Первохлеб

Глава 1

Моё существование началось в тот момент, когда старая женщина впервые смешала муку, сметану и масло в правильных пропорциях.

У меня часто спрашивали, больно ли рождаться. Человеческие дети не помнят своего момента рождения, но они практически всегда первым делом орут от боли, когда их лёгкие раскрываются и впервые наполняются воздухом. Я же отчётливо помню, как намётки того, что вскоре стало мной, горели и терзались в раскалённой печи. Я был весь в масле — и оно впиталось в меня, сделав сильнее. Я потемнел, стал сначала крепче, а потом — мягче.

Я не до конца осознавал свою миссию в этом мире. Было очевидно, что у всех существует некая сверхзадача; в чём же заключалась моя — было неясно. Никакой информации от женщины не поступало, от её супруга — тоже. Когда меня извлекли из печи и оставили на окне, нетрудно было сделать очевидный вывод: я отличался от людей. Однако было ясно, что, никаких родственных чувств женщина ко мне не питала, несмотря на то, что я был разумным существом. Соответственно, она не собиралась помогать мне познавать мир.

Её супруг несколько раз трогал меня то пальцем, то деревянной ложкой. К тому моменту я успел проанализировать и понять достаточно, чтобы идентифицировать этот предмет. И меня, естественно, встревожило то, что после проверки столовым прибором мужчина потянулся ещё и к ножу. Он сделал на мне надрез, посмотрел внутрь. Удовлетворённо кивнул сам себе и отвернулся, видимо, подозвать жену.

Вывод был очевиден: меня собирались съесть. Моё существование объяснялось лишь необходимостью людей питаться; но меня такой конец не устраивал. Если до смешения муки и сметаны меня не было, следовательно, стоит нарушить мою целостность, я вновь перестану существовать. И весь этот неисследованный мир так и останется за окном.

Проверять эту теорию на практике у меня не было никакого желания. Так что я приложил усилие и скатился с тарелки, на которой лежал. Хозяйка открыла окно, чтобы моя закалённая в печи кожа затвердела и остыла быстрее — мне это было на руку. Хотя, конечно же, ни рук, ни ног я не имел.

Откатившись подальше от дома, я остановился у края деревни. Боль в боку от надреза, сделанного ножом, была невыносимой — хоть я понимал, что мне следует собраться с силами и продолжить свой путь, ведь голодные люди могли меня преследовать, двигаться было слишком тяжело. К тому же, я видел, что могу оставлять следы: кроме запаха ещё и кусочки самого себя. Вести за собой противника буквально по следу из хлебных крошек — очень плохая идея.

Так что пришлось пожертвовать временем и перевести дух. Я не мог объяснить, откуда и чем смотрю на мир — когда я катился вперёд, мир вокруг не искажался. Очевидно, моим органом зрения была кожа, и она «смотрела» туда, куда мне было нужно.

Я оглядел себя. Неказистый, но ароматный кругляш. Во мне ещё хранилось тепло от печи; казалось, температура давно не изменялась. Возможно, этот жар останется в моём теле навсегда. Это было бы кстати, если температура воздуха понизится — однако что, если тепло внутри станет причиной моего быстрого усыхания? Ладно, я разберусь с этим позже. Вполне вероятно, мне поможет река, что шумит у моста. Достаточное количество воды сможет размягчить меня, если потребуется.

Наконец, я увидел рану от ножа. Будь у меня рот, я бы очевидно скривился — разрез был глубоким и безжалостным. Меня вовсе не утешало то, что человек не понимал, что режет разумное создание. Если бы я имел настоящие глаза, наверняка они были бы полны слезами боли. Что мне делать?

Мимо куста, где я притаился, прошёл человеческий ребёнок. Он грыз что-то вроде меня — но плоское и гораздо тоньше. Лепёшка, должно быть — я не успел ничего у неё спросить, мальчишка свернул её остатки в трубочку, и они исчезли у него во рту.

Лепёшка выглядела гораздо хуже меня и совсем не пахла. Должно быть, просто мука и вода. Значит ли это, что разум был присущ лишь тем, кто имел в своём составе сметану или масло? Неизвестно. Может быть, она просто потеряла сознание, растерзанная зубами двуного хищника. Но её существование было не напрасным: она подтолкнула меня к мысли.

Я сосредоточился на своём боку — мягком и податливом, как глина или ещё не изобретённый на тот момент пластилин. Моё преимущество — из меня можно лепить. Вскоре из подобных мне будут лепить много чего интересного и красивого, но то произойдёт гораздо позже — а потом люди и забудут, как вкладывать душу, ведь всё начнут делать машины. Станут ли подобные мне бездушными? Без инстинктивного порыва жить, пусть даже и не имея понимания функции своей жизни...

Мой бок вернулся к прежнему состоянию. Даже покрылся корочкой. Я вновь стал единым целым — боль унялась, можно было продолжать путь. Даже нужно, потому что совсем близко раздался знакомый лай пса — я слышал его голос, когда остывал на окне. Возможно, люди пустили его по моему следу; мне нужно было как можно скорее пересечь реку, чтобы сбить преследователей с толку.

Лес стал моим спасением. Вернее, я так думал: на тот момент всё складывалось как нельзя лучше. Люди отстали, пса дальше не пустили. Вероятно, они решили, что меня кто-то украл — пускай так и думают. Выгодное положение, когда противник считает, что ты в плену или убит — тебя перестают искать, или хотя бы делают перерыв в поисках. Ты выигрываешь себе время, чтобы убраться подальше, в безопасное место.

Однако в новом для меня месте было множество других опасностей. Поначалу я двигался по тропинке, аккуратно, не желая сбиться с пути. Мне ещё нужно было покинуть этот лес; очевидно, что за ним меня ждал целый мир, целая новая жизнь. Этот путь был чем-то вроде обряда инициации — я не имел никаких сомнений, что после прохождения испытания обрету некоторое понимание бытия. Но по тропинкам то и дело ходили люди — они странно принюхивались, останавливались возле моих укрытий, и мне пришлось сделать выбор, скатившись вниз, подальше от протоптанной тропы. Грибники и ягодники остались позади, теперь я мог наткнуться лишь на охотников, но чем дальше я удалялся от деревни, тем меньше была вероятность, что это случится.

Но просто путь сквозь кусты, травы и деревья — это не испытание. Очевидно, оно началось в тот момент, когда я столкнулся с первым в своей жизни животным — если не считать хозяйского пса и десятка куриц, чьи голоса тоже было слышно у окна.

Зверь был небольшим. Серым и ушастым, с мощными лапами. Он оглядел меня — люди сказали бы «с ног до головы», но их я себе ещё не вылеплял, предпочитая передвигаться в шарообразной форме, — обнюхал и заявил:

— Я тебя съем.

Я, в свою очередь, оглядел его. Стало ясно, что это животное питалось растительной пищей — для того у него были приспособлены зубы. Мы были, к тому же, почти соразмерны — до нынешнего момента мне было сложно оценить свои габариты, однако теперь было ясно, что меня для него будет много.

— Я так не думаю, — заключил я вслух. Заяц, так назывался этот зверь, о чём я узнал позже, склонил ушастую голову набок.

— Почему это?

— Потому что я не вхожу в круг твоего питания, как мне кажется. Моя функция — кормить людей, которые питаются и растительными продуктами, и мясом, и способны, как выяснилось сегодня, создавать сложные блюда при помощи термической обработки. Мне удалось покинуть их дом, но, я уверен, это расстроило их ненадолго. Думаю, они уже испекли нового... — я запнулся, не зная, как называть себя, — и съели его. Но тебе я, очевидно, не нужен: сравни наши размеры. Подумай, не станет ли тебе плохо от масла? Где ты встречал в лесу муку и сметану? И, наконец, посмотри на свои лапы: на них нет отстоящего большого пальца, чтобы тебе было удобно взять меня. Разве это не помешает, если я начну сопротивляться? Уж лучше подожди, пока подобных мне станет много. Тогда твои сородичи проверят, съедобны ли мы для вас, а люди, может быть, ещё усовершенствуют рецепт. К чему рисковать самостоятельно?

Заяц моргнул; я заметил, что глаза у него чуть косили. Подумав, он согласился со мной — действительно, я был ему совершенно ни к чему. Его и без того в любой момент могли схватить хищники, жизнь у него была полна опасностей. Рисковать и есть незнакомое хлебобулочное изделие совершенно нелогично; вдруг он отравится? К тому же, мир ещё даже не знает таких слов, как «хлеб» и «булка».

Он отпустил меня с миром. Я продолжил свой путь — встретил пару ежей, нашёл муравейник, услышал жужжание улья. Но ни ежи, ни муравьи, ни пчёлы на меня не покушались. Ночью я продолжал свой путь — конечно же, темнота была препятствием, но несущественным: ведь я всё равно не знал, куда идти. Одно знал точно — что, куда бы ни шёл, однажды непременно покину лес. Ведь если кончилась деревня, кончится и он.

Оказалось, под покровом ночи лес тоже живёт. Следующим препятствием на моём пути стала волчица — в отличие от зайца, та сразу представилась:

— Я — серая волчица, — сообщила она. Видимо, из каких-то гуманистических соображений; возможно, у неё были голодные волчата. Я, наверное, был размером с её детёныша, и она ощущала какую-то материнскую вину передо мной. — И я собираюсь тебя съесть.

— Не думаю, что тебе это необходимо, — ответил в свою очередь я. — Как и у зверя, что я повстречал ранее, у тебя нет отстоящего большого пальца на лапе, чтобы удобно держать меня, пока ты ешь. Такой палец есть лишь у людей, которых я покинул. К тому же, я вижу, что тебе больше по нраву тот, кого я видел до этого, ты, видимо, питаешься мясом. Тем более, без термической обработки. Что станет с тобой, если ты попробуешь что-то печёное, да ещё и со сметаной и маслом?

— Ты едва ли больше моих новорождённых сыновей, — оценив мои аргументы, ответила волчица. — Думаю, что переживу, даже если ты не пойдёшь мне впрок.

— Тем более, — ответил я, — к чему тебе незнакомая и, возможно, опасная пища столь малых размеров? Вдруг ты заболеешь и не сможешь охотиться несколько дней. И что будет с твоим молоком, которым ты кормишь своих детей?

Волчица задумалась. Признала, что риск ей совершенно ни к чему. Я ушёл.

На рассвете мне повстречался медведь. Знакомство с ним было довольно коротким: он подметил мой аппетитный аромат и предположил, что может употребить меня в пищу. Я же подметил, в свою очередь, такое же отсутствие у него большого пальца, как у волчицы с зайцем — в отличие от людей, — и напомнил ему о разнице в наших габаритах.

— Конечно, ты всеяден, — согласился я, — и, возможно, для тебя я даже не ядовит. Но одним мной ты не насытишься, а болезнь всё же может тебя настигнуть. Не лучше ли мне продолжить свой путь, а тебе — отправиться к реке и наловить рыбы? Где-то там же я слышал пчёл, а люди собирали для себя ягоды. Думаю, в обмен на эту информацию ты позволишь мне пройти дальше.

Медведь согласился — это было справедливо.

***

Так я странствовал долгие годы. Выходил из леса и натыкался на новые деревни, пробирался мимо них, избегал людей, прятался. Подобные мне появлялись всё чаще и чаще. Я слышал знакомые запахи, порой они становились даже сложнее и ярче. Тогда я рискнул появляться на людях — и выяснил, что, несмотря на то, что хлеба в мире было уже много, людей неизменно влекло ко мне. Обо мне начали слагать легенды, мой образ обрастал невероятными подробностями, и в какой-то момент...

Что ж, в какой-то момент мне это надоело. Я устал бесконечно быть в опасности: думаю, дело уже было даже не в моём манящем аромате, а в том, какими легендами оброс мой образ. Тогда я договорился с одной своей подругой, чтобы мы провернули фокус — и она не подвела. Взамен, конечно, я втайне отпер ей чей-то загон с овцами.

Я инсценировал свою гибель на глазах у нескольких человек. Легендарного «Колобка» — и не могли мне лучше имя выдумать? — съела лиса. Дети рыдали, взрослые, выросшие на легендах обо мне, были раздавлены.

Но обо мне начали забыть, и вот я стал наконец-то свободен. Познавший себя, познавший мир, живущий уже десятки лет, я понял, что никогда не испорчусь: во мне всё ещё горело то тепло печи, которой могло уже и не стоять на этом свете, я всё ещё был свеж, ароматен и неизменно румян.

Кем мне только ни пришлось побывать в этой жизни... Скрывшись от человечества, изучивший собственную мучную плоть, я сотни раз менял свой облик: становился и булочным мальчиком (неплохая дружба у нас водилась с деревянным), и коричной девочкой, и пирогом, и простой булкой крестьянского хлеба. Я изменялся, когда того требовал мир вокруг меня, и мир тоже менялся. Я видел тысячи деревень, городов, стран, я прошёл все материки, был в Африке, встречал индейские племена, следил за крестьянскими и императорскими японскими семьями, возвращался в Россию, путешествовал по Европе... Кто же знал, что для булочки хлеба этот мир окажется столь крошечным, если она может жить вечно.

Мою жизнь можно назвать сказкой. Да все легенды обо мне и спрессовались однажды в крошечную и очень простую сказку — в ней даже имелась доля истины, пускай и лишь о первых днях моего существования. Я был свеж тысячи лет. Но я... был и бесконечно одинок все эти тысячи лет.

Все мои друзья однажды стали прахом. Лиса, что помогла мне избавиться от лишнего внимания, давно скончалась, скончались и сотни поколений её потомков. Все они давным-давно стали цветами в лесу, где жили. Возможно, там давным-давно и леса-то уже никакого не было — я всё осторожничал, не являясь туда, где окончилась моя история. Будто наивно думал, что спустя тысячи лет кто-то, кто живёт так же долго, как я, вспомнит меня и узнает. Будто кто-то мог хранить древние легенды обо мне в неизменном виде и бережно передавать их из поколения в поколение...

Я пытался завести семью. Это было, на самом деле, несложно: люди утратили возможность слышать живых существ. А век хлеба стал недолог — он быстро портился. Но столько сортов, видов: простые парни батоны, очаровательные булочки, вычурные круассаны, утончённые багеты... Легенды обо мне были живы в мире хлебобулочных изделий. Я старался скрывать свою личность, но несколько раз рискнул открыться — то были мои любимые женщины. Я пытался спасти каждую из них, беспощадно отщипывал от себя кусочки, в надежде продлить их жизни, но... Неизменно они черствели и плесневели. Даже если нам удавалось сбежать, даже если они были согласны разделить со мной Вечность. Я возвращал себе неизменно свежие мягкие и тёплые кусочки простого хлеба на сметане, когда мои любимые каменели и прекращали отзываться на свои имена. Их век был так короток...

Не меньшую боль я познал, когда терял своих детей. Уж кто-кто, думал я, но мои наследники не могут не быть бессмертными. Мы с любовью замешивали каждого из них, я вновь возвращался ко внешности булочного мальчика, чтобы было сподручней размешивать и печь. Мы с любовью выбирали им специи, запахи, начинку, если того хотела жена... Но все они однажды отправлялись вслед за матерями. Это было больно. Их иссушенные безжизненные тела оставались корками в самых разных местах. Я исправно старался хоронить всех, кого люблю, но бездомные животные... Бездомные люди...

Я был потерян. Проходили долгие годы, прежде чем я мог найти сладкую булочку, которую снова мог впустить в своё мучно-сметанное сердце. Я старался поступать честно: никогда не искал себе пару намеренно. Лишь если нас сводила судьба, лишь если чувства казались настоящими, если они рождались сами собой — тогда я вновь соглашался на это. И всё повторялось, всегда повторялось, но... Я почти не жалел об этом. Боль была сильна, но то счастье, пока мы оставались вместе, то счастье, с которым мы растили детей, эта любовь, этот свет — они ощущались как материализовавшееся тепло, что веками согревало мои внутренности. Без любви и семьи даже хлебу горько и тяжело.

Но я повторю это снова. И снова. Завтра на очереди Париж, потом — Москва. Я давно там не бывал. Моя последняя жена осталась чёрствым кирпичиком где-то в тайных закоулках Италии. Мои дети были съедены голодными человеческими детьми. Мне больно, что их не вернуть, но я... всё ещё верю, что у меня есть миссия. Сверхзадача.

Может быть, это и хорошо, что почётная обязанность стать Первохлебом в целом мире была возложена именно на меня. Может, кто-то другой с этим мог бы и не справиться.