать её никому не собирался. Это был их секрет с капитаном. С которым, как известно, можно летать на заводном аисте и будить петухов.

Этим же вечером, когда все уснули, капитан снова выбрался из коробки. Он потянулся, поправил треуголку и спросил :

— Ну что, Васенька, готовы к новому приключению ?

— К какому ? — спросил мальчик, усаживаясь на кровати.

— Здесь внизу, в подполе, есть целое королевство оловянных фигурок, — начал капитан, загадочно понизив голос. — Они сложены в старую коробку из-под печенья и страдают из-за Пыльного генерала. Это такой злобный комок пыли, который ожил от скуки и теперь командует всеми пауками в доме. Я с ним давно знаком. Ещё с прошлой зимы, когда мы встретились в магазине.

— А что ему нужно ? — спросил Вася.

— Ему нужно, чтобы все игрушки в доме покрылись пылью и перестали блестеть. Особенно солдатики. А этого я допустить не могу ! Поэтому завтра ночью полезем — в подпол !

Капитан вытянулся во весь рост и поднял саблю. Вася кивнул.

— А там очень страшно ? — спросил мальчик.

Капитан усмехнулся.

— Страшно, но не очень. Пыльный генерал боится щекотки. Я это ещё в прошлый раз заметил. Но об этом — завтра.

Он нырнул в коробку, и в комнате снова стало тихо. Вася лежал и представлял, как они спускаются в тёмный подпол, как там пахнет старыми газетами, как блестят новенькие мундиры. И от этих мыслей ему было не страшно, а интересно. Потому что с капитаном Зивайкиным любое, даже самое пыльное приключение обещало быть весёлым.

Конец второй главы

Глава третья, в которой Пыльный Генерал получает по заслугам

Весь следующий день Вася ходил сам не свой. Он надел рубашку на изнанку, перепутал носки, один раз насыпал соль в бабушкин чай, а когда сестра спросила, почему он смотрит на пол, и что-то там высматривает, Вася только пожал плечами и сказал :

— Просто так. Там, внизу, наверное, темно.

— В подполе ? — удивилась сестра. — Конечно, темно. Что ты там забыл ?

— Ничего, — быстро ответил Вася и ушёл к себе в комнату.

Собираясь в школу, вместо того чтобы положить в ранец учебник по арифметике, он сунул туда коробку из-под конфет с пойманным жуком. Хорошо, бабушка заметила и поменяла.

По дороге Вася смотрел не под ноги, а на крыши. Ему казалось, что где-то там, среди труб и антенн, можно увидеть отблеск жестяных крыльев. Он так задумался, что налетел на телеграфный столб и извинился перед ним, приняв за прохожего.

На первом уроке — было чтение — Вася сидел у окна и рисовал на полях тетради маленького человечка в треуголке. Учительница, Алла Ивановна, заметила, что он не слушает, и вызвала к доске.

— Вася, повтори, о чём мы только что прочитали.

Вася встал, почесал нос и честно ответил :

— О том, как один капитан летал на заводном аисте и будил флюгер.

Класс засмеялся. Алла Ивановна приподняла брови.

— Интересный пересказ. А мы читали про путешествие по пустыне и верблюдов. Садись.

Вася сел и вздохнул. Ему хотелось объяснить, что капитан Зивайкин действительно существует, но как это сделать, чтобы не подумали, что он врёт ? Поэтому он просто уткнулся в тетрадь и стал рисовать дальше.

На перемене его догнал одноклассник, Федька по прозвищу Бяша.

— Ты чего сегодня как с луны свалился ? — спросил он. — Сначала со столбом поздоровался, потом про верблюдов забыл.

— Я не забыл, — вздохнул Вася. — Просто я всю ночь не спал.

— Уроки делал ? — Сочувственно попытался угадать Федька.

— Не, — Вася помялся. — У меня появился друг. Только он очень маленький. И он командует солдатиками. И он умеет заводить аиста особым ключом.

Федька уставился на него.

— Ты это серьёзно ?

— Ага.

— Ну, тогда тебе надо к врачу, — под итожил Федька и убежал.

Вася остался стоять один. Ему было немножко обидно, но не сильно. В конце концов, не каждый день находишь такого друга, как капитан Зивайкин. А если Федька не верит — это даже хорошо. Значит, не будет просить покататься на аисте.

Мальчик ждал ночи, как ждут праздника. Даже уроки сделал на удивление быстро, чтобы мама не придиралась. А когда все в доме улеглись и погасили свет, Вася сел на кровати, и не сводил взгляд с коробки.

Капитан Зивайкин не заставил себя ждать. Крышка приоткрылась, и из-под неё показалась треуголка.

— Подъём ! — Скомандовал капитан бодрым голосом. — Армия ждёт !

— А разве мы пойдём в подпол прямо так, без оружия ? — спросил Вася, нащупывая ногами тапочки.

— Оружие у нас есть, вот, — капитан похлопал по булавочной сабельке. — А ещё у нас есть самое главное оружие — смелость. И, если не сработает, у меня в сапоге припасена щекотка.

— Какая щекотка ?

— Обыкновенная. Перо из бабушкиной подушки. Я его ещё вчера прихватил, когда вы все ужинали.

Вася засмеялся и покачал головой. Он поставил капитана на ладонь, и они потихоньку вышли из комнаты.

Дом спал. В коридоре пахло мятой и сушёными яблоками. Часы в гостиной тикали так, будто шёпотом отсчитывали секунды. Вася на цыпочках прошёл мимо комнаты родителей, мимо дедушкиного кабинета, мимо кухни и остановился у низенькой дверцы в конце коридора.

— Здесь, — прошептал капитан. — Открывайте. Только осторожно, петли старые. Однажды я открыл такую дверь, и она заскрипела на весь дом. Пришлось спеть, чтобы не заметили.

Вася потянул за ручку. Дверца тихонько подалась, и вниз ушли тёмные ступеньки. Из подпола пахнуло прохладой, старыми газетами и столетней плесенью.

— Вперёд, — скомандовал капитан. — Я буду освещать дорогу.

Он поднял саблю, и её остриё вдруг засветилось слабым серебристым светом. Вася удивлённо посмотрел на капитана.

— Это ещё что ?

— Луна, — небрежно ответил капитан. — Я её попросил, и она дала мне немного света. Не спрашивайте как. Военная тайна.

Мальчик только вздохнул и стал спускаться.

Подпол оказался больше, чем он представлял. Вдоль стен находились полки с банками, коробками и старыми вещами. В углу, рядом с деревянной хлебницей, стояла большая жестяная коробка из-под печенья. Вокруг неё, как подпольная стража, свисала паутина.

— Вот она, — тихо сказал капитан. — Крепость оловянных фигурок.

Вася подкрался. Внутри коробки, как он разглядел в слабом свете, стояли ряды крошечных, в два раза меньше чем капитан Зивайкин, — солдатиков, конников, трубачей. Все они были покрыты пылью, но держались ровно. А впереди, на перевёрнутой крышке от банки, лежал комок пыли, из которого торчали два круглых глаза.

— Это он ? — шёпотом спросил Вася.

— Он, — подтвердил капитан. — Пыльный генерал. Видите, какой важный ! Лежит и тоже командует.

Пыльный генерал вдруг пошевелился, и из него поднялось облачко серой пыли. Он заговорил скрипучим, как старая половица, голосом :

— А-а-а… Кто посмел спуститься в мой подпол ? Никак капитан Зивайкин ? Всё ещё прыгаешь со своей булавкой ?

Капитан выпрямился во весь рост.

— Я не прыгаю, а совершаю манёвры ! — Гордо ответил он. — И я пришёл не один. Со мной Вася, гроза ночных чудовищ и друг всех игрушек !

Пыльный генерал засмеялся, и при его смехе в воздух поднялась новая порция пыли.

— Мальчишка ? Ну-ну. Он, небось, боится пыли больше, чем я — тряпки !

Васе стало обидно.

— Ничего я не боюсь ! — Сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Да ? А вот сейчас проверим ! — Пыльный генерал взвился вверх, закружился, и вокруг Васи поднялось серое облако. Пыль лезла в нос, в глаза, в уши. Вася закашлялся и попятился.

— Ага, видишь ! — радовался генерал. — Сейчас я сделаю так, что ты на всю жизнь запомнишь, как соваться в подпол без тряпки !

— Вася, не дышите ! — Закричал капитан. — И ловите его !

Вася зажал нос и выставил вперёд руку. Но пыль летела отовсюду. И тут он вспомнил про перо.

— Капитан ! Щекотка ! — Крикнул мальчик.

Капитан выхватил из сапога маленькое пёрышко, подпрыгнул и изо всех сил махнул им. Пёрышко коснулось Пыльного Генерала, и тот вдруг задрожал, захихикал, закашлял.

— Ой, не надо ! Ой, щекотно ! Ой, не могу !

Он начал сжиматься, кувыркаться и, наконец, с размаху плюхнулся в угол, подняв последнее облачко пыли. А потом затих.

Вася отряхнулся, вытер лицо и посмотрел. На полу лежала маленькая, аккуратная кучка пыли. И она больше не шевелилась.

— Вот и всё, — сказал капитан, убирая перо. — Пыльный генерал разжалован. Теперь, если его собрать тряпкой, он уже не оживёт. Но лучше пусть полежит до утра. Бабушка уберёт.

Вася засмеялся. Он радовался потихоньку, но от души.

А в это время, в коробке из-под печенья зашевелились оловянные фигурки. Они подняли крошечные ручки и, кажется, даже отсалютовали. Капитан подошёл к ним, выпрямился и отдал честь.

— Гвардия ! Пыльный Генерал повержен. Можете блестеть.

И фигурки, словно услышав его, действительно будто засветились в темноте.

— Ну что, Васенька, теперь домой ? — Спросил капитан.

— Домой, — кивнул Вася.

Они поднялись по лестнице. В коридоре было по-прежнему тихо. Часы в гостиной всё так же тикали, будто и не заметили, что кто-то спускался в подпол и победил Пыльного Генерала.

Вася осторожно поставил капитана на подушку и лёг в кровать.

— А завтра ? — прошептал он. — Будет что-нибудь ещё ?

Капитан снял треуголку, расправил её и задумчиво посмотрел в потолок.

— Завтра, Васенька, я думаю, мы отправимся в сад. Там живут светлячки-фонарщики. И у одного из них, если верить старой кукушке, потерялся огонёк. Но это — завтра.

Он зевнул, потянулся и юркнул в коробку. Вася закрыл глаза. Ему было хорошо и спокойно. Впервые за долгое время он чувствовал, что у него появился настоящий друг. И пусть этот друг был ростом с палец, зато храбрости и выдумок у него хватало на десятерых !

Конец третьей главы

Глава четвёртая, в которой Вася и капитан Зивайкин отправляются в сад

Ночь опустилась на город тихо, и незаметно. Луна висела над крышами, круглая и желтоватая, будто фонарь, который забыли погасить. В Васиной комнате было темно, но не страшно : с подоконника доносился запах ночных цветов, а за окном стрекотали кузнечики.

Мальчик лежал в кровати и смотрел, как по потолку пляшут тени от веток. Он ждал. И наконец дождался.

Крышка коробки приподнялась, и наружу выглянула знакомая треуголка.

— Подъём, — прошептал капитан Зивайкин. — Сегодня ночь особенная. Светлячки зажигают фонари, и нам выпала честь присутствовать.

— А мы не опоздаем ? — спросил Вася, натягивая свитер.

— С капитаном Зивайкиным не опаздывают, — гордо ответил солдатик и выбрался на стол. — Меня однажды ждал сам лунный заяц. Так я пришёл на минуту раньше. Этот хитрец до сих пор вспоминает.

Вася улыбнулся, взял капитана на ладонь, и они крадучись спустились вниз. Дверь в сад была приоткрыта — мама всегда оставляла её летом так на ночь, чтобы в дом заходил свежий воздух.

Сад встретил их прохладой и запахами цветов. Где-то за кустами смородины блестели росинки. А в глубине, у старой яблони, мерцали маленькие огоньки — сотни, нет, тысячи крошечных фонариков !

— Вот они, — прошептал капитан. — Светлячки-фонарщики. Ночная садовая гвардия . Каждую ночь они зажигают свои фонарики, чтобы темнота не окутала все цветы.

— Темнота может окутать цветы ? — удивился Вася.

— Ещё как, — кивнул капитан. — Темнота, она такая. Если её не пугать светом, она начинает окутывать лепестки. А им это щекотно.

Вася не совсем поверил, но спорить не стал. Они подошли поближе.

Светлячки кружились над травой, как ожившие искорки. Некоторые сидели на листьях и деловито поправляли свои огоньки, будто фитили у ламп. Один светлячок — видимо, самый старший — подлетел к ним и поклонился.

— Доброй ночи, капитан Зивайкин, — прозвенел он тоненьким голоском. — И тебе, Вася. Мы вас ждали.

— Ждали ? — Капитан приосанился. — Ну ещё бы ! Я и мой боевой товарищ прибыли, чтобы помочь. Доложите обстановку.

Светлячок вздохнул.

— У одного из наших пропал огонёк. Погас, и всё. Он сидит на листе сирени и не может светить. А без огонька он не светлячок, а так… просто жучок.

Капитан нахмурился.

— Показывайте.

Они в темноте пробрались к кусту сирени. Там, на большом листе, сидел маленький светлячок. Он был грустный, бледный, и его фонарик не горел.

— Здравствуй, — обратился к нему Вася, присев на корточки. — Ты чего ?

— Я потерял огонёк, — прошептал светлячок. — Он был со мной с самого рождения. А теперь его нет.

— А где ты его видел в последний раз ? — спросил капитан.

— Вчера, когда мы летали над клумбой. Там было столько росы ! Я подлетел близко, залюбовался, а потом — хлоп ! — и темнота.

— Значит, ищем у клумбы, — решил капитан. — За мной !

Они быстренько прошли через сад к дальней клумбе, где под луной блестели цветочки и травинки. Капитан шёл впереди, размахивая сабелькой, и в пол голоса командовал :

— Вася, смотрите с правой стороны. Я займусь левой. Только аккуратно, не раздавите какую-нибудь улитку. Я однажды наступил на улитку, и она меня запомнила. До сих пор при встрече отворачивается.

Вася наклонился. Капли росы висели на траве, как стеклянные шарики. В одной из них, у самой земли, что-то мерцало.

— Капитан ! — позвал мальчик. — Кажется, нашёлся.

Капитан подбежал, вскарабкался на камешек и заглянул.

— Оно ! — воскликнул он. — Огонёк ! Застрял в капле росы. Видите, как переливается ? Это же классика жанра. Роса поймала огонёк и не отдаёт. Старая история.

— И что будем делать ? — спросил Вася.

— Нужно его выпутать. Но руками нельзя — капля может лопнуть, и огонёк улетит в облака. Тут нужен особый подход.

Он задумался, почесал треуголку, потом вдруг просиял.

— Придумал ! Нужно поймать лунный луч и поднести его к капле. Лунный свет растворяет росу.

— А как его поймать ? — Спросил удивившись Вася.

— Обыкновенно. С помощью серебряной нитки. Она у меня всегда с собой. Капитан должен быть готов ко всему !

Он сунул руку в карман и достал скрученную, тонкую серебряную нитку. Потом раскрутил её, поднял над головой, и нитка вдруг засветилась, когда поймала лунный свет.

— Вот так-то, — сказал капитан. — Теперь поднесите меня к капле.

Вася осторожно поднёс ладонь с капитаном к ней. Капитан расправил нитку над каплей, и та начала медленно таять, выпуская из себя крошечный золотистый огонёк. Огонёк вздрогнул, замерцал, а потом, как маленькая пушинка, поплыл вверх.

— Ловите ! — Крикнул капитан.

Но ловить не пришлось. Огонёк сам полетел к кусту сирени, нашёл грустного светлячка и мягко опустился ему на спинку. Светлячок вспыхнул, засиял, зажужжал крылышками и радостно взвился в воздух.

— Я снова свечусь ! — закричал он. — Спасибо вам ! Спасибо !

Все светлячки в саду, как по команде, зажглись ярче и закружились в весёлом танце. Сад наполнился мерцанием, будто кто-то рассыпал по траве горсть весёленьких звёздочек.

Капитан стоял на ладони у Васи и гордо смотрел на это светопреставление.

— Ну вот, — сказал он. — Ещё одна ночь спасена. Я же говорил : со мной скучно не будет !

— Ага, — кивнул Вася. — Только у меня вопрос. А откуда у вас серебряная нитка ?

Капитан откашлялся.

— Военная тайна. Могу только сказать, что ею когда-то пришивали пуговицу к мундиру самому главному игрушечному генералу. Ну, или это нитка из бабушкиной швейной коробки. Одно из двух.

Вася засмеялся. Они посидели в саду ещё немного, глядя, как светлячки кружат над клумбой, как роса блестит в траве, как луна подмигивает из-за яблони. Потом Вася встал, посадил капитана на плечо и пошёл домой.

В комнате было тепло и уютно. Капитан зевнул.

— Завтра, Васенька, если не будет дождя, можно слетать на ту крышу, где живёт флюгерный петух. Он, кажется, до сих пор благодарит нас за голос. Принесём ему семечек.

— А вдруг будет дождь ? — спросил мальчик.

— Если дождь, — пробормотал капитан, засыпая, — будем пускать кораблики в лужах. Я однажды переплыл на таком кораблике целый океан. Ну, то есть лужу у сарая. Но это тоже подвиг.

Вася улыбнулся. Ему было хорошо. В доме пахло летом, за окном пели сверчки, а рядом, в коробке, лежал самый необыкновенный солдатик на свете. И, может быть, завтра их ждало новое приключение. А может, просто тихий день, когда они будут смотреть на облака. И это было бы тоже здорово !

Потому что с капитаном Зивайкиным любое, даже самое обычное дело превращалось в маленькое чудо. А чудес, как известно, много не бывает !

Конец четвёртой главы

Глава пятая, в которой Вася отправляется в плавание

Дождь начался ещё под утро и шёл весь день — ровный, тёплый, летний. Он стучал по крыше, стекал по стёклам, собирался в ручейки и разливался по двору огромными лужами. Вася сидел у окна и смотрел, как капли выбивают пузыри на воде, и вздыхал.

— Скучно, — говорил он.

— Скучно ? — раздался знакомый голосок из коробки с солдатиками. — Это вы просто не умеете смотреть на лужи правильно !

Крышка приподнялась, и капитан Зивайкин выбрался наружу. Он был в парадном мундире, с саблей на боку, а в его треуголке торчало маленькое пёрышко.

— А что значит — правильно ? — спросил Вася.

— А то и значит, — капитан подошёл к краю стола и посмотрел в окно. — Лужа — это море. Дождь — это шторм. А мы с вами, Васенька, отправимся в плавание. Настоящее. С командой, с пушками, с приключениями !

— Но я же большой, — возразил Вася. — Я в лужу не помещусь.

Капитан хитро прищурился.

— Это пока большой. А если я захочу, вы сделаетесь маленьким. На время. Как с аистом. Ну что, согласны ?

Вася задумался на секунду, а потом кивнул.

— Согласен !

Капитан поднял саблю, что-то прошептал, и в открытое окно влетела тонкая серебристая струйка дождя. Она покружилась вокруг мальчика, обдала его прохладной моросью, и вдруг комната начала расти. Стол стал выше, стул — огромным, а подоконник — далёким, как горный хребет.

Вася посмотрел на свои руки. Они стали маленькие, как у капитана.

— Получилось ! — воскликнул он.

— Ещё бы, — капитан подбоченился. — Я же говорил : со мной не пропадёте. Идёмте, корабль уже готов к отплытию !

Он спустился по ножке стола, как по винтовой лестнице, и они побежали через всю комнату и выбрались через приоткрытую дверь на крыльцо. Двор был залит водой, а посреди него раскинулась огромная лужа — настоящее море.

У края лужи покачивался корабль. Это была ореховая скорлупа, но не простая : изнутри она была обита мхом, в середине торчала мачта из щепки, а на ней развевались паруса из белых лепестков. На носу была приделана маленькая пушечка, сделанная из стручка.

— Это «Отважный Орех», — с гордостью объявил капитан. — Лучший корабль во всем флоте. Поднимемся на борт, адмирал !

Вася и капитан ловко забрались в скорлупу. Внутри было уютно. На палубе уже суетилась команда : кузнечик в матросской шапочке, улитка с якорем на спине и боцман жук-плавунец, который важно проверял канаты.

— Команда, смирно ! — скомандовал капитан. — Отдать швартовый ! Поднять паруса !

Кузнечик отвязал травинку, которая держала кораблик у причала. Ветер, как назло, стих, но капитан махнул сабелькой, и откуда-то налетел лёгкий сквознячок. Паруса надулись, и «Отважный Орех» не торопясь вышел в плавание.

Вася ахнул. Лужа оказалась огромной. Круги от дождевых капель теперь выглядели как настоящие волны, а мокрая трава по берегам — далёкими джунглями.

— Ух ты, здорово ! — сказал он.

— Это ещё что, — капитан стоял на носу, вглядываясь вдаль. — Вот если мы найдём сокровище, которое утонуло, и лежит теперь на дне, тогда вы поймёте, что такое настоящее плавание !

— Какое сокровище ? — Сразу заинтересовался Вася.

— В прошлый дождь один капитан потерял здесь перламутровую бусинку. Очень ценная вещь ! Она была в его сундуке, но сундук перевернулся, когда поднялся шторм. И теперь бусинка лежит где-то на дне. Если мы её найдём, я подарю её вам. На память.

Вася кивнул. Ему уже и так всё нравилось, но сокровище делало плавание ещё интереснее !

И вот они плыли по середине лужи. Вдруг из-за большого камня, размером с целый остров торчавший из воды, показался другой корабль. Он был сделан из кожуры каштана, выкрашенной в чёрный цвет, с чёрным парусом и чёрным флагом, на котором белел череп и две косточки, нарисованные мелом.

— Пираты ! — Заголосил вперёд смотрящий кузнечик.

На палубе пиратского корабля стоял сам капитан — толстый, важный жук с повязкой на глазу и с пуговицей вместо одной ноги. Звали его Одноглазый Клюк. Он был известен тем, что топил всех, кто попадался на его пути, и обожал горох.

— Это моя лужа ! — заорал Одноглазый Клюк. — Убирайтесь, или я открою огонь !

— Не уберёмся ! — Крикнул в ответ капитан Зивайкин. — Я, капитан Зивайкин, гроза всех луж и враг пиратов ! Мы плывём за сокровищем, и ты нам не помешаешь !

— Ах так ! — Клюк побагровел. — Пушки к бою ! Заряжай горох !

На пиратском корабле засуетились матросы — три муравья и паук. Они подтащили к борту маленькую пушечку, зарядили её горошиной и выстрелили.

Горошина просвистела над головой Васи и шлёпнулась в воду.

— Огонь ! — Тоже скомандовал капитан Зивайкин.

Кузнечик поджёг фитиль, жук-плавунец прицелился, и из стручка вылетела ответная горошина. Она попала прямо в чёрный парус пиратов и пробила в нём дырку.

— Попали ! — Воскликнул радостно Вася.

Однако пираты ответили новым залпом. Горошины летели одна за другой, но команда «Отважного Ореха» уворачивалась и отвечала тем же. Кузнечик стрелял метко, улитка подносила горох, а Вася помогал капитану Зивайкину наводить пушечку-стручок.

Капитан Зивайкин снова закричал :

— Пли !

И эта последняя горошина попала в мачту пиратского корабля. Мачта покачнулась и упала прямо на палубу. Парус с чёрным флагом съехал в воду, и пиратский корабль закружился на месте.

— Сдаюсь ! — Завопил Одноглазый Клюк. — Сдаюсь ! Белый флаг !

Их паук наспех привязал к спичке белый листочек и поднял его вверх, и стал размахивать им.

— Ну что, — капитан Зивайкин победно потряс сабелькой. — Мир ?

— Мир, — проворчал Клюк, вытирая пот. — Ты победил, Зивайкин. Но в следующий дождь мы опять встретимся !

— Буду ждать, — усмехнулся капитан. — А пока — не хотите ли помочь нам найти сокровище ? Тут недалеко, на дне. Вместе будет веселее !

Клюк подумал и кивнул.

— Ладно. Всё равно мой корабль без мачты.

И вот две команды объединились. Пираты и матросы «Отважного Ореха» вместе нырнули на дно — кто с камешком, кто с травинкой — и вскоре отыскали потерянную бусинку, которая блестела среди мелких камешков, как маленькое солнышко.

Капитан Зивайкин поднял её над головой.

— Вот она ! Наше сокровище !

Все зааплодировали. А потом Вася почувствовал, что пора домой. Да и лужа начала медленно высыхать.

— Пора возвращаться, — сказал капитан. — Но перед этим — вот, держите.

Он протянул Васе найденную бусинку. Вася взял бусинку и рассмотрел её. Она была тёплая и светилась изнутри.

— Это вам. На память о нашем первом морском плавании.

— Спасибо, капитан.

Тут Вася снова стал большим. Капитан Зивайкин стоял на его ладони и отдавал честь.

— Ну что, адмирал, — сказал он. — Плавание окончено. Но, думаю, оно будет не последним !

— Я тоже так думаю, — восхищённо ответил мальчик.

Он с капитаном вернулся в дом, положил бусинку на тумбочку рядом с кроватью и забрался под одеяло. За окном стало совсем темно, но теперь было не скучно. Где-то там, внизу, в луже, всё ещё покачивался на волнах «Отважный Орех». А может быть, Одноглазый Клюк уже плыл на новом корабле.

Вася закрыл глаза. Он знал точно : если снова пойдёт дождь, — они отправятся в новое плавание, на встречу новому приключению !

Конец сказки