Перевертыш 2026

Как была развязана Троянская война

Автор: Strega

Шерше ля фам-эту формулу никто не отменял. И не дай бог обидеть женщину! Особенно , если в роли обиженной –богиня раздора Эрида. Вы подумать не успеете в эту сторону, как вам уже прилетит за одну только мысль, авансом так сказать. А тут так опрометчиво поступили – богиню раздора, Карл!- не пригласили на свадьбу Пелея и Фетиды. Все боги собрались на пир; посаженным отцом был сам Зевс, шутки, смех, веселье, да и само комьюнити по первому разряду...Такое событие и такой стратегический просчет!

Ну и, как говорится, включилась схема -я мстю и мстя моя жестока. Дабы не отсвечивать, Эрида прикинулась ветошью, то есть стала невидимой. Притащилась на пир и , ничтоже сумняшеся, подкинула на пиршественный стол золотое яблоко с гравировкой , по знакомству сделанной Гефестом. Сия роковая надпись гласила : «Прекраснейшей».

Что тут началось! Три общепризнанные красавицы Олимпа –Гера, Афина и Афродита, богини с самооценкой, уходящей в бесконечность, практически подрались из-за этого подарка. А Эрида во время ссоры потирала ручки и мерзко хихикала, благо никто не видел. Потрепав друг другу прически и туники , разгневанные женщины обратились к Зевсу , рассуди, мол. Но тот не захотел вмешиваться : ввязываться в женский спор ,скажу я вам -такое себе развлечение. И быстро открестился, элегантно съехав с темы:

-Пусть Гермес проводит вас на гору Иду к пастуху Парису. Он вас рассудит. И богини, послушные воле шефа, отправились вслед за Гермесом.

Красавчик Парис пас себе спокойно стада на склонах горы. Звезд с неба не хватал, но и дураком не был. Замутил с нимфой Эноной и совершенно норм себя ощущал. Птички, козочки, овечки...Ляпота! Но судьба и за печкой найдет. Так что можно представить поток нецензурных выражений в его голове, когда он вдруг увидел перед собой Гермеса и трех прекрасных богинь!

-Слышь, чувак, тебе выпала великая честь, -иронично молвил Гермес. -Рассуди великих богинь -Геру, Афродиту и Афину -и вручи награду прекраснейшей.

С этими словами он всучил обалдевшему Парису золотое яблоко и смылся. Видя , что Парис в шоке, прервать паузу решилась жена Зевса, Гера.

-Не боись , больно не будет, -мягко сказала она. -Я всего лишь хочу сделать тебя царем царей, повелителем мира. Власть в обмен на фрукт.

Пастух словно язык проглотил. Он мысленно молился, чтобы все происходящее было сном. Но нет. Когда он в очередной раз вернулся в реальность, оказалось, что перед ним стоит уже воинственная Афина.

-Ндаа ...Ты красив, отважен, силен...что тебе предложить-то? О, а не хотел бы ты стать великим полководцем, не знающим поражений?

Афина протянула руку, но Парис спрятал яблоко за спину.-Ну ты чего, а? Будешь самым-самым!

-Стопэ, я еще не выслушал Афродиту, -заупрямился юноша. Явно обиженная Афина тут же исчезла.

От таких предложений у Париса в зобу дыхание сперло. Ноги не держали и он опустился на траву. Царь царей, звучит-то как круто? Великий полководец! Офигеть просто! Но тут рядом с ним присела прекрасная Афродита.

-Давай, не жмись, выбери меня и тебя полюбит Елена Спартанская!

Юноша задумчиво катал по ладони золотое яблоко.

-Слушай, мне уже предлагали такие перспективы, просто вау! Но я рядовой пастух, козий менеджер типа -вздохнул Парис. – Даже не знаю, кому из вас отдать это чертово яблоко...Интересно, а там проба есть?

-Ну не тащи ты в рот его, поцарапаешь! Начнем с того, что ты не простой пастух, там вообще, если честно, мексиканский сериал ...Так что, придет время -узнаешь.

-Можно вопрос? А Елена эта, она красивая?

-Опа, ты чо, ничего не слышал о ней? Ладно, расскажу вкратце, что и как. Она дочь царя Спарты, но мы все думаем, что отец ее - Зевс ,он тот еще ходок, и поэтому она такая красивая. Ее еще называют Елена Прекрасная. Там такая ситуация , папаша ее никак не мог решить за кого замуж отдать. Претендентов из царских фамилий целая куча была. Среди женихов даже Одиссей засветился. Он-то и предложил выбрать супруга ей самой, а все остальные пусть подпишутся помогать будущему мужу Елены. Каждый уже видел себя рядом с ней, строил честолюбивые планы. Но она выбрала царевича Менелая, а несостоявшиеся женихи отправились восвояси, блюдя данную клятву .Ну а Елена и Менелай живут в счастье и любви, правя великой Спартой.

-Минуточку, значит у Елены есть уже муж? А я тогда как?- заволновался Парис.

--Да не дрейфь! Все сделаем в чистом виде! Наша будет! –рассердилась Афродита.

-Ок , лады, -шепнул Парис и злополучное яблоко упало в руки Афродиты.

Легкой дымкой окутало поляну и все вдруг исчезло. Только показалось пастуху, что слышит он вдалеке торжествующий смех Афродиты да проклятья оскорбленных Геры и Афины...

Продолжим. Приключения Париса и выяснение его родословной –это отдельная история. Скажу только, что права была Афродита, непростым он пареньком оказался. Сыном троянского царя Приама. Во младенчестве (с глаз долой, из сердца вон) сплавили его пастуху Агелаю, потому как было предсказано, что он погубит Трою. Но Парис смог триумфально вернуться к родителям, доказав, что и он жив, и Троя не пала.

Но, как вы понимаете, это было только началом . Живя в холе и неге, окруженный богатством и роскошью, Парис оставался зацикленным на Елене Прекрасной. Его уговаривали жениться, но он как заведенный твердил:

-У меня уже есть нареченная. Афродита же обещала . Прям так и сказала.Зуб даю!

Приам ни в чем не отказывал сыночку-пирожочку, поэтому Парис легко выпросил командировочные и разрешение отправиться в далекую Спарту. Афродита ,со своей стороны, организовала попутный ветер и через несколько дней троянский корабль входил в спартанский порт. Тут же закатили пир на весь мир в честь дорогого гостя. И как раз на этом пиру , по щучьему велению, по моему хотению, ой,то есть по воле богини Афродиты, Парис и Елена влюбились друг в друга. Здесь, необходимо заметить, получилось как в анекдоте: жили они долго и счастливо, пока не встретились...

По окончании праздника , Менелай отбыл по делам с инспекцией, а наши любовники ничего лучше не придумали, как сбежать в Трою, до кучи еще и обчистив спартанского царя.

И тут в эту историю вписывается обиженная Гера ( о, женщины долго помнят обиды!). Настучав Менелаю о подставе, она таким образом отвела душу и выдохнула. Запаслась поп-корном и стала наблюдать.

Разъяренный обманутый муж тем временем стал собирать войско , чтобы пойти на Трою. Как раз пришло время напомнить бывшим женихам Елены о том, что они поклялись помогать мужу спартанской царевны. Никто их за язык не тянул, поэтому извольте исполнять. Заехав к Одиссею, инициатору клятвы, они увидали странную картину: Одиссей впряг в плуг осла и вола, и пахал поле, засевая его солью. Этот умник решил отпетлять от данных обещаний и притвориться если не сумасшедшим, то малахольным уж точно. Ибо было предсказано, что если он отправится в Трою, то вернется домой только через много, +100500 лет, нищ и гол как сокол, и на чужом корабле. Но его смогли как бы, эээ, переубедить, положив на поле перед упряжкой маленького сына, Телемаха. Само собой, Одиссей вынужден был остановиться, признав тем самым ,что он не съехал с катушек. Правда, потом не раз он проявит себя и как хитросделанный мерзавец, и как гениальный тактик. Два в одном флаконе, как говорится.

Итак, заручившись поддержкой союзников и собрав войско, Менелай выдвинулся на Трою. По прибытии туда были у греков попытки порешать все мирным путем, но Приам и его миньоны, за исключением пары-тройки вменяемых советников, не дружили со здравым смыслом,с чего-то уповали на волю богини Афродиты, и , походу, считали себя неубиваемыми.

Так стало ясно, что войны не избежать. Впереди были тяжелые бои, потери, многолетняя осада Трои и ее падение после киндер-сюрприза, то бишь лошадки деревянной. Увы, сбылось пророчество.

Вот какие катастрофы почти вселенского масштаба могут произойти, если обидеть женщину да тем более не одну. Отсюда мораль: сто раз подумай, прежде чем сказать или сделать что-то поперек женского характера. Подумай и...не сделай. А еще лучше вообще слейся потихоньку, от греха подальше.

Король понтов в античном стиле

Автор: Елизавета Персань

В Фивах, где каждый второй пацан при рождении получал от мамки справку «полубог по праву рождения», а каждый первый просто орал «я сын Зевса!» Да так громко и уверенно, что даже сам Зевс в облаках начинал чесать молниями затылок и думать «а может, и правда был пьян в тот вечер», жил Нарцисс. Человек, который превзошёл всех и вся в самом главном, самом почётном и самом древнем искусстве античного мира: в искусстве быть невыносимо, оглушительно, невыразимо довольным собой.

Здесь, в городе семи врат, где каждый второй клялся, что его прабабка нимфа, а каждый третий таскал в кармане якобы настоящую прядь Геракла, Нарциссу все эти бахвальства были не нужны. Он и без того был уверен в себе на все сто, что даже самые наглые вруны рядом с ним вдруг начинали чувствовать себя обычными людьми.

Этот случай произошел летом. Да таким жарким, что даже камни на горе нагревались так, что на них можно было жарить лепёшки. В один из знойных дней, Нарцисс решил, что просто стоять и любоваться собой, это уже как-то слишком скромно для него. Надо пройтись!

Он вышел на главную площадь в самый час, когда там собирается весь город: кто-то торгует оливками, кто-то орёт свежие сплетни про царя, кто-то пытается продать «настоящее» копьё Ахилла.

Нарцисс не спеша прошёл через толпу, как будто её и не существовало.

Он был одет в ослепительно белый хитон, подол чуть короче, чем принято, чтобы все видели идеальные икры. На шее – тонкая цепочка с крошечным отполированным бронзовым зеркальцем размером с монету. Нарцисс носил его специально, чтобы можно было в любой момент глянуть на себя.

Путь привел его к фонтану, где обычно собирались все местные красавчики и красотки, чтобы хвастаться собой. Бросил быстрый взгляд в зеркальце, поправил локон и громко, чтобы слышали все, сказал своему отражению:

– Ну, здравствуй, совершенство. Скучал по мне с утра?

Толпа ахнула. Кто-то уронил корзину с фигами. Две девушки одновременно забыли, как дышать. Один парень, который только что клялся всем, что он правнук Диониса, вдруг почувствовал, что его виноградная лоза на голове выглядит как дешёвый венок из сорняков.

А Нарцисс продолжал монолог с отражением, будто они на свидании:

– Знаешь… сегодня я особенно хорош. Даже слишком. Это уже несправедливо по отношению к остальному миру. Может, мне стоит извиниться перед остальными людьми за то, что я существую?

Он театрально вздохнул, положил руку на сердце и добавил:

– Но нет. Не буду. Пусть мучаются.

В этот момент к фонтану подошёл некто по имени Каллистрат – местный чемпион по хвастовству. У него было всё: гора мышц, шрам на щеке, голос как у быка и самоуверенность размером с Акрополь.

Каллистрат громко заявил:

– Эй, Нарцисс! Хватит шептаться. Я вчера на охоте завалил кабана размером с быка! Одним ударом! Клянусь копытом Артемиды!

Нарцисс медленно повернулся. Оценил Каллистрата взглядом с ног до головы. Молчал ровно столько, чтобы тому стало не по себе. А потом спокойно, почти ласково сказал:

– Кабан, говоришь… круто. А я сегодня утром проснулся, открыл глаза и первое, что увидел, вот это лицо. И знаешь что? Я чуть не умер от красоты. Прям сердце ёкнуло. Ты когда-нибудь испытывал такое от собственного лица?

Каллистрат открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И тихо выдавил:

– Не-а.

Нарцисс улыбнулся, так нежно и снисходительно, что у половины зрителей задрожали коленки.

– Вот и я о том же. Не переживай. Это не каждому дано.

Он ещё раз глянул на своё отражение, подмигнул сам себе и пошёл дальше по площади, оставив за спиной тишину и Каллистрата, который впервые в жизни почувствовал себя… обычным дядькой.

Как вы уже поняли, гордыня в Фивах была местным национальным видом спорта. Люди упражнялись в ней ежедневно: кто громче расскажет о своем сне, в котором ему явился Аполлон; кто выше задерет подбородок, демонстрируя, благородную осанку; кто дольше всех промолчит, когда его хвалят, чтобы все поняли, что похвала для него недостаточно изысканна. Но всё это были любительские потуги. Нарцисс же был профессионалом, мастером, непревзойдённым чемпионом самолюбования.

Он не просто гордился собой, он жил в постоянном, почти религиозном созерцании собственной персоны. Его самолюбование имело стадии, ритуалы и даже эстетику. Его утро начиналось с первого, самого важного взгляда в отполированную медь. Он смотрел на себя с таким видом, будто молился: долго, благоговейно, с тихим восторгом.

Днём он ждал подходящего момента и выходил на улицу, когда солнце светило ему прямо в спину. Его волосы начинали блестеть так, словно солнце лично их подсвечивало. Прохожие замирали. Кто-то ронял амфору. Кто-то шептал: «О, боги…». А Нарцисс делал вид, что ничего не замечает, и это напускное безразличие злило людей. Вечером наступала фаза сравнения, самая любимая часть дня Нарцисса. Ведь он был единственным участником и единственным слушателем.

Он ложился на ложе, подкладывал под голову подушку так, чтобы профиль оставался идеальным даже в полумраке, и начинал мысленный смотр великих красавцев прошлого и настоящего. Это был его вечерний ритуал.

– Итак… Парис. Парис…– начинал он мысленно, чуть покачивая головой с лёгкой снисходительностью. – Ну да, лицо приятное, скулы ничего, глаза большие… Говорят, три богини спорили за его внимание. Похвально, конечно. Но давайте честно, он выбрал Елену Прекрасную. То есть пошёл по самому очевидному пути. Вино и женщины! Это выбор пастуха, аристократ такого себе не позволит! Я бы… я бы даже не стал выбирать. Зачем выбирать, когда можно быть тем, из-за кого они все спорят между собой? Бедный Парис. Старался, конечно. Но… нет, не то.

Дальше в голове появлялся Ахилл.

– Ахилл. О да, Ахилл. Ну… быстроногий, сын богини… Всё правильно. Волосы длинные, тело тренированное, гнев его воспет на века. Но вот эта его знаменитая пята… – Нарцисс чуть усмехался в темноте. – Серьёзно? У такого парня, и вдруг такая глупая слабость? Нет уж, я бы себе такого не позволил. Даже если бы пришлось пойти к мойрам, сесть с ними за стол, налить им вина и по-человечески объяснить: «Девочки, давайте без фокусов, мне пятку не трогайте, я и так всё красиво делаю». Нет, Ахилл прекрасен… для воина, для битвы, для эпоса. Но если поставить нас рядом, без доспехов, без копья, просто так, при свете дня… Прости, сын Фетиды. Ты хорош. Очень хорош. Но… не то.

И наконец, кульминация вечера.

– Аполлон… – тут Нарцисс даже делал паузу, словно давая богу возможность приготовиться к приговору. – Предсказатель, покровитель, врачеватель… Всё на месте. Никто не спорит. Но знаете, в чём проблема Аполлона? Он слишком… старается. Слишком много атрибутов. Лира, лук, стрелы, золотые кудри, лавровый венок. Это уже не красота, это перебор! Это, как если бы я надел сразу три самых дорогих наряда и все браслеты разом. Вульгарно! Красота должна быть спокойной, самодостаточной. Без необходимости что-то доказывать. Аполлон же, всё время что-то доказывает. А я… я просто есть. И этого достаточно. Так что да, дорогой Аполлон, ты эталон для большинства. Но если быть предельно честным… – Тут голос в его голове становился почти ласковым: – Прости брат, по красоте ты очень близко. Очень-очень близко. Но всё-таки… не то.

После такого мысленного разбора Нарцисс удовлетворённо вздыхал, переворачивался на бок. Это движение он совершал так, чтобы волосы красиво легли на плечо, и засыпал с лёгкой улыбкой человека, который только что справедливо рассудил весь пантеон и остался выше всех. А перед тем, как окончательно провалиться в сон, он всегда думал одну и ту же мысль: «Даже во сне я выгляжу лучше, чем большинство людей наяву. И это не гордыня. Это просто объективная реальность. Спокойной ночи, мир. Спасибо, что существуешь ради меня». И засыпал, прекрасный, безмятежный и абсолютно уверенный, что даже Морфей сейчас украдкой подглядывает за ним и тихо завидует.

Отец Нарцисса, Кефис, был человеком полезным, но крайне раздражительным. Он отвечал за чистоту ирригационных каналов на западной стороне города. Работа неблагодарная: ил, ослы, которые вечно норовят туда залезть, и соседи, которые тайком сливают туда помои. Ну, и конечно же боги, которые, по мнению Кефиса, специально посылали дожди именно в те дни, когда он только всё вычистил.

Мать, Лириопа, ткала. Станок у неё гремел так, будто внутри жил отдельный бог грома, решивший подработать ткачом. С утра до ночи ткала она. И горе было тому, кто в этот момент пытался с ней поговорить о чём-то кроме ниток. Соседки приходили не за сплетнями, а просто посидеть рядом со станком, потому что он заглушал их собственные ссоры с мужьями. Лириопа была женщиной практичной: она не верила ни в проклятия, ни в предсказания. Зато верила, что хороший хитон из тонкой шерсти может решить любую житейскую проблему.

А их сын Нарцисс не ходил, он являл себя миру. Не ел, он совершал трапезу. Не смотрел на людей, он дозволял им находиться в поле своего зрения.

Соседские девчонки долго не могли взять в толк, почему им так не везёт. Они приносили Нарциссу всё, что у них было самого лучшего: только что сорванные финики, ещё тёплые от солнца, браслетики из разноцветного бисера, маленькие глиняные горшочки с мёдом. А одна, самая отчаянная, даже привела белую козочку с голубой веревочкой на шее и прикрепленной записочкой: «Она добрая и ласковая, как я».

Нарцисс разглядывал дары с таким видом, будто ему подсунули вчерашнюю лепёшку, в которой уже поселилась плесень.

– Финики? Ты действительно считаешь, что я, Нарцисс, могу позволить себе есть плоды, которые кто-то другой касался грязными пальцами?

– Мёд… Пчёлы. Серьёзно? Пчёлы?

– Козочка… Ты принесла мне козу. Чтобы я… что? Чтобы я стал пастухом? Я идеал, а не пастух.

Самая стойкая была Эхо, худенькая, тихая девушка, которая от смущения научилась повторять последние слова собеседника. Это была её единственная защита от мира, который постоянно её перебивал.

– Нарцисс… ты самый… самый красивый… красивый…

– Красивый? – Он медленно поднимал одну бровь, как будто ему лень было быстрее. – Эхо, дорогая, красивый, это слово для нормальных людей. Я нахожусь за пределами этой категории. Я мерило. Когда скульпторы лепят богов, они мысленно сравнивают с моим лицом. И плачут.

Эхо краснела, повторяла: «Плачут… плачут…» и убегала.

Однажды Тиресий, старый слепой прорицатель в Фивах, сморщенный, как сушёная груша, встретил Лириопу у колодца и прохрипел:

– Твой сын умрёт в тот день, когда по-настоящему себя увидит.

Лириопа закатила глаза:

– Да он себя видит каждое утро по часу и каждый вечер по два. Уже вся медная посуда в доме от него устала. Хотели бы боги его наказать по-настоящему, отобрали бы у него эту гордыню, и он бы умер от осознания, что обычный.

Но боги, как известно, любят юмор похуже, такой, от которого смертные сначала смеются, а потом долго не могут прийти в себя. Они не стали устраивать гром с молниями, не посылали чудовищ и не сжигали города.

В один особенно жаркий и ленивый полдень, Нарцисс устал от очередного паломничества девиц к его калитке. Хотя, они уже выстроились в очередь, как на приём к врачу. Он удалился к маленькому пруду за оливковой рощей, туда, где вода была спокойной, а тростник не смел шуметь без его разрешения.

Он наклонился к пруду. И встретил наконец того, кого искал всю жизнь. Себя!

В воде отражался не просто красивый юноша. Там был абсолют. Шедевр. Вершина всего красивого. Всё остальное по сравнению с ним, сплошное разочарование.

– О… – только и выдохнул Нарцисс. – Вот это да! Вот это я понимаю, уровень!

Он сел. Потом лёг на живот. Потом подполз ближе, почти касаясь носом поверхности.

– Ты… ты совершенство, – шептал он отражению. – Никто никогда не был так близок к божественному. Даже Аполлон рядом с тобой выглядит как деревенский пастушок.

Прошла неделя. Он не ел – «такая красота не должна опускаться до каши». Не пил – «вода недостойна касаться этих губ, кроме как в виде отражения». Только лежал, подперев ладонями щёки, и вёл бесконечный монолог:

– Как же мне повезло, что я родился именно собой…

– Мир должен платить мне просто за то, что я в нём существую…

– Если бы я мог себя обнять, это был бы самый важный, самый совершенный момент моей жизни…

Соседские мальчишки уже устраивали платные экскурсии к пруду. Цена – одна медная монетка или горсть сушёных фиников. Стояли у тропинки, как заправские зазывалы на базаре, и орали во всю глотку:

– Подходи-и-и, ещё живой, но уже на грани! Спешите, пока не умер от собственного великолепия!

На десятый день Нарцисс дошёл до апогея. Он посмотрел на своё отражение особенно долго и произнёс историческую фразу:

– Я слишком хорош даже для самого себя.

Это была последняя капля. Организм сдался. Нарцисс просто упал лицом в воду с блаженной улыбкой человека, который наконец-то встретил достойного себя.

Соседи пришли, вытащили, повздыхали.

– Ну и дурак, – сказал старый гончар.

– Зато умер счастливым, – утешил кузнец.

– Счастливым? – переспросил крестьянин. – Да он умер от того, что не смог сам себя поцеловать. Это даже не гордыня, это уже диагноз.

Вскоре после того, как тело Нарцисса унесли от пруда, на том самом месте, где он лежал лицом в воде, пожелтела трава, а потом стало пробиваться что-то интересное. Сначала тонкие зелёные стрелки, потом бутоны, а через несколько дней расцвели цветы. Белые, чистые, с ярко-жёлтой серединкой, будто кто-то капнул туда солнечного света. Они росли тесно, почти вплотную к воде, и все как один наклонялись к своему отражению, словно не могли оторвать взгляд.

Люди сначала удивлялись: «Откуда они тут взялись? Раньше тут только камыш да лягушки были».

Потом стали замечать странность: цветы эти никогда не тянулись к солнцу, как все нормальные растения. Они тянулись вниз, к воде, к своему собственному отражению. В безветренные дни казалось, что они шепчутся. Тихо, настойчиво, почти умоляюще: «Посмотри на меня… Ну посмотри же… Разве я не великолепен? Разве ты видел что-нибудь красивее? Ну скажи… Скажи…»

Соседи шутили, но как-то нервно: «Видать, Нарцисс и после смерти не успокоился. Теперь цветами любуется».

Дети бегали к пруду специально, чтобы послушать: «Они и правда шепчут! Слышите?»

Прошло немного времени, и цветы эти стали называть нарциссами. Не в честь юноши, а скорее в насмешку над ним. Потому что каждый, кто хоть раз наклонялся над водой и видел там своё лицо, потом невольно вспоминал эту историю и чувствовал лёгкий холодок по спине.

А в Фивах тем временем родилась новая поговорка, короткая, злая и очень точная. Когда кто-нибудь начинал слишком долго вертеться перед медным тазом, поправлять волосы на людях, задирать подбородок выше обычного или громко рассказывать, какой он прекрасный, умный и вообще исключительный, его быстро обрывали: «Не будь как Нарцисс». И добавляли, уже почти шёпотом: «А то влюбишься в своё отражение и помрёшь от обиды, что на себе жениться нельзя».

И каждый раз, когда кто-то слышал эту присказку в свой адрес, он невольно бросал взгляд на ближайшую воду, лужу или канал, и на секунду проверял, не слишком ли долго смотрит на себя? Потому что в глубине души все понимали: грань между восхищением собой и гибелью от этого восхищения оказалась неожиданно тонкой.

А цветы у пруда продолжали расти. Белые, с жёлтым солнцем внутри. И всё так же наклонялись к воде. Год за годом, век за веком, будто до сих пор ждали, что кто-то наконец ответит им: «Да, ты великолепен. Да, ты самый-самый. Да, ты лучше всех».

Но вода молчала. Как молчала она и тогда.

Марья Моревна – анархофеминистка

Автор Лариса Иванова

Дело было в самом обыкновенном, хоть и удаленном от центра, королевстве. Управляла им Марья, прозванная в народе «Моревна» за то, что отца своего, Кощея «Бессмертного», посадила в темницу.

Жестокого, алчного и хитрого Кощея пытались не раз устранить, но он казался неуязвимым, бессмертным. В ответ Кощей жестко карал. Доставалось не только чужим, но и своим за любое неповиновение. Дочь Кощей растил для династического брака, воспитывал жестко. Девочка выросла и в шестнадцать лет, заручившись поддержкой дружины, устроила переворот. Отца поместила в камеру и провозгласила, что отныне нет ни царей, ни подданных, а есть «свободное сообщество». Но очень скоро выяснилось, что «свободное сообщество» не спешит платить налоги на общее войско, а соседи отхватили куски земель королевских. Марье пришлось снова брать в руки меч и власть, уже не как освободительнице, а как королевне и драться за целостность того, что она же и разрушила. С детства Марья жила среди военных, а потому с легкостью ушла в дела ратные, оставив на попечение няни и отставного воеводы сына Васю, рожденного от краткого и не обремененного чувствами романа с одним проезжим витязем.

«Воспитывай его сильным, независимым, ничего бабского!» – наказала она воеводе, садясь в седло. Воевода, со шрамом через все лицо, молча кивнул. Он-то знал, что настоящая сила бывает разной: слово порой сильнее кулака. Но спорить с королевной было бесполезно – в этом она походила на отца. «Будет исполнено», – только и сказал он, а сам подумал: «Выращу человеком. А там уж как выйдет».

***

Время шло, мальчик рос. Днем усердно тренировался на плацу: рубил манекены, скакал на лошади. Но воинское дело ему давалось тяжело и получалось криво. Его настоящая жизнь проходила за дверью кухни, где добрая няня учила его рубить капусту, а не манекен. А вечерами его оружием становились спицы: сначала Вася помогал няне мотать клубки, а потом и вязать научился (развивал мелкую моторику, как бы сказали сейчас). Под кроватью в сундучке Вася хранил первый связанный шарфик с кривыми цветочками. От няниных пирогов и добрых сказок Вася пропитался тишиной и лаской, которых так не хватало после солдатской муштры.

Воевода тоже жалел мальчонку, поэтому в посланиях Марье писал: «Василий мужает, в стремена уверенно вскакивает, рубит лихо».

Как-то на кухню, когда нянюшка варенье готовила, а Вася ей помогал, зашел воевода. Он пришел зачитать очередное письмо от Марьи. «Жду не дождусь, когда плечом к плечу с сыном бить врага будем» – эти последние слова он прочитал быстро, сложил письмо и спросил Васю, о чем тот мечтает.

– Я хочу готовить как няня. У нее всегда вкусно получается, – бесхитростно ответил тот и тихо добавил, – И чтобы мама вернулась домой.

Няня долго отчитывала воеводу, чтобы он заканчивал врать Марье в письмах. На что старый солдат, который видел слишком много в этой жизни, ответил: «Может, хоть у этого получится стать кем хочет, а не надо.»

***

Настал день, когда вбежал в дворцовые палаты гонец радостный: закончилась война, войско домой едет. Придворные, несмотря на благодарность Марье за стабильность и отсутствие казней, всё же вздыхали: с её приездом кончится их размеренная жизнь. Во дворце началась суета, к приезду надо успеть торжественный обед приготовить, залам придать парадный вид, серебро начистить, полы намыть, комнаты убрать. Вася в нетерпении ожидал маму – ему не только не терпелось ее увидеть, но и наконец рассказать про свои увлечения отнюдь не ратные.

Уже слышен топот копыт во дворе, ликующие крики встречающих и вот она, королевна, стоит на пороге своего дома с единственным словом на устах:

– Вася!

В зал зашёл взволнованный сын, он во все глаза смотрел на мать, не решаясь подойти и обнять. Марья окинула его оценивающим взглядом:

- Собирайся, жалобы поступила. Совсем рядом с дворцом позор творится: у моста каменного разбойники грабят народ – мзду ввели за переход. Пора рубить реальные головы, а не соломенные. Ей не терпелось проверить наследника в деле. Захватив с собой только несколько стражников (солдаты по домам разбежались, сколько лет-то родных не видели), поехали к месту разбоя.

Еще по пути к мосту, Марья хмурилась: не воин ехал рядом с ней, а куль мешка. Все ей не нравилось в сыне – ни как тот поводья держит, ни осанка сутулая, ни фигура худющая, ни взгляд робкий. А Вася держал в руке свой первый связанный шарфик как талисман – он не смог сказать матери, что не хочет быть солдатом.

Разбойники были не местными, не слышали о Марьи-воительнице ещё. Поэтому увидев малочисленный отряд марьин, не собирались сдаваться по-добру. Королевна и не таких проучала. Но Вася…от вида крови, криков раненых побледнел, уронил меч и едва не потерял сознание. Марья вынужденно повернула обратно – не хотела сама видеть позор сына и показать его в таком виде перед боевыми товарищами своими. Мальчишку колотило, из глаз текли слезы, которые он не стесняясь, утирал рукавом. К тому же Вася обронил где-то свой вязаный шарфик.

Злой тучей Марья переступила порог дворца, позвала няню и воеводу, позади плелся Вася. Только когда закрылась дверь кабинета, она выплеснула:

– Тряпка! Слюнтяй! Всё нянька испортила! А ты куда смотрел и как смел врать в письмах, - повернулась она к воеводе.

Обычно спокойный воевода не выдержал:

– Да, врал, королевна! Потому что видел — не воин он. А тебя докладывать не стал, потому что ты бы не послушалась.

Правота воеводы проявилась тут же: мать бросила всхлипавшему сыну:

– С сегодняшнего дня беру твоё воспитание в свои руки! – С ребёнком няньчиться Марья не хотела, но воспитать солдата, полагала, что сможет. Васю, с ещё красными от слез глазами, отвели на тренировочный двор к снарядам, заниматься. Марья отдала распоряжение собраться дружине: надо было вернуться к мосту и расквитаться с разбойниками. А тут, как назло, начальник стражи подбегает и докладывает:

– У ворот Иван-царевич, свататься изволит.

В патриархальном мире на Марью смотрели косо и фиктивный брак с царевичем был бы ох, как кстати сейчас. Скрепя зубами (царевичи на дороге не валяются) королевна приказала пустить Ивана. Тот прошёл в тронный зал, в котором по всем стенам висело оружие. Марья смерила гостя взглядом: Иван был невысок и глупо улыбался. «Ещё один охотник до чужих земель и власти», – подумала она, а вслух сказала: – Мне надо уехать по делам. А ты, будь как дома. Но есть одно условие: не спускайся в подвал, там заточен Кощей Бессмертный. Даже за решеткой он может внушать людям свои мысли. Не хочу, чтобы ты попал под его влияние и зло было выпущено на свободу. – Не хотела Марья, чтобы царевич узнал, что Кощей отцом ей приходится, а Василий сыном внебрачным.

Черным ходом Марья отвела Васю в темницу:

– Побудь с дедом. У него есть чему поучиться.

***

В темной камере стояли друг напротив друга двое: мальчик, мечтавший о пирогах и маминой ласке, и старик, всё это время копивший злобу на дочь, лишившую его власти и отнявшую свободу. Дед с неприязнью посмотрел на внука, на его заплаканные, добрые глаза, на пальцы, привыкшие держать спицы, а не меч. Хохотнул: – Кого больше боишься: меня или мать? – Маму – прошептал Вася.

Вася знал, что в темнице заперт его дед. Ему няня рассказала эту ужасную историю. Он не думал о Кощее как о живом человеке. Кощей не был похож на пугающее существо из няниных сказок, поэтому Вася совсем не чувствовал страха. И принялся задавать деду простые вопросы: «А тебе суп холодный приносят? А гулять выводят? А что ты читаешь? А мама... она тебя навещала?». Потом Вася рассказал деду о своих мечтах. О матери.

Кощей сел на койку:

– Я казнил, чтобы утвердить свою власть. Не считался с другими. Она всю жизнь боролась с моей жестокостью. Пока сама не стала мной. А ты – другой.

***

Когда Марья уехала разбираться с разбойниками, Иван сразу спустился в подвал.

Царевич притворялся дурачком, потому что это было безопасно. Он пришел свататься не по свое воле, так бояре решили: их небольшому царству грозил войной агрессивный сосед, уже поработивший соседние земли. Иван уже пристроил трех сестер, удачно выдав замуж и отправив к мужьям в дальние королевства, но народ он таким же образом спасти от разорения не мог. Согласился с боярами, что союз с воинственной Марьей спасает его царство. Ему самому не хотелось ни трона, ни войны, ни тем более, женитьбы на феминистке. А мечталось поселиться в тихом домике на краю леса.

Поэтому спускался царевич по ступеням с мыслью: а вдруг Кощей согласится одолеть соседа за свободу и не надо будет ни жениться, ни воевать. Отпереть замки в подвал Ивану не составило труда: связка отмычек досталась ему от одного пройдохи, которого Иван спас от виселицы. Отзывчив Иван был, доверял людям и любил их. И они платили царевичу той же монетой. Но слава о Кощее не добрая, поэтому достал Иван меч из ножен, зажег факел и пошел вдоль камер темницы. Пустые все, но в самой последней – свет под дверью от свечи и два голоса. Открыл царевич окошечко и посмотрел внутрь: сидят рядом старик и мальчишка. Узнал по описанию Иван Кощея и в отличии от Васи, понимал всю силу его, и боялся. Поэтому набрал воздуха и выпалил сразу:

– Я Иван – царевич, с тридевятого королевства. Предложение у меня есть к тебе, Кощей. Сосед наш собирается в ближайшее время захватить земли мои. Согласен ли помочь мне, а я тебе свободу дам.

Усмехнулся Кощей:

– Тебя выпустить придется меня и поверить на слово, что я помогу. Похоже люди совсем забыли обо мне, боятся перестали – в этот момент он посмотрел на внука своего. - А если не помогу?

– Ну, значит стану не Иваном-царевичем, а Иваном-дураком.

– Дурак ты и есть. Но я всё же помогу, но не потому, что слово дал, а чтобы вспомнили наконец о Кощее.

Дождались полночи. Вася пробрался на кухню за едой, Иван привёл лошадей с конюшни, а Кощей забрал свои сундуки с золотом из покоев.

Тихо вокруг, только фыркали лошади. Звездное небо над головой, ночной воздух. Вот она – свобода. Троица оглянулась на дворец в последний раз и медленно отправилась по дороге, освещаемой луной. Проезжая мимо моста, Василий увидел свой вязаный шарфик – кто-то нашел его в грязи и привязал к перилам. Отвязал его Вася, принял за знак и решил, что всё делает правильно.

***

Кощей сдержал слово – помог царевичу, спас его царство, сам во главе войска немногочисленного на коне выехал. Уже только это повергло в шок противника и отступили они, даже не начав сражения. После этого Кощей уехал в неизвестном направлении со своими сундуками. Мстить дочери ему было неинтересно, когда вокруг такие перспективы господства.

Василий, видя к чему привело противостояние его матери с Кощеем, не захотел такого же исхода. Поэтому устроился поваром в одном из королевств, где его пироги скоро стали легендой.

Марья пыталась добиться подробностей от Ивана, но тот прикинулся дурачком ничего не понимающим: мол, не дождался её, а про остальное не ведаю. Как ни зла была на него королевна, но воевать по такому поводу даже она не могла: принципы не позволяли.

***

Няня, не дождавшись вестей от Васи, собрала свои вещи в узелок и вышла во двор. Ее тут больше ничего не держало. На крыльце курил воевода.

– Хоть бы записочку оставил, – пробормотала няня, поправляя узел.

– Мальчик вырос. Мы что могли - сделали.

Их плен закончился вместе с детством Васи, за которым они присматривали.

***

Спустя время во дворец заглянули странствующие сказители. Услышав, что здесь правит легендарная Марья Моревна, они попросили рассказать её историю. Марья взобралась на трон, который казался ей всегда неудобным и холодным, (куда привычнее было седло коня) выпрямила спину и заговорила ровным голосом: – Жила-была королевна. Мудрая и сильная… Заточила в подземелье злого Кощея, тирана жестокого… А потом явился к ней Иван-царевич, под личиной жениха. Ослушался он запрета, выпустил Зло на волю, … – она на секунду замолчала, глядя в пустоту за окном. – Так и бегает теперь Зло по свету, а королевна… королевна его изведет. Работа у неё такая.

Сказители почтительно записывали, уже добавляя мысленно волшебные детали. Они ушли, унося с собой будущую сказку.

А Марья продолжала сидеть на троне. И вспоминала отца, как она до сих пор во сне дрожит перед этим жестоким человеком. Вспоминала сына Васю, которого хотела сделать сильным правителя, потому что слабому не удержать власть…

На следующий день Марья собрала дружину и отправилась проверять границы. Дворец опустел окончательно. Так вышло, что свобода для каждого обернулась уходом из дома. Никто никого больше не держал в плену. И никто никому не был больше нужен.

Месть Кетцалькоатля

Автор Наталья Парий

Просыпаюсь, открываю глаза и вижу: я лежу в незнакомой комнате, в незнакомой кровати и с незнакомым бородатым мужиком рядом. Хотя нет, стоп…мужик-то как раз знакомый. Это Женя, то есть Евгений Павлович, директор цирка, где я работаю. Ага, уже пять лет занимаюсь джигитовкой.

­— Доброе утро, Верочка! — говорит Женя, улыбаясь, — А ты, оказывается, можешь шоу не только на арене устраивать?

Кто, я? Какое шоу?

Ну, да. Мне 23 года, и я делаю такие зрелищные трюки на лошади, что мне завидуют даже парни из нашей труппы. Да что там из нашей…Программа цирка с джигитовкой — это захватывающее конно-акробатическое шоу, сочетающее высокую скорость, смелые трюки на скачущих лошадях и элементы национальной культуры. А лошадей я просто очень люблю, прям с раннего детства. У меня с ними какая-то особая связь, нежное и трепетное отношение, понимание. Я чувствую их, а они меня. И занятия гимнастикой не прошли даром. Обычно я выступаю со своим любимцем — Ветром, вороным жеребцом, моим другом. Но иногда приходится делать замену, ведь лошади тоже устают, переутомляются, бывают не в настроении выполнять команды, короче всё как у нас, у людей.

— Евгений Павлович… — начинаю я, но он меня быстро перебивает.

— Женя. После того, что у нас вчера было, можешь называть меня просто Женя, но не на работе, конечно, — смеется он.

А у нас что-то было? Верится с трудом, учитывая то, что я давно не пила алкоголь.

— Простите…прости Женя, мне, наверное, не стоило вчера соглашаться отметить в баре успех нашего нового шоу. Не рассчитала с крепкими напитками.

— Всё в порядке, мне очень понравилось. Ты была на высоте. Надеюсь и ты осталась довольна, — его глаза хитро прищуриваются.

— Я? Да, только неловко как-то, вы — шеф, я — подчинённая. В цирке начнутся разговоры, — смущенно тереблю в руках край простыни.

— Не переживай, если никто не узнает, не начнутся, — успокаивает он.

— Вы правы, — запинаюсь я, — я хотела сказать: «Ты прав».

— И какие планы на вечер? — интересуется Женя.

— Точно безалкогольные! Днем репетиция. А вечером хотела съездить к родителям, давно не навещала их. Они живут за городом. Заодно загляну к своим подопечным в конюшне. А то лошадок покупали мне, а занимаются всем родители. И соскучилась уже.

— Ну, вот, — вздыхает Женя, — а я думал мы продолжим ставить рекорды, Вера.

— Друзья называют меня Ворона, — вдруг говорю я, — не знаю с каких пор закрепилось за мной это прозвище. А для меня, как второе имя.

— Если позволишь, я тоже буду тебя так называть, — и заправляет за ухо мою выбившуюся прядь волос.

— Позволяю, — улыбаюсь я и спохватываюсь, — всё, Женя, мне пора собираться и бежать на репетицию. Ветер не любит, когда я опаздываю. Он как будто заранее знает, приду я вовремя или задержусь. На каком-то интуитивном уровне, что ли, — и продолжаю, — А где у тебя ванная?

— Да уж, животное, — усмехается он, — ванная по коридору налево, — объясняет мне.

— Я быстро.

— Не торопись, — отвечает Женя, — я могу тебя подбросить. Мне всё равно сейчас в сторону цирка ехать, у меня там встреча с поставщиком корма для наших лошадок, и не только для них.

— Хорошо, — соглашаюсь я, заворачиваюсь в простыню и иду в ванную.

Стоя под струями прохладной воды, я думаю, как же здорово, что я вчера не поехала после выступления домой, а приняла предложение моего директора зайти в бар.

Моего директора? С каких это пор он стал моим? Мне, конечно, лестно, что он захотел продолжения, и я вроде бы тоже не против, тем более что нравится он мне уже давно. Но насколько мне известно, он встречается с дрессировщицей тигров. Как там её зовут? Кажется, Олеся. Или уже не встречается? Ладно, позже задам ему этот вопрос. А сейчас скорее привести себя в порядок и мчать на любимую работу.

Выключаю воду, начинаю вытираться полотенцем и слышу слова Жени, заканчивающего с кем-то разговор. И я, кажется, знаю с кем.

— Конечно, моя тигрица. Я хотел сегодня вечером снова встретиться с Верой, но она собралась к своим предкам за город. Да, моя королева, как и обещал, твой номер с тиграми будет самым первым в программе, самым главным. Постараюсь всё уладить сегодня. До встречи! Люблю тебя.

Что? Ах, ты негодяй! А я уже чуть ли не свадьбу планирую и имена нашим будущим детям придумываю, пока он мило воркует со своей «укротительницей».

Одеваюсь и выхожу из ванной. Возвращаюсь в комнату, чтобы забрать свою сумочку. Женя всё также лежит на кровати в одних трусах, с телефоном в руке и удивленно на меня смотрит.

— О, ты действительно быстро! — проговаривает он и встаёт с кровати, — подождёшь пару минут, я тоже оденусь, и мы поедем. Я как раз разговаривал с поставщиком. Успеем даже позавтракать где-нибудь.

— Ты знаешь, я тут вдруг вспомнила, что обещала подруге зайти в её кафе на дегустацию нового десерта. Вот там и позавтракаю, — пытаюсь как можно быстрее завершить наш разговор, — не отвлекайся на меня, у тебя же важная встреча. Доберусь до цирка на общественном транспорте. Пока.

Хватаю сумочку и выбегаю из квартиры директора как ошпаренная, как будто только сейчас в душе вентили перепутала. Да что же это такое? Как он мог? Как будто снял маску, скрывающую его настоящие намерения. Мне казалось, что за столько лет, сколько я его знаю, он не мог бы так поступить со мной. Мне казалось, что я ему тоже нравлюсь и дело не только в популярности джигитовки на шоу.

Конечно же ни к какой подруге я не иду. А звоню своему брату Кеше. Он дальнобойщик, переправляет товары с запада на восток страны.

— Привет, братик! Как дела? — спрашиваю я грустным голосом, — как жена, дети?

—Привет, сестрёнка, давненько не виделись. Венерка-то сейчас сидит в декрете с близнецами. Не ожидала, что двойное счастье привалит. Да и я, честно, не ожидал, но рад безумно. Ты заходи к нам как-нибудь, жене будет с кем поболтать. Вот из рейса вернусь, и заходи. Пацанов понянчишь. А ты чего такая невеселая? Что-то случилось? — спрашивает брат.

— Рада за тебя… за вас, — пытаюсь улыбнуться, — Всё хорошо, просто устала, — отвечаю я, и чтобы он ничего не заподозрил, быстро завершаю разговор, — Кеша, пусть дорога будет лёгкой! Возвращайся скорее!

— Хорошо, Ворона, береги себя! — отвечает он.

А я перекусываю шоколадкой, которая всегда лежит в моей сумочке и спешу на автобусную остановку. Автобус не заставляет себя долго ждать. Приезжаю в цирк, быстро бегу к себе переодеваться и сразу же к своему любимцу. Хотя сегодня я не опоздала, Ветер выглядит обеспокоенным. Смотрит мне прямо в глаза, как будто знает, что произошло. Я обнимаю его за шею и вывожу на манеж. Конь упирается, мотает головой, мешает мне установить на его спину специальное седло красно-изумрудного цвета, оформленное по краям перьями. С третьей попытки мне всё же удаётся это сделать. Я закрепляю джигитовочный ремень, который проходит через седло, и вскакиваю на Ветра. Репетиция начинается.

Поначалу всё идёт как обычно. Мы разогреваемся, просто пустив лошадей в галоп по кругу арены. С каждым новым кругом мой конь начинает нервничать, спотыкаться, и мне приходится пропускать перевороты. Когда я пытаюсь сделать следующий трюк, мой взгляд направляется в сторону…Жени, который в это время обнимает ту самую Олесю. Слёзы пеленой застилают глаза, я промахиваюсь, запутываюсь в ремне, мою стопу дёргает, и я лечу вниз головой, больно ударяясь. Неожиданно директор цирка вскакивает со своего места и выбегает на манеж, бросается ко мне, но попадает под копыта Ветра. Все, кто был в этот момент в зале, бегут к нам, чтобы помочь: кто-то берет под уздцы моего коня, кто-то пытается оказать первую помощь, кто-то звонит в скорую.

Медленно открываю глаза. Узнаю обстановку моей комнаты в родительском доме. Рядом с кроватью стоят мои мама и папа.

— Дочка, как ты нас напугала, — причитает мама, а папа держит её за руку и кивает, — что произошло? Как ты себя чувствуешь? Ты бредила.

Дико болит голова и ноет стопа. Я начинаю вспоминать. Но не то, что случилось несколько часов назад, а прошлое.

«Я — Кетцалькоатль, божество, великий правитель. И однажды меня предали.

Я был болен, и жрецы предложили мне одурманивающее «лекарство» — алкогольный напиток октли. Приняв его, я обезумел и вступил в половую связь со своей сестрой Кетцальтепетль. После бросился в костёр, который обезобразил моё лицо, и мне пришлось отпустить длинную бороду и носить белую маску. Я бежал, добрался до острова Юкатан, где стал предводителем тольтеков.

Прощаясь со своими учениками, я, Кетцалькоатль, сказал им, что вернусь через пятьсот лет, чтобы восстановить своё царство мира и любви, если возникнет в этом чрезвычайная необходимость».

Дверь в комнату открывается, и на пороге появляется Женя…

Оболганный Мидас

Автор Лидия Журавлева

Эпиграф:

Каждый свою историю создает, главное, чтоб получилось весело и интересно, с учетом задания

(Денис Черненко)

Вступление (весело)

В мифологии Мидас

Алчностью своей горазд.

Так хотел повсюду злата,

Что на нём и умер. Так-то.

А ещё молвы волна

Говорит: за грех сполна

С тем Мидасом рассчитались, –

Уши от осла достались.

Только я сказать должна,

Что Мидасова вина

Не совсем проста, поверьте.

Поделюсь я с вами, черти.

Видите – сама грешна,

И моя тяжкА вина –

Вспомнила, кого не надо,

Ради рифмы. Ну, и ладно.

Из стихов нырну я в прозу,

Круто поменяю позу

И настроюсь на серьёз, –

Интереснейший вопрос!

Homosapiens, говорите? (интересно, надеюсь)

Не зря говорят в народе: «Сказка – ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок». Чем старше мы становимся, тем чаще понимаем, что и сказки, и не только сказки, кроме самого текста имеют и подтекст. Проникновение в глубинные пласты информации, которая жила с нами, кажется, всю жизнь, может представлять собой интересную задачу. Человек мыслящий, человек разумный или homosapiens оттого и получил такое название, что в природе его заложена способность не только видеть, слышать, чувствовать, но и мыслить.

Когда мы сталкиваемся в литературе или других произведениях искусства с мифологическими персонажами, нам на выручку, кроме скудных и наполовину растерянных данных, полученных нами когда-то по типу «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», приходит вся мощь Интернета. И мы или с разбега тонем в этом океане, то бишь, сети, или начинаем вылавливать, словно на удочку, отдельные факты и мысли, которые не могут составить стройную картину чего-либо без учёта главного – смысла и желания прийти к какому-нибудь разумному практическому выводу. Я не хочу голословно обвинять кого-то, скорее, адресую всё написанное в свой адрес. И попробую залатать те бреши, которые остались в моих представлениях о древности, от мифов и легенд Древней Греции. В частности, тех, что относятся к царю Мидасу. Словно бы познакомлюсь с ним заново. А заодно познакомлю и вас.

В древние века, а точнее в Х-VIIвеках до нашей эры, в центре Малой Азии (на территории современной Турции) находилось государство, которое называлось Фригия. Расцвет Фригии связан с правлением царя Мидаса Iна рубеже VIII-VIIвеков, его держава охватывала большую часть Анатолии между Евфратом и Эгейским морем. На этом свете не бывает ничего вечного, и Фригийское царство распалось. О нём теперь вспоминают, наверное, только историки, и то по особым случаям.

А вот имя царя Мидаса увековечено в истории и стало в каком-то роде именем нарицательным, когда говорят о таких человеческих пороках, как алчность и злонамеренное невежество.

Некоторые факты о историческом Мидасе: он прославился богатством и жестоким правлением, из-за чего древние греки считали его тираном. Воевал на юге с ассирийцами и на севере, в Причерноморье — с киммерийцами, в войне с которыми он потерпел поражение и покончил жизнь самоубийством, выпив бычьей крови.

А теперь – мифы о Мидасе и их возможное толкование.

Миф первый. Миф о золотом прикосновении.

Однажды Мидас оказал услугу богу Дионису, вернув ему заблудившегося сатира Силена. В благодарность Дионис предложил Мидасу исполнение любого желания. Мидас попросил, чтобы всё, к чему он прикоснётся, превращалось в золото. Что мог пожелать человек, если не то, чего, как ему казалось, ему не хватало более всего? И Мидас, недолго думая, попросил, чтобы все, к чему он прикоснется, превращалось в золото. Казалось бы, исполнение заветной мечты! Абсолютный контроль над материальным миром, безграничное богатство, освобождение от всех земных забот. Разве это не то, к чему многие стремятся?

Первые радости Мидаса быстро сменились ужасом. Еда, к которой он прикасался, становилась твердым, несъедобным металлом. Вино, столь желанное для утоления жажды, застывало в золотую массу. Его мир наполнился блеском, но стал абсолютно пустым. Он не мог есть, не мог пить, не мог утолить голод и жажду. Он обрек себя на медленную смерть среди неживого великолепия. Но истинная трагедия проявилась, когда его любимая дочь, подойдя утешить отца, коснулась его руки и мгновенно превратилась в золотую статую.

А теперь отвлечёмся от сюжета древнего мифа и попробуем посмотреть на то, что в нём произошло, с другой стороны.

Сам по себе образ Золота двойственен. Мы знаем из истории и о Золотом Веке, и о Золотом тельце. Всё дело здесь в разном понимании того, что есть золото. Алхимики стремились к превращению низших металлов в золото, которое должно было символизировать духовное преображение.

Мидас знал о такой возможности. Но он встал на путь душевной магии, предполагающей обретение именно силы, могущества и господства. Душевное, яростно-желательное, животное начало, само по себе направлено на сокрушение и ставит своей целью поглотить всё и вся.

В то же самое время духовное начало предполагает духовное преображение того, кто пока находится вне его. Стремясь превратить всё в золото, Мидас думает не о Золотом преображении, но о золотом поглощении. Тем самым он пародирует духовный Золотой Век, подменяя его царством Золотого тельца. И сам царь становится жертвой столь желанной для него Силы.

Если перевести на язык современных понятий, то имеющие место быть «Культ Зверя и технологии расчеловечивания», ставшие инструментом массового воздействия, могут сделать этот миф о Мидасе болезненно современным.

Невольно вспоминаются глубочайшие по своему метафизическому уровню слова Святого князя Александра Невского: «Не в Силе Бог, а в Правде». Душа – это тотальная Сила, Дух – высшая Правда (вспомним славянскую Правь). При этом, сама Сила своей ужасающей, «звериной» мощью искривляет Традицию и выступает как именно Кривда.

Не правда ли, есть над чем задуматься?

Миф второй. Миф об ослиных ушах.

Во время состязания Бога Солнца и света Аполлона и Пана Мидас отдал предпочтение последнему.

Пан — изначально в греческой религии и мифологии описывался как бог пастушества, скотоводства, плодородия. В некоторых интерпретациях Пан рассматривается как хтоническое существо — божество буйной природы. Он родился с козлиными ногами, длинной бородой и рогами. Налицо упор на «звериное» душевное начало.

Мидас, в качестве судьи, отдал предпочтение Пану, а не Аполлону, хотя игра Пана была ужасна. Ей ужаснулись даже лесные звери. И, конечно, дело не в какой-то «неумелости» Пана. Просто он вылил на окружающих хаос душевной стихии, то, что составляло его дикую сущность. И Мидасу это пришлось по душе. Он, ранее полюбивший игру Пана, отдал свой голос последнему, что вызвало гнев Аполлона. И тогда бог Аполлон воскликнул: «Если уши Мидаса не смогут распознать подлинную музыку, пусть они превратятся в ослиные».

Ослиные уши царя Мидаса явились символом невежества – как отказа от подлинного знания в пользу знания искаженного, от которого надеются получить животную силу.

По одному из вариантов мифа после наказания Аполлона Мидас был вынужден отрезать себе уши и, чтобы скрыть их отсутствие, смастерил для себя особый головной убор — тиару. Брадобрей Мидаса узнал о его ушах и, не в силах держать в себе эту тайну, выкопал ямку и шёпотом рассказал в неё, что у царя Мидаса ослиные уши. Из ямки затем вырос тростник, который, по одной версии, прошелестел сказанное брадобреем, а согласно другой версии, из этого тростника мальчик сделал дудочку, которая поведала тайну.

Если попробовать объяснить, почему вопреки общепринятому мнению Мидас предпочёл игру Пана, за что и поплатился, можно предположить, что его желание примкнуть к Пану могло означать предпочтение душевного (яростно-желательного, животного) начала в ущерб духовному с целью получить дополнительное могущество.

Природа царя Мидаса, всеми силами стремящегося к воплощению силы, могущества и господства, дала основу для мифов, увековечивших его имя на века. А нам даёт почву для размышлений.

Мидас жил. Мидас жив. Мидас будет жить.

Древние мифы донесли до нас вечные истины, которые на протяжении существования человечества, преломляясь в зеркалах истории, остаются неизменными, потому что природа человека изменению не подлежит. Поэтому я смело могу сказать, что духовные потомки Мидаса ходят среди нас, да что там среди нас, они порой живут и в нас самих.

На протяжении всей жизни человек постоянно делает выбор, и чаша его весов склоняется то в духовную, то в душевную сторону. А мы с вами недавно вспомнили, что душевное, яростно-желательное, животное начало, в отличие от начала духовного, само по себе направлено на сокрушение и ставит своей целью поглотить всё и вся. Независимо от того, какая эпоха царит вокруг, понятия Золотого века и Золотого тельца сражаются за завоевание умов и сердец живущих на Земле людей.

Вырастая в стране «победившего социализма» мало, кто из нас обладал чрезмерным количеством благ. Идеология того времени во многом была построена на постулатах светлого духовного роста, потому что, отделив церковь от государства, необходимо было дать людям взамен веры в Бога веру в светлое коммунистическое будущее. В богатой истории нашей страны нашли место героические стройки и лагеря, освоение просторов Космоса и страшнейшие экологические катастрофы. Были не так давно времена, когда желание во что бы то ни стало приобрести желанное желаемое из мирских благ, осуждалось и называлось мещанством. Это у «простых» людей. О существующих где-то у кого-то в СССР «стойлах для Золотого тельца» никогда не говорилось вслух и можно было об этом только догадываться.

Россия и СССР – это действительно две совершенно разные во всём страны. Времена изменились, но натура человека осталась неизменной. Довольно часто в последнее время в прессе, в средствах массовой информации встречаются сообщения о том, что очередной чиновник и иже ему подобные, кто, где и как только мог обогатиться, причём за чужой счёт, пытался превратить всё в своём окружении в золото. Лавры царя Мидаса до сих пор не дают спать тем, кто имеет доступ к мирским благам, но в отличие от царя Мидаса судьба некоторых из них, хочется надеяться, будет разворачиваться не в построенных ими дворцах, а в тех местах, где, независимо от сезона, небо всегда в клеточку. Кроме казнокрадов, чрезмерная любовь к золоту имеется и у нынешних звёзд, изо всех сил желающих громко заявить публике, как же сладко им живётся. Чего стоит только напоминание о том, что у некоторых высоко взлетевших даже унитазы в доме из чистого золота? Думаю, они никогда не слышали о Мидасе. А, если и слышали, то изо всех сил делают вид, что судьба Мидаса их не коснётся.

Что касается мифа об ослиных ушах, то нам не придётся далеко ходить в поисках примеров и аналогий. Достаточно посмотреть на буйство звериного начала на наших экранах, например, и попробовать представить себе, как может существовать музыка, в которой трудно различить мелодию? Как, зачем и каким образом превозносятся безголосие и бесталанность, выдаваемые за поиски современного в искусстве? Почему и зачем сцены насилия буквально заполонили и экраны, и мир вокруг? Если таким образом мы получаем что-то вроде прививки, то мне хотелось бы знать, отчего и для чего она?

Не превращаются ли наши уши в ослиные, когда мы готовы без разбора и без возражения потреблять то, что нам предлагают, не спрашивая, зачем это делается? Наша безответность (толерантность, – фу, какое противное слово-то) становится синонимом безответственности и бездействия.

У Мидаса, наверное, были свои, на его взгляд, веские причины для того, чтобы отречься от светлых звуков Аполлона и предпочесть им дикость и звериное начало Пана. Но именно за это он и был награждён таким сомнительным подарком.

А какие подарки ждут нас?

Постскриптум

В размышлениях немного проку,

Слово в дело вылить не спешим.

Мифы не бывают нам уроком,

Хоть играют струнами души.

Прометей

Автор Ирина Веди

Слепящим бликом вспыхнуло солнце, зацепившись за вершину гор Колхиды. Оно словно медлило, продлевая короткий сон Прометея. Наступало очередное утро, одно из тысяч подобных в жизни бессмертного титана. Почувствовав обжигающее тепло металла на прикованных к скале запястьях, Прометей медленно поднял голову, опущенную на грудь. Просыпаться не хотелось. Какое-то сладостное и одновременно тревожное чувство поселилось в душе. Всему виною сон, обрывки которого волновали и ускользали, не желая выстраиваться в четкую картинку. Прометей вгляделся вдаль, пытаясь вспомнить детали сновидения. Но кроме неясного образа, больше ничего не всплывало в памяти. Зато на горизонте появился силуэт птицы. Размах гигантских крыльев не оставлял сомнений - это Эфон. Орёл спешил на свой кровавый пир. "Такова воля богов", - любил повторять он, не то оправдываясь, не то утверждая свое право на истязание. "Такова воля одного бога - Зевса", - мысленно возражал ему Прометей. Спорить с Эфоном было бессмысленно. Время ещё не пришло.

- Ну что, провидец Прометей, узрел ты за ночь как спастись? Я вижу ты опять на месте. Твой друг Гефест надёжные сковал браслеты. А может, Прометей, ты потерял свой дар предвиденья? Не надо ль пифию позвать на помощь? - орел издал довольный клёкот, переминаясь с ноги на ногу легко. И дребежащий смех разнёсся над долиной. - Нет, Эфон. Мой дар при мне. Я терпеливо жду. - Чего, титан? - Орёл застыл, склонивши голову на бок, в глаза герою глядя неотступно. - Я людям дал огонь. То лишь начало. Их счёту научу и ремеслу, искусству, звёздам научу внимать. Впрягу быка в ярмо, чтоб им облегчить труд. Всего не перечесть. Всё это будет. В ответ Орёл кивнул, внимая речи Прометея. - Я поделюсь секретом врачеванья, чтоб жизнь продлить и победить болезни. Узнают люди силу заповедных трав. Ты знаешь, лекарь я отменный. Орёл нетерпеливо подошёл поближе. - Так вот, мучитель мой Эфон. Я жду, когда же желчь проникнет в печень, изрядно горечью её испортив. И неизвестно, чьи же муки будут горше, - закончил, рассмеявшись Прометей. - Ах, дерзкий! – взъярился в миг Эфон-палач, и яростно вцепился в бок героя, чтоб печень выклевать за день.

Смех захлебнулся криком боли. Орёл же начал свой ритуал кровавый. Следил за солнцем Прометей, как плавно движется оно по небу. Силен титан был, как и прежде, и мышцы бугрились под бронзовой кожей, но лоб покрывала испарина муки. - Не хочешь покаяться, славный герой? Иль Зевсу окажешь услугу? – прервавшись, Эфон вопрошал. Но нет, Прометей головой покачал. Орёл, проявляя сочувствие будто: - Зря так ты! Зевс ждёт, готов сделать тебе послабленье. Но Прометей всё молчал, закрывая глаза. И лишь когда ветер повеял прохладой, наевшись, Орел улетел. В этот раз на доклад торопился он к Зевсу.

Верховный Громовержец в белом хитоне, расшитом золотом молний и стрел, в изящной короне на хмуром челе, устало восседал на троне. Огромный зал дворца, что на Олимпе, сиял небесной красотой. Но в нетерпении Зевс кулаком постукивал по каменному подлокотнику с резьбой. Орёл, влетев в окно, спикировал пред Зевсом на пол. Расправив крылья, важно поклонился. Но Олимпиец лишь махнул рукой, не надо церемоний. - Что Прометей? Готов пророчество открыть? Мне Пифия помочь не в силах. Не видит она дальше Прометея. Ему открыта тайна одному... - А он молчит, мой повелитель. Терпит и молчит. - Титана болью не сломить. Он воин и бунтарь. Изменим тактику, Эфон. Отправим Прометею дар, - Зевс улыбнулся, - и дар такой, чтобы не смог он отказаться. Гефеста позови.

Услышав зов, Гефест вздохнул. Общенье с Зевсом не сулило счастья. Вот в прошлый раз по высшему приказу пришлось к скале титана приковать. Хоть Прометей и виноват, огонь похитив, но тяжко на душе. «Что в этот раз придумал Громовержец? А может снять прикажет кандалы? Но нет...Ведь Прометей сказал «ты цепи дал, а снимет их другой...» В раздумьях Гефест поднялся по ступеням во дворец. «Уж лучше б в кузнице оставаться, ковать металл, раздуть огонь в горниле…» Глаза же Зевса вспыхнули весельем. «Не к добру...» - мелькнула мысль. - Решил Я скрасить наказанье Прометея. Избавить нашего титана от тоски, от одиночества. Ты друг ему и знаешь его вкусы. Так вот, - продолжил отсмеявшись Зевс, - раз Прометею люди ближе, чем свобода, из глины и воды ты слепишь женщину. А то все люди на земле богам подобны - все мужчины. - Да я ж кузнец, -Гефест развел руками удручённо. - Ты творец! Художник! Создай же женщину по образу богинь. А с остальным мы после разберёмся. Да, имя будет ей Пандора.

Гефест трудился, потеряв счёт дням. Всё недоволен был он результатом. Но не дождавшись, нетерпеливый Зевс опять призвал Гефеста. - Наутро жду тебя с Пандорой. Довольно шлифовать творение. Ведь нет предела совершенству, - воскликнул Зевс. - Хоть Прометея пожалей. Твой друг уже заждался.

С рассветом боги в тронном зале собрались. Гефест, волнуясь, снял покров со статуи Пандоры. - Она прекрасна, - сказала Афродита, любви богиня, и взмахнув рукой над головой Пандоры, ее в миг наградила красотой. - Она умна, изобретательна, - лукаво усмехнулся бог торговли, счастливого случая и красноречия Гермес, - пусть речь ее услышит каждый и в сердце сохранит своём. Гермес приблизился к Пандоре и возложил ей руку на чело: - Пусть сновиденья ей подсказкой будут, - добавил тихо он. И Каждый из присутствующих богов, богинь Пандору одарил тем, что считал наградой самой ценной. Вот очередь дошла и до Афины: - Пусть мудрой будет женщиной Пандора. Но мудрость - не замена красоты. На статую набросила Афина серебренную тунику и, возложив на голову Пандоры золотой венец, вдохнула душу в дивное творенье. Пандора ожила. - Ступай же в мир людей, всём одаренная Пандора, - провозгласил довольный Зевс.

Вновь снился Прометею странный сон. Но в этот раз он ясно видел ту, что раньше ускользала. В подлунном мире изменился расклад сил, предвестник скорых перемен. Встревоженно вгляделся Прометей в далекий горизонт. Нет, не пугал его Эфон, несущий боль, страдание. Титан вестей ждал. Вот вдали Орёл уж показался, несущий деву на спине. Чем ближе приближался он, тем явственнее становились черты ее лица. И Прометей теперь не сомневался, что именно ее он видел в своих снах. Теперь же наяву она предстала. - Смотри же, Прометей, как щедр наш повелитель! Зевс дар тебе прислал, чтоб не скучал ночами, - пророкотал довольный выдумкой Эфон. - Как звать тебя? - казалось, Прометей не слышит насмешливых речей орла. - Пандора, - тихо молвила она, чуть ближе подойдя к титану. - Ну вот и славно, - Эфон вмешался, - твое, Пандора, время не пришло. В сторонке сядь, я буду делать свое дело... Кровавой пеленой подернулись глаза орла, и он вцепился в Прометея. Пандора в ужасе лицо руками заслонила. Хоть Прометей старался крик сдержать, но стоны его слышала Пандора. Смешался страх с любовью, забилось сердце чаще. Не в силах слышать стоны боли, Пандора отогнать мучителя решилась. Подняв с земли лежащий камень, бросила в Орла. Тот прекратил на миг клевать бок Прометея и повернул к Пандоре окровавленный свой клюв, готовясь дать отпор. - Не смей, Эфон! - раздался голос Прометея. - Ее не тронь, и Зевса не гневи... Лети же к Громовержцу и скажи, что я хочу пророчество открыть...

Лишь тень орла мелькнула над горами, Пандора подбежала к Прометею. - Не плачь, Пандора, так должно случиться. Доверься мне! Словам не верь, но верь поступкам. Я за тобой приду. Их разговор прервал сам Зевс, явившись спешно. Уж видно стало невтерпеж жениться, но внешне олимпиец был спокоен. - Что хочешь мне сказать, провидец Прометей? Я вижу мой подарок тебе пришелся кстати? - Нет, Зевс! Дары твои мне не нужны. Отдай Пандору в жены брату. Эпиметей хоть не далек умом, но добрый малый. Отправь Пандору, пусть сыграют свадьбу, а после мы с тобой поговорим. - Глупец! - воскликнул Зевс, - ты понимаешь, что твои продлятся муки? Ну, будь по-твоему. Махнув рукою в раздраженье, Зевс исчез. Исчезла вместе с ним Пандора. А Прометей же горестно вздохнул.

Меж тем, и Зевс был озадачен. Всё пошло не так. У трона крылья распростер Эфон, пытаясь вновь поймать взгляд Зевса. - Прометей зачем-то хочет выдать Пандору за Эпиметея, хотя Пандора нравится ему. Я это ясно вижу, сам влюблен, - промолвил Зевс. - Что ж, будет так. Так даже лучше! К телесным мукам ревность приплетем! Пусть пострадает и душа "героя". Орёл кивнул, подобострастно. - И вот ещё что я придумал, - улыбнулся Олимпиец, - Я Прометею отомщу и накажу людей, которых он так любит. Пусть видит, что его страдания напрасны, и люди проклянут его, узрев какой ценой они заплатят за его огонь и пищу. Готовьте ж пир, пусть обручится Эпиметей с Пандорой!

На свадьбе молодым желали счастья. Пандора слушала рассеянно чужие речи. Лишь обещанье Прометея согревало сердце. Эпиметей был молчалив, хоть дева нравилась ему, но страх туманил разум. Не смел ослушаться богов, боялся, что его постигнет участь брата. Титаны не в чести у олимпийцев. В разгаре пира Зевс поднялся. В миг прекратился шум и смех. А Зевс с улыбкой произнес: - Пандора, хочу вручить тебе ларец с печатью. Ты его храни, не открывая. Любуйся издали, пусть украшает дом. Печати не срывай, то тайна. - И ящичек ей передал. Почувствовала в миг Пандора как ноша тяжела. Чужая тайна стала тяжким грузом. Но виду в том не подала, а приняла подарок благодарно. «Пускай свершится, то, что должно быть», - как отголосок Прометея слов, мелькнула мысль.

Бессмертные не наблюдают дней. И для Пандоры жизнь текла неспешно. Подарок Зевса не давал покоя. Зачем он дан? И надо ли хранить? А может надо поступить иначе? Ответов не найдя, решила ящик вскрыть. «Свершится то...» Сломав печать, Пандора сундучок открыла. Как вихрь взвились со свистом, с воем, стоном несчастья, беды, горе и нужда. И защемило сердце, и душа заныла, прошелестело тихое «судьба»... Перехватило горло криком, как безнадежна жизнь, безрадостна она. «Ах, неужели это всё? И больше ничего не изменить?» - с тоской во взгляде Пандоре заглянула внутрь ларца. И лёгкий ветерок коснулся вдруг волос, со дна, как птичка выпорхнула в мир надежда. Богиня Элпис дар тайком вложила в сундучок, желая людям участь облегчить. Пандора улыбнулась, стало легче.

Прикованный к скале и Прометей воспрянул духом. Он полной грудью вздохнул, прикрикнул на орла, терзающего тело: - Прочь, низко падший! Зови с Олимпа Громовержца! Эфон от неожиданности в сторону отпрыгнул. Давненько Прометей не выражал протеста. Сорвался со скалы Орёл, чтоб в тот же миг подняться над Колхидой. Явился снова Зевс, спокойный с виду и надменный. - Я слушаю, что скажешь, Прометей? Ты верно знаешь, замужем Пандора и очень счастлива, как люди говорят, - он засмеялся, глядя на титана. Но тот спокойно слушал, хоть в душе вскипала ярость. - А люди, бедные, теперь живут в страданьях, пришли к ним голод, нищета, болезни... Да всё пустое! Ты ж, Провидец, знаешь. Ну, говори, зачем позвал? - Зевс затаил дыхание, тем выдав нетерпенье. - Я слушаю... - Сначала обещай, что ты позволишь появиться здесь Гераклу. Довольно я страдал, пора оковам пасть. - Пути мои неисповедимы, - попытку сделал Зевс оставить всё как есть. - Зевс, от тебя не надобен маршрут, - снисходительно титан вдруг улыбнулся, - лишь дозволенье, чтоб пророчество свершилось. Геракл сам придет, его ведут победы. Пообещай! - Я обещаю. Слово! Теперь скажи, кого нельзя мне в жены брать? - Зевс посмотрел в упор на Прометея. - Фетиду. Она, богиня моря, и сын ее во многом превзойдет отца, - спокойным голосом ответил Прометей. - Фетида... Жаль, она красива… Ну, что ж, пусть выйдет замуж за Пелея. Свой трон обезопасить должен Я. - Зевс вскинул голову, расправил плечи, смирившись с принятым решением. - Ответь мне, Прометей, ты ж полюбил Пандору. Эфон мне доложил, что ночи ты не спишь, вздыхаешь утром тяжко. Зачем ее ты от себя отправил? - впервые в глазах у Зевса застыло любопытство. - Она же женщина, и в общем - человек. Тебе же люди всех дороже, ты жизни часть отдал за них. Зачем?!! Но Прометей с ответом не спешил. Он долго будто вдаль смотрел, ища внутри подсказки. - Да, Зевс, - промолвил наконец титан, - я полюбил Пандору. Задолго до того, как на скале узрел. Но оказалось, что свои мученья я не могу с любимой разделить. Ее страданья видеть вдвое горше, чем боль свою превозмогать. Я защитил Пандору, как умел. А дальше... Всё я ясно вижу. Сдержу я слово, что любимой дал…Что до тебя? Пройдут тысячелетия, и нас рассудят люди. Тебя запомнят, Зевс, гневливым громовержцем, что молнии, вспылив, кидает без разбора. А мой огонь с людьми прибудет вечно. И вечно будут помнить Прометея, что в душах свет зажег и научил свободе.

Дедал

Автор Вячеслав Савельев

Дедал чинил замок, который никак не хотел закрываться. Он знал такие случаи, когда устройство всеми силами сопротивляется правильной работе, но понимал, что спешить нельзя и ненужно пытаться надавить силой, ведь это никогда не приводит к хорошему. Дедал был опытным матером и действовал осторожно.

Он разбирал замок неспеша, выкладывал его части на ткань, чтобы ничего не перепутать. Кроме того, потеря даже самой мелкой детали добавит ненужных проблем. Пружина оказалась целой, зубцы — стёртыми, но ещё пригодными. Ему часто хотелось в процессе работы усовершенствовать устройство и в уме появлялся рой идей, от которых приятно гудела голова. Но он усилием воли останавливал себя, ведь мастер ценил надежность конструкции и старался сосредоточится над главным, хотя воображение рисовало новые горизонты возможностей. Лишь когда работа была закончена, Дедал позволил себе расслабиться.

Хозяин замка всё это время стоял рядом и с интересом наблюдал. Он взял ключ, попробовал повернуть, после этого взглянул на Дедала и, помедлив, спросил:

— Ты… тот самый?

Дедал не стал отвечать, молча кивнул. Его давно уже стали раздражать уточнения. Слова вроде «тот самый» всегда вели к одним и тем же историям, в которых было много придуманного и слишком мало того, что действительно произошло. Предпочитал, чтобы его знали по тому, что работает, а не по тому, что однажды не сработало.

Когда клиент ушёл, в мастерской снова стало тихо. Солнечный свет нагрел металл, лежащий на столе, разогрел масло, которым были смазаны механизмы, и оно начало распространять в воздухе слабый, но знакомым запахом. Дедал машинально сдвинул ткань, прикрывая детали. Запах, напоминающий запах воска, задержался в воздухе, и вместе с ним всплыло ощущение жаркого утра, в котором всё сначала шло правильно

***

Запах воска был густым и заполнил все вокруг, воска было много, как, впрочем, и перьев, заранее подготовленных к новой, гениальной задумке мастера. Икар тогда сидел рядом и старался не мешать. Он уже понял, что лучше всего помогать молча, подавать то, что просят, и не трогать то, к чему отец еще не прикасался. Он смотрел, как отец раскладывает перья, подбирая их по длине и жёсткости, и иногда что-то тихо спрашивал.

— Мы правда сможем отсюда улететь? — задал он вопрос, не поднимая глаз.

Дедал не сразу ответил. Он проверял прочность конструкции, но вопрос не мешал работе, а потому не требовал немедленного ответа.

— Сможем, — сказал он наконец. — Если всё сделать правильно.

Икар кивнул. Он принимал такие ответы без возражений. С детства он знал, что «правильно» у отца означало не удачу, а расчёт. Некоторое время они работали молча. Потом Икар снова заговорил — осторожно, подбирая слова, как будто они могли разрушить задумку отца.

— А это… — он указал на крылья. — Это ведь не просто механизм?

— Просто механизм, — сказал Дедал. — Ничего больше.

Икар задумался. Он смотрел на перья дольше, чем требовалось.

— А человек может… — он замолчал, потом всё же продолжил: — Может ли он стать ближе к богам, если научится управлять этим?

Дедал оторвался от работы и уставился на сына.

— Боги тут ни при чём, — наконец сказал он. — Наша цель – не приблизиться к богам. Мы просто используем то, что у нас есть, чтобы решить свою проблему.

— Но они ведь летают, — тихо сказал Икар.

— Летают, да. Ну и что? — ответил Дедал и снова взялся за крыло. — Тебе это важно?

Икар замолчал. Он принял ответ, как принимал всё от отца. В его молчании осталось что-то затаенное, и Дедал это почувствовал, хотя никак не отреагировал. Он знал, что не на каждый вопрос можно ответить так, чтобы его больше не задавали. В то же время боялся грубостью ответа обидеть сына, который просто любил мечтать. Страстью Икара было придумывать истории и воплощать их с помощью деревянных фигурок, которые когда-то сделал ему отец. Фигурки были мастерски вырезаны из крепкого дерева, с помощью специальных шарниров у них двигались в разные стороны руки и ноги. Мальчик часами возился с любыми игрушками, придавая им различные позы и сопровождая все действо жарким шёпотом.

Дедал мог бы сказать сыну больше. Мог бы объяснить, что полёт — это не божественная сила, что воздух не возносит, а просто держит. Но Дедал промолчал. Не потому, что не знал слов, а потому, что слова редко удерживают там, где начинает работать воображение. А может, он просто слишком любил сына, чтобы мешать ему мечтать.

Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего. Усилил крепления. Проверил шов ещё раз. Добавил слой воска там, где считал нужным. Он решил, если конструкция будет надёжной, вопрос потеряет остроту сам собой. Вещи, которые работают, внушают доверие — и отвлекают от лишних мыслей.

Икар наблюдал молча, просто смотрел, как из разрозненных деталей появляется нечто цельное, и принимал это как ответ. Дедал видел это краем глаза и счёл достаточным. Он привык иметь дело с механизмами и верил, что правильно собранная вещь способна доказать больше, чем слова.

Тогда ему казалось, что все идет правильно.

***

Дедал неловко дернул рукой, как будто хотел словить солнечного зайчика. Запах воска исчез, растворившись в сыром воздухе мастерской, и вместе с ним ушло ощущение жара. Дедал стоял, опираясь ладонями о край верстака, и смотрел на инструменты, аккуратно разложенные перед ним, будто проверял, на месте ли окружающая его действительность.

В своей жизни он имел некие незыблемые принципы – всегда старался отвечать делом. Если что-то требовало объяснений, он предпочитал сделать так, чтобы объяснения не понадобились. Это работало с механизмами, с заказчиками, с учениками. Почти всегда. вещи либо работали, либо ломались — и тогда становилось ясно, где была ошибка. Это и служило ответом. Очень часто он давал ученику возможность сломать изделие, чтобы выводы стали точнее любых слов. А вот с людьми ему было всегда сложнее, ведь они могли сломаться даже там, где конструкция казалась верной.

Дедал вытер руки о ткань и убрал инструменты. Мир вокруг снова стал упорядоченным и понятным. И всё же где-то в душе оставалось ощущение пустоты — той самой, которую не может заполнить ни работа, ни уверенность в своем мастерстве.

За дверью послышались шаги, и в мастерскую заглянул мальчишка — ученик, которого к нему иногда присылали «научиться ремеслу». Мальчишка держался слишком уверенно, для человека, который ещё не успел сделать ничего путного. В руках у него была деревянная шкатулка.

— Я сделал это сам, — сказал он и поставил коробку на стол. — Работает. Стоит нажать на рычажок, как крышка откроется

Дедал распахнул крышку и молча осмотрел устройство. Оно было весьма ловко собрано. Крышка откидывалась со звонким щелчком.

— Здесь слишком слабый узел, — сказал он.

— Зато работает от малейшего прикосновения, — быстро ответил мальчишка. — Я пробовал. И крышка держится.

Дедал кивнул и ничего не возразил. Он взял со стола полоску металла, вырезал её по размеру и молча укрепил слабое место. Работа заняла меньше минуты. Когда он вернул коробку, устройство стало тяжелее и выглядело менее изящно.

— Теперь будет работать долго, — сказал он.

Мальчишка посмотрел на коробку с сомнением.

— Но это уже не так… — он замолчал, подбирая слово.

— Не так красиво, — подсказал Дедал. — Зато не подведёт и не развалится.

Ученик ушёл, понурив голову. Дедал остался один и некоторое время смотрел на пустой стол. Он знал, что люди с уважением относятся к вещи, когда понимают, что она стала прочнее, хоть и потеряла легкость. Когда-то он сам считал это справедливым обменом. Но с возрастом стал чувствовать, что не все готовы платить такую цену. Он взял инструмент, который показался слишком тяжелым и непослушным, и тут вновь накатила волна воспоминаний.

***

Икар больше не спрашивал. Сын работал рядом, молча, с сосредоточенностью, которая раньше ему была не свойственна. Он не ждал объяснений и не заглядывал отцу в лицо, проверяя, правильно ли понял. Он смотрел на крылья так, будто они уже стали готовым решением. Все чаще играясь со своими фигурками, он раскидывал их руки в стороны и плавными движениями выводил кружева над головой.

Когда Дедал отвернулся, Икар примерил крепление крыльев сам, проверил, как ремни ложатся на плечо, как перо слушается движения. Дедал заметил это краем глаза, но ничего не сказал. Он отметил про себя, что всё сделано верно, и этого оказалось достаточно.

Позже Икар поднялся на камень у выхода и расправил крылья, не оглядываясь. Он проверил равновесие, шагнул назад, потом вперёд — как человек, который не пробует, а репетирует. В его движениях не было торопливости. Напротив, в них появилась уверенность, и именно она насторожила Дедала сильнее всего.

— Не сейчас, — сказал он.

Икар остановился, но не обернулся.

— Я просто смотрю, — ответил он и опустил крылья.

Дедал кивнул. Он подошёл ближе, подтянул ремень привычным и точным движением. Руки сделали своё дело, и это снова показалось ему важнее слов. Икар стоял спокойно, позволяя поправлять крепления, и в этом спокойствии уже не было ожидания. Он вел себя так, будто решение принято и осталось лишь дождаться подходящего момента. Дедал про себя поразился смелости мальчишки и приятное чувство гордости за сына мягко коснулось его сердца.

Тогда Дедал подумал, что всё идёт как должно. Конструкция была надёжной, а расчёт — верным. Позже Дедал вспомнит не слова и не жесты, а именно это спокойствие и отсутствие вопросов. Раньше Икар сомневался вслух, его сомнения можно было поправить — как перекосившийся шов или плохо подогнанный ремень. Теперь сомнение ушло и перестало мешать.

Дедал всегда считал, что молчание — признак понимания. В мастерской правила таковы: если ученик не спрашивает, значит, разобрался. Если механизм не скрипит, значит, всё собрано верно. Он привык доверять этому. Мир вещей редко наказывает за ошибку сразу.

Он мог бы остановиться. Мог бы спросить, о чём Икар думает, когда смотрит на крылья так, будто они уже подняли его в воздух. Мог бы сказать больше, чем требовала простая и четкая инструкция. Но Дедал не умел говорить о том, чего не может произойти. Он умел только устранять ошибки устройства и усиливать слабые места.

Поэтому он выбрал привычный способ — довести работу до конца. Сделать конструкцию надёжной. Повторить все расчёты. Он решил - если вещь выдержит, выдержит и человек. И это был не жест безразличия, а профессиональная вера.

— Если приблизиться к морю на слишком близкое расстояние, то вода намочит перья и утяжелит их. С другой стороны, если лететь слишком близко к солнцу, то оно расплавит воск, и крылья будут уничтожены., — он произнес длинную, но очень точную и выверенную фразу и замолчал.

Тогда Дедал ещё не думал, что скупость слов – это ошибка, которая опустошит его душу и уничтожит смысл существования. Он считал это отличным методом научить главному.

Икар махнул крылом, пробуя его прочность, и теплый воздух обдал отца приятной свежестью солнечного дня.

***

Порыв теплого воздуха приоткрыл створку окна и вырвал Дедала из воспоминаний. Но вместо облегчения этот порыв навалил на душу свинцовую тяжесть уныния. В груди стало холодно, плечи сжала безысходная тоска. В такие моменты на его лице блуждала глупая улыбкой, которой он будто старался замаскировать свою растерянность. Дедал совершил в своей жизни немало ошибок, многие из которых искупил своим талантом, но лишь одна по-настоящему не давала ему покоя.

Дедал подошёл к окну и распахнул его настежь. Воздух снаружи был тёплым и сухим, таким, каким он бывает перед полуднем. Солнце стояло высоко и светило прямо в мастерскую, через высокое окно. Дедал прищурился, заслонив глаза ладонью, и некоторое время просто смотрел, позволяя свету слепить глаза.

Сначала ему показалось, что отблеск, который он увидел — это игра света на стекле. Но затем он увидел движение. Высоко, там, где взгляд обычно не задерживается, кто-то махал рукой. Дедал прищурился, присмотрелся, угадывая знакомый силуэт. Икар улыбался. Не широко и не радостно — скорее смущённо, как человек, который понимает, что неправ, но не жалеет о сделанном. Он что-то сказал, но слов было не разобрать. Тогда он поднял руку ещё раз, склонил голову и приложил ладонь к груди жестом, не нуждающимся в переводе.

Дедал не ответил. Он просто смотрел, не отводя глаз, пока свет не стал слишком ярким и образ не растворился в нём без остатка. Потом медленно закрыл окно.

Он вернулся к столу и продолжил работу. Солнце больше не мешало, а инструмент теперь безупречно слушался рук.

Три круга времени

Автор Алина Арчибасова

Я человек, я посредине мира,

За мною мириады инфузорий,

Передо мною мириады звёзд.

Я между ними лёг во весь свой рост —

Два берега связующее море,

Два космоса соединивший мост.

Арсений Тарковский

Мать вставала ещё до рассвета.

Ойя всегда просыпалась от звука камня о камень — глухого, монотонного. Мать растирала кукурузные зёрна на метате, и чуть желтоватая мука медленно собиралась в тёплую, мягкую горку. Огонь в очаге дышал ровно, как живой, и от него пахло дымом и чем-то сладким, почти незаметным.

Мать пекла лепёшки — тонкие, с тёмными пятнами по краям, — и складывала их в корзину, выстланную листьями. В маленьком глиняном кувшине, как всегда, был густой соус из перца и тыквенных семян. Бобы, приправленные травами, остывали рядом, а на самое дно корзины мать прятала ломтики папайи, посыпанные молотым какао — чтобы побаловать отца.

Дети выходили из домов, когда солнце поднималось высоко, так что тень от большого кипариса становилась маленькой, как сама Ойя, вздумай она лечь рядом.

Ойя шла вместе с другими — с корзиной в руках, от которой пахло лепёшками, перцем и совсем чуть-чуть какао. Девочка пристроилась рядом с Пати — с подругой всегда веселее идти, и путь кажется в два раза короче. Пати весело толкнула Ойю — она тоже любила поболтать с подругой.

Они хорошо знали дорогу: от посёлка майя через лес, потом немного по берегу, вдоль валунов, потом повернуть и дальше идти прямо — к пирамиде. Там, в её тени, воздух становился прохладнее. И пусть тень тоже была короткой по сравнению с пирамидой, но она всё равно была такой большой, что все работники и дети спокойно рассаживались на прохладные каменные ступени у подножия.

В обеденное время работники выходили наружу. Тем, у кого не было детей, еду приносили по очереди. Старому Льяму сегодня корзинку принесла Тая, и Ойя порадовалась — Льям был добрым и ещё очень даже крепким и обязательно придёт помогать Тайке и её семье.

Эйв нашёл Ойю взглядом сразу.

— Сегодня особенно хорошо пахнет, — сказал он, улыбаясь, и отломил кусок лепёшки. — Скажи матери, что она делает меня сильнее, чем камень.

Ойя улыбнулась в ответ.

Во время еды Эйв снял с шеи мерную ленту — тонкий шнур, тёплый от его кожи, — и набросил на плечо, чтобы не мешала. Он ел молча, задумчиво поливая лепёшки соусом, а потом встал и пошёл вместе с остальными мужчинами обратно, к ступеням.

Тень пирамиды медленно сдвинулась.

Ойя начала собирать корзину и увидела ленту. Она лежала рядом, почти незаметная в пыли на каменной плите. Девочка подняла её, провела пальцами по мягкому волокну и оглянулась. Эйв уже был далеко, в толпе, которая втягивалась внутрь пирамиды.

Она вздохнула, собрала корзину и пошла ко входу.

Высший стоял там один.

Он был больше всех, кого она знала. Светлая кожа казалась почти прозрачной на солнце, вытянутый череп тускло блестел. Его глаза были очень светлыми, и Ойе показалось, что в них отражается не небо, а что-то ещё более далёкое.

— Я… — еле слышно сказала она и показала ленту. — Мой отец забыл.

Высший посмотрел на шнур, потом на неё. На его запястье что-то тихо вспыхнуло и погасло.

— Тебе придётся самой отнести ему инструмент, — голос был спокойный и даже добрый. — Я не могу отлучиться от входа, чтобы отнести его. Я дам тебе браслет — он покажет тебе дорогу и туда, и обратно.

Высший улыбнулся девочке и присел на корточки.

— Давай я покажу, как этим пользоваться. Вот смотри: из браслета выходит свет, и его лучик будет показывать тебе, куда надо идти. Отдашь ленту своему папе — и сразу назад, хорошо?

Страж улыбнулся Ойе и надел ей браслет на руку. Тот был холодным, гладким и тяжёлым, без узоров — как кусочек ночи, на котором звёздочками сверкали небольшие камни. Он был великоват для тонкой детской ручонки, и Ойя аккуратно придержала его второй рукой.

— Иди, — сказал он. — Не сходи с дороги.

Ойя поставила корзинку в сторонку и шагнула под каменный свод.

Камень под ногами был холоднее, чем должен быть днём.

Тьма не была полной — она светилась мягко, как если бы ночь умела дышать.

Воздух изменился сразу. Он стал прохладным и плотным, как в самой глубокой тени, и пах мокрым камнем, пылью и чем-то ещё — тонким, едва уловимым, как запах грозы до того, как она приходит. Привычные звуки остались снаружи, будто их отрезали ножом. Внутри были только шаги, далёкие удары и низкий гул, который шёл не от стен, а будто из-под земли.

Ойя сжала в пальцах мерную ленту. Она была тёплой и напоминала о папе и о том, что Ойя пришла сюда по делу.

Свет от браслета лёг на пол длинной, узкой полосой, как светлая нить, протянутая вперёд.

Ойя шла, стараясь идти красиво — так, чтобы, если вдруг кто-то смотрит, подумали: она здесь не случайно. Она представляла, как вечером будет сидеть с Пати и Тоем у огня и говорить: «А я сегодня была внутри», — и как Пати обязательно перестанет жевать и вытаращит глаза, а Той не поверит.

Луч повернул налево — Ойя удивилась: она раньше никогда не видела, чтобы свет мог так изгибаться. За поворотом камень стал светлее, а луч как будто рванулся вперёд и замер у ног Эйва.

Эйв стоял с другими мужчинами и держал в руках камень, похожий на половину луны. Ойя подбежала к отцу.

— Папа, — позвала она.

Он обернулся. На лице сначала показалось удивление, потом что-то, похожее на испуг.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он слишком быстро.

Ойя протянула ему мерную ленту.

— Ты забыл.

Эйв взял шнур, привычно повесил на шею, провёл по нему ладонью.

— Тебя пустили? — тихо спросил он.

— Страж. Он совсем не сердился, — сказала Ойя поспешно. — Он даже показал, как работает браслет. Смотри.

Она подняла руку, и свет послушно вытянулся по камню, указывая назад.

Эйв выдохнул. Он наклонился и обнял её — крепко, так, что у Ойи на мгновение пропал воздух.

— Больше так не делай, — сказал он, но голос у него был мягкий.

— Я уже всё сделала, — ответила она важно.

Она развернулась и пошла обратно, следуя за лучом.

Шла легко, почти вприпрыжку, потому что внутри у неё всё было тёплым и большим. Она была внутри пирамиды. Её впустили! Единственную из детей майя!

Замечтавшись, она начала размахивать руками. На повороте браслет соскользнул. Девочка испуганно вскрикнула — но, кажется, никого рядом не было.

Браслет упал на камень тихо, будто на землю, издав мягкий «бум», а не громкий «бах».

Луч исчез.

Стены больше не были просто стенами. По ним тянулись узоры — тонкие, переплетающиеся линии, будто кто-то нарисовал их светом. В пересечениях линий мерцали камни, похожие на те, что сверкали в браслете, только крупнее и ярче. Они светились изнутри, и от их света коридор казался глубже, чем был на самом деле.

Ойя коснулась стены.

Камень был тёплым — не как солнце и не как огонь, а как человеческая рука.

Она задержала дыхание.

Узоры засветились ярче, и ей показалось, что стена на мгновение стала не стеной, а густой тенью, сквозь которую можно пройти, если не испугаться.

Ойя выдохнула и прижала к стене всю ладошку.

В глубине узоров что-то дрогнуло, и свет в камнях ответил ей — слабым, живым откликом. Рука провалилась внутрь стены.

Ойя отдёрнула руку, надела браслет и побежала.

***

Вечером в поселении зажигали большой огонь.

Его разводили в центре, там, где земля была вытоптана до твёрдости камня. Первую ветку клал вождь — молча, чтобы день ушёл без спора. Вторую — старый Льям, чтобы ночь пришла с памятью. Потом огонь принимал всё остальное.

Дым поднимался вверх и распадался под кронами деревьев, и в воздухе смешивались запахи кукурузы, бобов, рыбы и влажной земли.

Люди садились кругом.

Старый Льям сидел ближе всех к пламени, протягивая к нему ладони.

— В этом году дожди запаздывают, — говорил он. — Земля станет жёсткой, как спина черепахи.

Вождь кивал, слушая.

— Зато высшие платят хорошо, — сказал отец Пати. — За камень и за время. Мои руки ещё помнят, как мы строили только для себя.

Мать Ойи передала по кругу глиняную чашу с какао. Каждый делал глоток и возвращал её соседу, и пар от горячего напитка поднимался вверх, как тонкий, медленный дым.

— Земля сегодня была тяжёлой, — сказал Той, положив ладонь на колено. — Она не хотела отдавать воду.

Вождь кивнул.

— Тогда завтра мы будем лёгкими, — ответил он. — Не возьмём у неё больше, чем нужно.

Отец Пати заговорил о стройке:

— Высшие платят честно. Камень слушается их, как будто знает их руки.

Дядя Тоя усмехнулся.

— Зато они сами нас не слушают. Смотрят — и будто мимо.

Эйв молчал. Он смотрел не на огонь, а туда, где за тенью деревьев темнела пирамида.

— Стены растут быстро, — сказал он наконец. — Быстрее, чем дни.

В круге на мгновение стало тише.

Дети перешёптывались у края света, толкали друг друга локтями, делили лепёшки на неровные куски.

Ойя дождалась, пока глиняная чаша дойдёт до неё, сделала глоток и сказала:

— Я сегодня была внутри пирамиды.

Пати повернулась к ней первой.

— Внутри? — переспросила она. — По-настоящему?

Той усмехнулся.

— Там просто камень, — сказал он. — Мой дядя работает там. Он говорит, что внутри только пыль и шум, ничего интересного.

— А вот и нет, — сказала Ойя. — Там есть узоры. И камни, которые светятся. И стены тёплые, как руки.

Той покачал головой.

— Камень не бывает тёплым, если в нём нет солнца, — сказал он.

Отец Пати подбросил ветку в огонь. Искры взлетели и исчезли в темноте.

— Дети видят то, что хотят увидеть, — сказал он спокойно. — Их выдумки украшают нашу жизнь.

Пати посмотрела на Ойю с сомнением и жалостью.

— Ты опять придумываешь, — сказала она тихо, чтобы не обидеть.

Ойя оглядела круг.

Лица старейшин были освещены огнём — спокойные, изрезанные морщинами, как кора старого кипариса. Их слова были камнями, которые никуда не сдвинуть.

А её слова были ветром.

Девочка встала, пока чаша не вернулась к ней, и отошла от круга — в ту часть темноты, где огонь уже не показывал дорогу.

Шум голосов сомкнулся за её спиной.

Ойя пошла к реке — туда, где камни холодные и молчаливые. И где её ждал тот, для кого её слова имели значение.

***

Мафф сидел на большом плоском камне и чертил палкой по влажному песку. Линии получались ровными, будто он знал, куда они должны прийти, ещё до того, как начинал рисунок.

Мафф был похож на стражей — все высшие похожи друг на друга, но одновременно не был похож ни на кого на свете. Он был особенный, самый лучший и добрый.

Он был выше Ойи и её друзей, но ниже взрослых высших, будто ещё не дотянулся до их роста и их спокойствия. Его кожа была светлой, почти прозрачной на солнце, и под ней проступали тонкие тени вен, как если бы в нём самом текла не только кровь, но и свет.

Череп у него был вытянутый, но в этом не было той неподвижной чужеродности, которая пугала в стражах. Мафф всё время двигался — наклонял голову, щурился, улыбался уголком рта, будто мир вокруг был для него не задачей, а загадкой.

Волосы он не брил. Они были светлыми, почти белыми, и падали на лоб мягкими прядями. Когда он смеялся или бежал, они разлетались, и тогда он становился похож не на высшего, а на обычного мальчишку, который просто оказался не в том мире.

Его браслеты — на запястьях и на щиколотках — были меньше и проще, чем у взрослых. Камни в них светились тише, как будто ещё учились быть сильными.

Мафф часто сидел, поджав ноги, как сидели дети майя, хотя высшие так никогда не делали. И говорил он не так, как они — не ровно и не сразу, а с паузами, будто каждое слово сначала пробовал на вкус.

Иногда Ойе казалось, что Мафф всё время стоит на границе. Одной ногой — в мире, где мерцают звёзды. Другой — в мире, где запах раннего утра рассказывает о том, что принесет тебе новый день.

— Что ты делаешь? — спросила Ойя.

— Считаю, — ответил он. — Хотя это не совсем счёт. Это… поиск.

Ойя присела рядом и рассказала ему про пирамиду — про свет, про узоры, про тёплую стену. Она показала пальцы, будто на них всё ещё осталось это ощущение.

— Камень был живой, — сказала она.

Мафф посмотрел на её руку так, будто видел не только кожу, пальцы и маленькие, чуть грязноватые ноготки..

— Браслет был на тебе всё время?

Ойя покачала головой.

Мафф медленно закрыл глаза, как делают взрослые, когда понимают, что что-то уже случилось и назад дороги нет.

— Ты не должна была это видеть, — сказал он тихо.

— Но я видела, — ответила Ойя. — Только я не поняла, что именно. Я хочу понять.

Мафф провёл палкой по песку и стёр часть своих линий.

— Это сложно, Ойя.

— Тогда объясни мне.

Он не ответил сразу. Вода у берега тихо плескалась, перекатывая мелкие камешки, и этот звук будто давал ему время.

— Если я буду с тобой об этом говорить, меня могут наказать, — сказал он наконец.

— За что? — удивилась Ойя. — Ты же просто разговариваешь.

Мафф усмехнулся, но улыбка у него получилась кривой.

— Мы не просто разговариваем. Я могу тебя изменить.

Ойя помолчала. Потом серьёзно посмотрела на мальчика.

— Знаешь, мне кажется, что мы и так уже изменили друг друга.

Парень усмехнулся. Он помнил тот день до мельчайших подробностей.

…

Маффу не нравилось, когда их приводили к пирамиде всем классом.

Взрослые говорили, что так они должны «привыкать к форме», но Маффу казалось, что они-то уже давно привыкли к форме, а вот пирамида к ним — нет. Каменное сооружение смотрело на них мрачно, и от этого хотелось говорить тише, даже если никто не просил.

Они стояли у подножия, выстроенные неровной линией. Кто-то из мальчишек шептался, кто-то пинал мелкие камни, чтобы проверить, как далеко те покатятся. Мафф рисовал носком обуви круги в пыли и думал, как много шагов нужно, чтобы обойти пирамиду.

Дэсс снова толкнул его плечом.

— Всё считаешь? — спросил он насмешливо. — Думаешь, самый умный и именно ты найдешь ошибку?

Мафф не ответил. Он всегда не отвечал, когда Дэсс задирался.

Дэсс толкнул его сильнее.

Мафф пошатнулся, задел чью-то руку, его толкнули, он не удержал равновесие, задел Дэсса и… и всё произошло сразу.

Мальчишки сцепились, упали на камни, запутались в ногах, в руках, в криках. Пыль взлетела вверх, и в этом сером облаке Мафф на мгновение потерял, где верх и где низ.

Когда взрослые подбежали, Дэсс уже стоял, прижимая руку.

— Он сломал мой браслет и украл накопитель, — сказал он и показал на пустое гнездо, где должен был быть кристалл. — Все мои расчеты, все данные и задания пропали!

Мафф посмотрел.

Камень действительно исчез.

Взрослые переглянулись. Один из них сделал шаг вперёд, и от этого шага Маффу стало холодно, хотя день был тёплый.

— Где камень? — спросил взрослый. Его звали Кросс, он присматривал за детьми, когда их приводили в пирамиду, но все знали, что ролью этой он тяготился и детей в принципе не любил.

Мафф открыл рот, но ничего не сказал. Он не знал. За порчу кристалла грозило серьезное наказание, за порчу чужого кристалла – суровое наказание. Он сглотнул.

Кросс спокойно подошел и крепко взял его за руку – не вывернуться. Дэсс криво усмехнулся. Худшие предположения Маффа начали сбываться.

Именно тогда Мафф впервые увидел её. Из испуганно сбившейся толпы туземцев вышла маленькая девочка и спокойно направилась к ним. Не доходя пары шагов, она опустилась на колени, раздвинула траву, которая упорно прорастала между плитами, и достала оттуда камень.

И протянула его Крассу.

— Я видела, как он отлетел, — сказала она на своем языке.

Мафф не сразу понял, что дышит.

Красс хмыкнул, взял камень, вставил его обратно в браслет Дэсса.

— Идите, — сказал он.

Все разошлись, будто ничего и не было.

Мафф остался стоять. Впервые кто-то вступился за него. Просто ради справедливости.

Девочка тоже всё ещё стояла на месте.

Она была ниже его плеча и держала руки прижатыми к груди, будто не знала, куда их деть теперь, когда в руках не было камня. Кожа у неё была тёплого, землистого цвета, как глина у реки после дождя, волосы — тёмные и прямые, собранные небрежно, так что несколько прядей выбивались и липли ко лбу. Лицо было обычным, как у всех туземцев, без знаков силы, с круглыми щеками и внимательными, слишком серьёзными для её лет темными глазами. На ней была простая, выцветшая от солнца одежда, и босые ноги были в пыли и мелких царапинах, как у всех детей её племени.

Мафф сделал шаг вперёд и остановился, вспоминая слова людей, которые учили в школе. Язык был примитивным, но в то же время тяжёлым, как камень во рту.

— Ты… ты видела, — сказал он медленно, выбирая звуки. — Кристалл. Ты… нашла.

Она посмотрела на него и кивнула.

— Его надо было вернуть, — ответила она просто. — Он отлетел.

Мафф нахмурился, переводя фразу внутри себя, будто складывал её из кусков.

— Ты… не испугалась? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Я испугалась, когда вы кричали, — сказала она. — А камень — нет. Камни не кричат.

Мафф неожиданно усмехнулся. Он не знал, как сказать это правильно, поэтому сказал, как смог:

— Ты… думаешь… как мы. Только… по-другому.

Она улыбнулась, не совсем понимая, но понимая достаточно.

— А ты говоришь смешно, — сказала она.

Мафф покраснел — и впервые в жизни подумал, что, может быть, смешно – это не плохо, а действительно просто смешно. И улыбнулся.

— Ты… — сказал он и остановился. Он не знал, какие слова здесь правильные. — Спасибо.

Она посмотрела на него — прямо, без осторожности, без того взгляда, каким люди обычно смотрели на высших.

— Ты бы сделал так же, — сказала она.

Мафф подумал.

— Наверное, — ответил он. — Только я бы не заметил.

Он пошёл рядом с ней до края поселения. Он нёс её корзину и считал её шаги — старался идти в одном ритме, чтобы не отставать и не убегать вперёд.

— Меня зовут Мафф, — сказал он, когда они почти дошли.

— А меня — Ойя, — ответила она.

Мафф запомнил её имя не как звук, а как ощущение внезапного счастья.

С тех пор прошло три года.

Ойя уже прекрасно понимала его язык. Кстати, она была единственной из местных, кто мог говорить на лингве. Ей было интересно учиться, интересно слушать, (точнее, подслушивать) разговоры высших — именно так низкорослые туземцы называли их, пришельцев. Мафф улыбнулся. Неожиданно для него девочка-майя стала его другом. Как это ни печально признавать — единственным другом. Ей всегда было интересно, чем он занимается, что думает, что любит. Она водила его в лес и показывала зверей и их тропы, учила ловить рыбу, рассказывала о своём племени и притаскивала ему местную еду, которая, если честно, была гораздо вкуснее того, что им выдавали.

Сегодня она тоже принесла ему что-то. Кусочки местного фрукта, посыпанные коричневым порошком.

— Папайя с какао. Это очень вкусно!

Мафф улыбнулся воспоминаниям и продолжил объяснять. До этого дня они ещё никогда не говорили о таких серьёзных вещах.

Он снова нарисовал линию — длинную, насколько хватило руки, почти на весь участок влажного песка.

— Мы живём не здесь, — сказал он. — Мы просто… застряли.

— Как рыба в луже? — спросила Ойя.

Мафф подумал.

— Почти. Только эта лужа очень большая, и в ней можно жить долго.

Ойя нахмурилась.

— Но ты же здесь родился.

— Да, — сказал Мафф. — Мы рождаемся здесь. Мы растём здесь. Но мы не отсюда и хотим вернуться.

Он нарисовал рядом маленький кружок.

— Это вы. Земля. Река. Люди.

Потом — ещё один, чуть в стороне, за линией.

— А это мы. Там, откуда пришли.

Ойя посмотрела на два кружка.

— Почему вы тогда не живёте с нами? Если вы тут застряли.

Мафф пожал плечами.

— Потому что, если жить вместе, хочется помогать. А если помогать — вы изменитесь. А менять нельзя. Мы не имеем права.

Он провёл между кругами тонкую линию.

— Мы уже однажды сломали свой дом. И не имеем права сломать ваш.

Ойя долго смотрела на эту линию.

— А пирамида? — спросила она. — Это чтобы вы вернулись?

Мафф кивнул.

— Мы строим дорогу. Не из камня. Из времени.

Ойя поёжилась.

— Время нельзя трогать, — сказала она. — Оно уходит.

— Поэтому мы его считаем, — ответил Мафф. — Чтобы оно не убежало совсем. Понимаешь, наши миры отличаются. Здесь всё иначе, время течёт по-другому, и все расчёты приходится делать заново. Мы должны учитывать всё — солнце, Луну, звёзды, сколько длится день, какое лето.

Он нарисовал вокруг своих линий большой круг.

— У нас есть длинный счёт, звёздный. Для того, что тянется дальше жизни.

Потом рядом нарисовал другой круг — меньше.

— Есть солнечный счет. Чтобы знать, когда возвращаются день и год.

Ойя посмотрела на свои руки.

— А круг для людей? — спросила она. — Вы ведь считаете всё не для звёзд и солнца, а для людей.

Мафф ошарашенно посмотрел на неё. Ойя продолжала:

— А знаешь, что мы считаем? Когда сажать маис и сколько дней он растёт. А ещё сколько надо ждать ребёнка — от момента, когда он заявляет о своём существовании, до дня, когда он появляется на свет. Когда женщина ждёт, мы считаем ночи. Когда ночи меняются — значит, скоро.

Мафф замер.

Он задумчиво нарисовал еще одну линию, похожую на волну, которая крутнулась, извернулась и уперлась в свое начало: «Это путь, который не кончается». Рядом появился маленький знак — «день, который ты прожила». Обвел его в новый круг «то, что возвращается» и ещё один круг — «то, что рождается».

Ойя наклонилась ближе к рисункам.

— Вот почему ты смогла увидеть стену. Ойя, ты гений. Твоя рука преодолела стену, потому что ты принадлежишь этой земле. Мы не можем открыть портал, потому что мы чужаки. Надо поменять исходные данные, которые касаются привязки к отправной точке, и завязать всё на местное население. Потом вплести ваш генетический код — и тогда, может быть, получится!

Он посмотрел на неё — внимательно, как будто видел впервые.

— Просто невероятно, — прошептал он.

Мафф посмотрел на линии, круги и на её ладонь, лежащую рядом с ними на песке.

— Тогда дорога может стать правильной, — сказал он.

Ойя улыбнулась.

— Так ты мне расскажешь, как понимать то, что происходит в пирамиде? И что за знаки на стенах?

Она взяла у него ветку и тоже нарисовала на песке знак — простой, из нескольких линий, один из тех, что она видела в пирамиде.

— Это не знаки, — вздохнул Мафф. — Это слова. Когда мы говорим, слова исчезают. А так — они остаются.

Ойя наклонилась ближе.

— И звук сможет вернуться? — спросила она.

Мафф улыбнулся.

— Сможет. Но эти знаки нашего языка. Для вашего таких знаков нет.

Ойя наклонилась ближе. Посмотрела в его прозрачные глаза.

— Ты научишь меня оставлять слова из знаков?

Мафф улыбнулся.

— Научу. Так будет правильно. Приходи завтра пораньше. Только никому не рассказывай, хорошо?

***

Ойя вернулась в посёлок и села на своё место у костра.

Она смотрела на пляшущие тени и думала о линиях, которые рассказывают истории, и о людях, которые проходят через камни и через время. Пока старики говорили о дожде, а дети засыпали на коленях у матерей, она думала о том, как они похожи с высшими и в то же время насколько они разные.

И понимала, что мир можно ощущать по-разному. И по-разному считать жизнь.

Как высшие: по звёздам, по солнцу, по камню.

Но если не считать человека — мир всегда будет неправильным.

Она встала. Впереди догорал костёр, и тихо переговаривались люди между тенью и светом.

За её спиной был лес — тёплый, живой, шумный.

Над ней — небо, глубокое, молчащее и усыпанное звёздами.

Ойя присела на корточки и положила ладонь на землю. И время на мгновение остановилось, чтобы услышать её дыхание.

Глоссарий

Метате — плоский камень или каменная плита, на которой растирают зёрна кукурузы и другие семена с помощью каменного валика. Традиционный кухонный инструмент народов Мезоамерики, в том числе майя.

Маис — кукуруза, основная сельскохозяйственная культура и основа питания майя.

Лепёшки (маисовые) — тонкие лепёшки из кукурузной муки и воды, основной хлеб у народов майя. Выпекаются на горячем камне или глиняной поверхности.

Какао — зёрна плодов какао-дерева, перемолотые в порошок. У майя какао имело высокую ценность и использовалось как в пище, так и в ритуальных и обменных практиках.

Высшие — в художественном мире рассказа: пришельцы с более развитой цивилизации. Обладают технологиями управления энергией, пространством и временем. Их присутствие в древнем мире майя служит фантастическим объяснением появления сложных систем счёта времени и архитектурных комплексов.

Страж — представитель высших, охраняющий вход в пирамиду. Носит браслеты с энергетическими кристаллами, которые управляют полями, светом и навигацией внутри сооружения.

Браслет высших — технологическое устройство с вмонтированными кристаллами. В обычном режиме показывает путь внутри пирамиды, создаёт защитное и навигационное поле, включает антиграв. При применении местными скрывает технологии, а также делает невидимыми структуры и узоры пирамиды.

Кристаллы (камни) — носители энергии и информации у высших. Используются в браслетах и в структуре пирамид как элементы энергетической и вычислительной системы.

Пирамида — в рассказе: часть глобальной сети сооружений, предназначенных для создания порталов. В фантастической интерпретации она одновременно является «машиной времени», телепортом и местом, где соединяются земные и звёздные способы счёта.

Календарные системы майя (реальность и переосмысление в рассказе)

Цолькин — реальный ритуальный календарь майя длительностью 260 дней, состоящий из сочетания 13 чисел и 20 знаков дней. В рассказе переосмыслен как «круг людей» — счёт времени, связанный с ожиданием ребёнка, человеческой жизнью и ритмами тела.

Хааб — реальный солнечный календарь майя длительностью 365 дней, состоящий из 18 месяцев по 20 дней и одного короткого месяца из 5 дней. В рассказе представлен как «круг солнца» — мера времени, связанная с землёй, урожаем, сезонами и повседневной жизнью племени.

Длинный счёт — реальная система майя для отслеживания больших временных промежутков, выходящих за пределы одного поколения, с начальной точкой в мифическом «дне сотворения мира». В рассказе переосмыслен как «звёздный круг» — способ высших измерять время в масштабах цивилизаций, миров и путей между ними.

Лингва — в рассказе: язык высших. Ойя — единственная из майя, кто овладевает им, что делает её «мостом» между мирами и способами счёта времени.

Поле (энергетическое) — ощущаемая высшими структура пространства, связанная с пирамидой, кристаллами и порталами. Восприятие мира как системы напряжений, ритмов и узлов.

Портал — межпространственный и/или межвременной переход, создаваемый сетью пирамид. В художественной логике рассказа может быть активирован только при участии коренного жителя планеты, что подчёркивает роль человека как меры мира.

Змей Горыныч сквозь века

Автор Яна Качеровская

В давние-давние времена, такие давние, что еще и людей-то на Земле не было, жили на ней динозавры. Жили не тужили, развивались, детей растили, о смысле жизни думали. Так хорошо жили, что жить им хотелось вечно. Работали над этим вопросом. Даже благодаря генетикам своим и био-инженерам родили одного такого – ни в воде не тонет, ни в огне не горит, убит быть не может, да и заболеть не способен, может ли умереть вообще – неясно, надо проверять.

А вот это зря, - подумали боги, - это наша прерогатива – жить вечно и быть неуязвимыми. Если все такими станут, им и боги будут не нужны. Да и надоели нам эти подопечные за две сотни миллионов лет своего существования, слишком мирные, скучно. Переформатируем мир. Создадим кого посмешнее.

Итак, что там у нас – создаваемое не должно летать, не должно скакать – ходить будет на двух жёрдочках, качаясь на ходу; тельце небольшое, голое, замерзающее на холоде, сгорающее на солнце (немного шерсти дадим, чтоб посмешней - в носу и ушах, ну, и там по ходу разберемся); вместо когтей - мягонькие, никчемные ноготочки; удобный хвост… - не полагается, и пусть звуки издает для общения, телепатией больше одаривать не будем. Жить будет мало. Но мнить себя будет Царем природы, хозяином Земли.

Сказано, сделано. Форматнули землю, исчезли динозавры. А через какое-то время зашастали по земле людишки, голокожие двуногие. Вот радости-то богам. Сколько бы людей не было, на какой бы территории не проживали, причина для драки и войны найдется всегда. Ставки можно божествам делать, чей народ выживет. А можно и на зеро. Но и веселиться двуногие умеют, из звуков стихи и песни складывают. Ручками своими хрупкими картины малюют. И при этом в богов не просто верят, поклоняются им.

Смотрят боги, а что это такое, вот там на вершине какой-то горы возвышается? Что это огнем там плюётся и крыльями машет?

Отправились боги на вершину. А там динозавр, огнедышащий. - Ну, ты и змий, - говорят, - спрятался от нас, зараза такая! Щас мы и тебя отформатируем!

- Не старайтесь, не получится! Не прятался я, не убить меня.

Не поверили боги. Саданули оружием своим божественным, голову снесли динозавру, а на её месте три выросли. Один замахнулся опять, другие кричат: - Не надо, против гиперрегенерации не попрёшь.

- Ну, теперь родичей твоих динозавров нет, да и не такой ты теперь как они. Звать тебя будем Змеем Горынычем, потому как сразу поняли мы, Змий ты, да и горяч не в меру. Кстати, огонь как добываешь?

Мысленная усмешка быстренько дошла до божественных созданий: - Сейчас…, всё я вам так и рассказал.

- Что делать-то мы с ним будем? – думали боги. - А что можем-то, - размышляли они.

- Может ты улетишь с планеты этой? Поищешь, не живут ли где на Млечном пути сородичи твои?

- Ага, конечно, - иронично обронил Горыныч. – Сейчас крылышки отряхну и полечу. Вы что думаете, я атеист что ли какой, не понимаю принцип Бытия «бог дал – бог взял»? Нееее, некого искать. Здесь я останусь. (И на то были свои резоны, о чём несколько ниже)

Боги посовещались, делать нечего. Говорят ему:

- Остаёшься – хорошо, но в наши с людишками дела не лезь. Пакостить им пакости – разрешаем. Но, не дай бог, сотворят из тебя кумира, - отомстим. Пока не знаем как, но отомстим. И предложение у нас к тебе такое есть – видишь там речка течет, узенька, через неё мосток. То река Смородина, а мосток через неё зовется Калинов мост и соединяет Навь с Явью. Живые люди и представители светлой силы в Яви живут. Души мёртвых и всякая нечистая сила в Нави обитают. Боги живут и там, и там, в зависимости от помыслов своих. И идёт между Явью и Навью незримый бой, потому пока незримый, что мало кто может тот мосток преодолеть, охраняется он Цербером трёхглавым (прям как ты), удобно это тремя головами за происходящим наблюдать. Но последнее время проблемки появились – то Гераклу уступил пёсик, то Энея проспал, то музыкой Орфея очаровался, слюни распустил… слабак, менять надо стража. Сами сторожить не можем по причине необъективности. Тебе ж всё равно скучно будет, ну, вот что ты делать будешь? А тут всегда движуха, не заскучаешь. А и надо-то - тех сюда не пущать, этих туда. Дак что - согласен? Кормёжка за наш счёт.

- Мне посмотреть надо рабочее место. Не всякое мне подойдёт.

- А что там смотреть-то? Лесочек, речка, травка – лепота.

- И всё же я посмотрю. Глаза — орган зрения. Чужие обещания — орган… воображения.

Тут надо напомнить, что Горыныч не вполне божественное происхождение имеет, даже скорее вполне естественно-научное. И, если кто, ранее начитавшись чуши про него всякой, думает, что драгоценности он любит из жадности своей и чванливости, то и это не так. Рассказываю:

Горыныч, когда последний раз его взвешивали, весил 100 тонн. Летает он за счёт водорода, вырабатываемого при расщеплении съеденной биомассы с выпитой водой. Водород же нужен ему и чтоб огнем плеваться, но тут одного водорода как раз недостаточно, катализатор нужен. Кто не знает, почитайте учебники по химии, лучшим катализатором для водорода является платина, ну, и золото подойдёт, но тогда его нужно ещё больше. Чтобы просто лежать и дышать, Горынычу нужно в день 500 000 ккал, или по-простому пол-коровы. Чтобы летать, нужна как минимум целая корова. Чтобы жить, летать и поливать огнём, когда хочет, – 2-3, а то и 4 коровы вынь, да положь. Раньше Горыныча родичи кормили, после их гибели пришлось ему себя в еде ограничивать. Всё бы было проще, пасись поблизости мамонты, но эти мелкие двуножки быстренько их перебили и сожрали сами. Тут же такая возможность наклёвывается, кормить обещают. А для секретных запасов драгметалла, имеющихся у Горыныча, ему нужна пещера, поэтому и надо слетать, посмотреть, что там за местность такая.

- Хорошо. Полетели, покажем тебе рабочее место, - согласились боги.

Ну, вот она Смородина – течёт чёрно-багровая, смердящая река из ниоткуда в никуда. Вся зелень вокруг неё пожухла, деревья голыми остовами устремляются в небо. Да, уж – «Лепота».

- А, главное, гор нет, - обронил Горыныч.

- Горы – это дело поправимое, - вышли вперед Кришна и Хануман, - нам это не впервой.

И быстренько перенесли гору Горыныча к самому Калинову мосту.

- Что-то ещё? – спросили боги.

- Да, кормежку обещали - скотина мне нужна всякая и побольше каждый день. Я кушать люблю.

- Это вообще не проблема. Зря мы что ли людишек создавали? Скажем им, что капище наше божественное здесь под горой, пусть скотинку сюда каждый день гонят, как будто бы для нас.

На том и порешили.

Да, вроде и ничего всё пошло, Горыныч разную мелкую нечисть от моста отгонял, заблудившимся берегиням дорогу показывал. Так и к концу подошёл первый день. А потом люди-человеки животных в дар пригнали.

А Горыныч сырое мясо не любит, но и свои запасы огнеобразующие на зажарку тратить не хочет. Начинает транслировать человечкам, что боги любят жареное мясо. Не понимают люди, не знают они, как использовать огонь, недавно их ещё создали. Как мог объяснил, помог людям овладеть силой огня, огниво подарил.

Что тут началось. Прибыли Гермес с Меркурием, Нарада, Тот, птица Гамаюн… Да всех посланцев богов и не перечислить. Орут, перебивают друг друга. Ничего не понятно.

Горыныч им: - Ша. Один кто-то молвите. Вот ты – Гермес. Что случилось-то?

Гермес: - Условие было – не лезть в дела между людьми и богами. Только боги могли ниспослать огонь людям. У нас для этого куча громовержцев есть. А ты им огниво подарил. Да мы за меньшее только что Прометея на горе распяли.

Горыныч: Дак, заберите. Делов-то.

Нет, - сказали божьи вестники. – Хочешь у людей самым добрым, самым лучшим богом прослыть? А мы, стало быть, нелюбимыми богами будем? Не бывать этому! Продолжай работать, а мы будем мстить.

***

Дни шли за днями. Но ничего пока не менялось. Трудно, видимо, божественная мстя придумывалась.

Но настал тот день, наступил тот час…

Вместо жареных на вертеле коровьих туш, притащили Горынычу что-то в ковре замотанное. Притащили, бросили и ускакали.

Развернул Горыныч ковер, там девушка.

- Не понял. Ты кто такая?

- Я – Забава Путятишна, племянница Киевского князя Владимира.

- Информация интересная, но непонятная и бесполезная, - пробормотал Горыныч.

- А почему тебя сюда притащили? – поинтересовался Змей.

- Ну, как же? – робко молвила Забава, - Все же знают – ты – Змей Горыныч, чудище, землю Русскую разоряющее. Чтобы на Киев-град не летал, надо тебе дары принести. Обязательно раз в год деву прекрасную. Вот, жребий мне выпал.

- Не понял. Кто так говорит?

- Все говорят.

Вот она мстя божественная. Вместо жратвы вкусненькой, какая-то пигалица. А что с ней делать?

- А что с тобой делать-то я должен? Ну, как бы, что там все говорят?

Забава отвечает: Как же ты сам-то не знаешь? Все же знают. На съедение меня принесли.

Горыныч: Сколько весишь?

Забава: 54 кг.

- Да-уж, - Размышляет Горыныч, - Смотрю я на тебя - небось, на диетах сидела, пост соблюдала, зарядка там, все дела? По весу-то еле-еле до овцы дотягиваешь, до коровы далековато будет. Мне на день не хватит даже просто, чтобы полежать. Надо что-то с этим делать…

Пока думал Горыныч, что с этим делать, смотрит, а по полю всадник к нему мчится. Присмотрелся – мужик, знакомый мужик-то. Недавно познакомились. Плавал тут (нашел где – это ж не речка, а экологическое бедствие). Пришлось пугать тогда, летать, крыльями махать, огонь драгоценный растрачивать. Хорошо, что конь его поблизости был, ускакал гость непрошенный. Если б не Горыныч, канул мужик в Смородину, как в Лету. Быстро всё это сейчас промелькнуло в голове у Горыныча. Но и всадник теперь быстро прискакал. Не успел ничего ему Горыныч даже сказать, махнул тот сабелькой, одну из голов срубил. Ну, понятно, что дальше было. На её месте три выросло. И того стало у Горыныча 5 голов.

Тут Добрыня Никитич опешил (а это был он), чем не преминул воспользоваться Горыныч. Схватил Добрынюшку в лапы свои и стал всё-всё-всё ему рассказывать.

- Не поверят мне, - выслушав, сказал Добрыня, - я бы и сам в этот бред не поверил.

- Хорошо, - сказал Горыныч, - пойдём другим путём. Скажешь, что победил меня. Бурка твой копытами меня топтал, сабелька твоя головы мои посрубала. Вон, можешь отрубленную для доказательства взять; эх, бедная моя, такая красивая головушка, - чуть не прослезился, увидев одиноко лежащую в пыли свою голову, Змей, - Про гиперрегенерацию народ не в курсе. Как только объяснить им, что я всё равно есть и меня кормить надо?

Забава, слышавшая разговор, молвила: Я знаю как. Я слышала – замялась девушка, но продолжила, - бабушка мне рассказывала, что если поцеловать Царевну-лягушку, то она превратится в прекрасную королевну.

Горыныч с недоумением, появившимся во всех его десяти глазах, посмотрел на Путятишну, - Сюр какой-то. Я каким-то сегодня непонятливым себя чувствую. Кто кого целовать будет? Кто в кого превратится? И, главное, почему меня после этого кормить будут?

Забава засмущалась: Ну, не Добрыня тебя, понятно дело. Я поцелую твою якобы отрубленную голову, так из любопытства. Все головы прирастут, а ты станешь прежним справедливым Горынычем, стоящим на охране нашего мира от нечисти, как боги тебе заповедывали. Я будто бы тебя расколдовала. А раньше ты был заколдован Бабой Ягой.

- И что, – хмыкнул Горыныч, - этой ерунде все поверят?

- Да, и никаких доказательств не спросят - сказали одновременно Добрыня и Забава, кивнув в сторону отрубленной головы.

И Добрыня дополнил: Тут же нет ничего необычного. Бывало похожее и раньше, не только с Царевной лягушкой… в сказаниях об Аленьком цветочке тоже чудище целовали; и недавно же случилось та история с братцем Иванушкой и сестрой его Аленушкой, тот сперва в козла, потом обратно оборотился. Я могу и ещё повспоминать…

- Не, не надо дальше. Главное, народ в это верит, - сказал Горыныч.

И Добрыня с Забавой поскакали в сторону стольного града Киева. А жизнь у Горыныча потекла по-прежнему.

***

Минул век, а может два. Давно уж отошли в мир Нави Добрыня с Забавой, да и дети их с внуками; и история о справедливом Змее Горыныче стала забываться. Нет, те, кто поблизости жил, знали, что он хоть и Змей, но всё же свой и не так уж плох. Надо от ворогов защитить – поможет. Тяжести какие переправить на дальние расстояния – пожалуйста. С детишками местными любил играть, катал их на своей спине. Кормить, конечно, приходилось.

Но те, кто жил далече, уже мало что знали о Змее Горыныче, а уж слухи о нём ходили и вообще нелицеприятные, о чём заботились вечно-скучающие, никому ничего не прощающие боги. Подсылали они неоднократно к Горынычу то Илью Муромца, то Алёшу Поповича, то других богатырей, ну а вдруг? Только истории те не особо отличались от предыдущей и потому останавливаться на них не след.

И тут пришло на ум вечным нашим кое-что новенькое…

Богам же всё известно, что творится в нашем бренном мире. В курсе они, что где-то далеко печалится безутешная Марья Моревна – прекрасная королевна. Трижды предал её Иван-царевич, подвергнув жизнь и свободу её опасности, невольно каждый раз отдавая во власть Кощея Бессмертного. Не хочет больше она его видеть. Но кровь-то молодая бурлит, муж ей нужен новый, такой сильный и надёжный, каких больше на Земле и нет. А проверить это просто, Марья Моревна – не простая королевна, могучая поленица, ни разу не побеждённая. Вот, кто победит её, тот и есть самый сильный на Земле.

Только где ж его взять-то? А на что птица вещая Гамаюн, надежды раздающая?

Летит вестница богов, на солнце её золотое оперенье сверкает, с крыльев роса в виде жемчуга осыпается. Голосом сладким пророчествует. Как такой не поверить?

- Марья, не грусти. Ждёт тебя твой суженый за тридевять земель в тридесятом царстве на реке Смородине на Калиновом мосту - сказочный богатырь в чудо-юдо пятиглавое Бабой Ягой обращенный. Надо в схватку с ним смертельную вступить, и как будет чудище побеждать, в уста сахарные его поцеловать, тогда в молодца он обратится и на прекрасной королевне женится.

Марья не стала сомневаться и раздумывать, а что тут сомневаться – дело-то обычное, а что тут думать – шанс-то он даётся только раз; поскакала за тридевять земель бороться за своё счастье.

Подскакав к реке Смородина, Марья Моревна, не испугавшись Змея Горыныча, ринулась на него в атаку. Рубить не входило в ее планы; считая себя, и небезосновательно, лучшим вольным борцом среди мужчин и женщин, она решила применить к нему все известные ей приёмы.

– Ну что, Горыныч, драться будем или в шашки? — крикнула она, делая ложный выпад влево.

Горыныч успел ещё крикнуть: «В шашки!»

И в этот момент Марья с криком: «Ответ неправильный», - рванулась вправо, пытаясь зайти на заднюю подножку к его левой передней лапе. Её расчет был прост: свалить – придавить. Но лапа оказалась толщиной со сруб, и она лишь оцарапала себе плечо о золотистую чешую.

– Не вышло? – просипел Змей. – Жаль.

– Это цветочки! — не сдавалась Марья. Она резко сблизилась, обхватила одну из его шей как в захвате для «мельницы», уперлась ногой и изо всех сил потянула, пытаясь перекинуть чудовище через бедро.

- Этот приём уже Илья Муромец пробовал - неэффективно, - подзадоривал её веселящийся Горыныч.

Она чувствовала, как буграми играют мышцы на её спине, но Змей даже не покачнулся. Четыре свободные головы с интересом наблюдали за её усилиями.

В итоге он просто легко тряхнул шеей, и Марья отлетела на несколько шагов, грузно шлёпнувшись на землю. В следующее мгновение лапа размером с телегу мягко, но неумолимо придавила её к земле, не давая подняться, лопатки королевны плотно прижались к ковру из пыли.

Из-под лапы донёсся её придушенный, но ясный голос: – Туше.

Змей Горыныч замер. Все пять его голов наклонились с идентичным выражением глубочайшего недоумения.

– Ч-что? Как ты меня назвала? Туша? Почему это туша? У меня пять прекрасных голов имеется. (Вообще уже из истории с Забавой Путятишной ясно, что Горыныч считал себя красавцем) На, смотри, - и приблизил одну из них прямо к лицу Моревны.

Только этого Моревне и надо. Впилась в морду Горыныча поцелуем своим.

-Да, что с тобой не так, женщина? – отпрыгнул от нее подальше Змей.

Ох, как веселились боги, наблюдая за этой вознёй с небес.

- Почему ты не превращаешься? - жалобно спросила Марья.

- А кто сказал, что должен превратиться?

- Все говорят, - и видя, что эта обычная фраза начинает выводить Горыныча из себя, - и птица Гамаюн, - быстро добавила королевна.

- Кто бы сомневался, - промолвил Змей.

- Но это не имеет значения, - сказала Марья, - теперь выйду за тебя замуж, раз ты меня победил.

- Причинно-следственной связи пока не вижу, да и смысла нет. Приплоду не будет. Ты что-нибудь о видовой несовместимости слышала? Нет? Придётся поверить, в жёны я тебя брать не собираюсь. Давай рассказывай мне свою историю. Я тебе свою. А потом решим, чем тебе помочь можно.

Выслушав друг друга, Горыныч сказал Марье Моревне:

- Хорошая ты баба, Моревна, с мужиками только не везёт. Но я тебе помогу. Заглядывал ко мне недавно богатырь Иван Быкович, странного он, конечно, происхождения - мама у него корова, папа неизвестен, хотя на лицо - вылитый одновременно рождённый с ним царевич Иван; при зачатии был использован ген ерша, дающий ему теперь возможность превращаться в разных животных. Ты, вижу, толерантно относишься к генномодифицированным, раз даже за меня готова была выйти. Подойдёт он тебе, я с ним дрался, считаю - самый сильный из ныне здравствующих будет. Мы с ним побратались, вот и адресок он мне оставил. Бери, скачи за своим счастьем.

И ускакала Марья Моревна – прекрасная королевна вдаль за своим счастьем.

***

Шли века. Всё так же нёс на реке Смородина свою службу Змей Горыныч, охраняя шаткое равновесие между Явью и Навью. Всё также вороги, глупые людишки и боги распространяли про Горыныча сведения, порочащие его благородную натуру, и пугающие тех, кто лично его не знал.

Но Горынычу это было неважно. Около него всегда играла целая ватага местных ребятишек, любившая слушать как он рассказывает казавшиеся сказочными им истории.

Как-то прибежали ребятишки и, запыхавшись, перебивая друг друга, говорят ему:

- Деда Горыныч, деда Горыныч, - к нам на постой рыцарь приехал. Гогой зовут.

- Да, не Гогой, Жорой, - поправляет другой, - У него копье с собой длинное.

- С этим всё ясно. Этот Гога, он же Жора, побеждать меня едет. Ничего нового, - спокойно ответил им Горыныч.

- А он не один едет. С ним рисовальщик с кистями; говорят, победу над Змеем рисовать будут.

- Вот ведь, мельчают людишки. На слово своим героям уже не верят, а ведь ещё недавно верили. Документировать теперь надо. Что ещё придумают? Поживём, увидим! Главное, чтоб жить интересно было. А то вон они там, - показывая пальцем вверх, сказал Горыныч, – отформатители – а я к вам уже привык. (И улыбнулся)

Целковый

Автор Александра Ерохина

На краю каменистого голого обрыва сидел старик. Вся его фигура была укрыта серебристыми волосами, так что в них терялись очертания тела. Из этих волос, ниспадающих до земли, торчал лишь длинный острый нос да такие же точеные колени. Лицо же заросло до самых глаз густой бородой, а над глазами нависали кустистые ломахтые брови, но там, где вдруг показывались оголенные участки - там виднелась бледно-желтая испещренная бороздами кожа.

Согбенный, сухой, как щеп, и белый, как лунь, старец неподвижным взглядом всматривался в огненно-красную реку, бурлящую на дне ущелья.

Вокруг выжженный солнцем пустынный каменистый пейзаж простирался настолько далеко, насколько видел глаз. У самого горизонта покачивалась исполинская фигура Чернобога, небо хмурилось пунцовыми тучами, а воздух дрожал от напряжения, как в бывает преддверии грозы. Порывы ветра, вызываемые взмахом руки Чернобога, приносили сонмы голосов - крики, плач, смех и шепотки, которые растворялись так же быстро, как и являлись.

Только старец не прислушивался к ним. Ни разу он не шелохнулся, ни разу моргнул: стеклянные глаза прямо смотрели в глубины скалистого ущелья.

Вдруг воздух дрогнул, зашелся рябью, и старец впервые опустил к низу белые пушистые ресницы. Еще несколько тревожных мгновений, и пронзительный звук рвущейся ткани заполнил пространство вокруг, перекликаясь с голосом Чернобога. В воздухе, как мираж, раскрылась и задрожала тонкая полоска - рана на теле мира.

Старец хмыкнул, и стал подниматься так медленно, словно каждое движение после многих лет ожидания приносило ему лишь боль. Закостеневшие члены похрустывали, сопротивлялись, но старик упрямо побрел к бреши. Дряхлый и еле живой, он схватился за ее края обеими руками и резко рванул в стороны.

Сладкий запах Яви хлынул в легкие.

Уже несколько дней Анка захлебывалась криком, тогда как в полях еще тлели оранжевые угольки. Войцех заглянул в полутемное помещение бани и попытался отыскать взглядом жену, но тут же был изгнан гневным возгласом повитухи. Он хмуро отступил, потоптался в предбаннике и вышел под открытое серое небо.

Дождь все никак не принимался, да и пролейся он сейчас - делу уже не поможешь.

Несколько дней назад через селение прошли войска шляхтича соседнего фольварка - они, похожие более на группу разбойников, нежели на войско, несли с собой вести об очередной междоусобице. Воины на своем пути разоряли склады, а то, что не могли унести с собой - сжигали.

Когда с полей, где дозревал неубранный урожай, потянуло едким запахом гари, Войцех схватил вилы и выскочил со двора навстречу врагу. Отчаянно, храбро. И глупо. Короткая стычка, и солдат рубанул загнутой саблей наотмашь - правая рука Войцеха тут же бессильно повисла вдоль тела.

Следующий удар должен был стать последним в жизни молодого крестьянина, но командир рыкнул на бойца - тот поморщился и гневно сплюнул Войцеху под ноги, а потом опустил саблю. Войско, словно ураган, пронеслось через селение и двинулось к усадьбе правителя. Многие мужики, увидев судьбу односельчанина, не пожелали ее разделить, и заперлись каждый в своем доме.

Истекая кровью, Войцех добрался до дома, где в испуге металась Анка. Встретив мужа, она едва устояла на ногах, затем ринулась к соседям, зовя на помощь и от страха позабыв про большой живот. А спустя полчаса, когда над Войцехом склонились, почесывая репы, крестьяне, у Анки отошли воды.

По обычаю роженицу перенесли в баню, кликнули повитуху - полуслепую от старости бабку, и стали ждать. Будто в насмешку, расцвели пышным ковром вокруг бани бело-розовые цветы - безвременники.

Войцех не находил себе места - беспокойство за жену терзало его не меньше мыслей о судьбе семьи. Он понимал, что междоусобица может затянуться, а зима без урожая и припасов обещает быть суровой. И особенно суровой для крестьянина, который уже не сможет поднять инструмент - правая рука перестала подчиняться и теперь висела безжизненной плетью.

Первые сутки Анка исходилась криком, на вторые - хриплый голос тонул в сдавленных рыданиях. Повитуха качала головой и, глядя слепыми глазами поверх головы роженицы, твердо исследовала ее тело под подолом узловатыми руками.

- Никак не выйдет, - шептала она мрачному Войцеху, - нужно поворачивать.

Войцех, серый как грозовое небо, ждал на пороге бани. В полях дотлевал урожай. Пахло едко гарью, каждый вдох вызывал приступ кашля. В ушах еще стоял звон крика жены.

А сейчас у нее не было сил бороться. Войцех здоровой рукой сжал дверной косяк.

Босая иссушенная нога старика ступила на теплое дерево. Он неторопливо оправил бороду и, прищурившись, разглядел в полумраке женщину со старухой. Первая - некогда кровь с молоком, а теперь неестественно бледная, посиневшими губами беззвучно произносила в беспамятстве молитвы. Черные тяжелые косы разметались по дереву. Под лавкой собралась лужа крови. Вторая - бабка с серыми незрячими глазами все снует вокруг, шепчет, да толку нет.

Старик вдруг улыбнулся, так что затопорщились усы, погрозил роженице пальцем почти шутливо. Потом на негнущихся еще ногах проковылял к ней поближе, положил две руки на круглый, стоящий колом живот, шумно вдохнул… И толкнул.

Громкий детский плач разорвал тишину бани. Войцех вздрогнул и бросился внутрь постройки, где младенец исходился оглушающим криком. Повитуха, с неожиданной для ее лет скоростью и проворностью, обернула новорожденного тряпками и сунула его в здоровую руку отца. Затем, пока Войцех безуспешно пытался разглядеть лицо сына сквозь слезы, старуха вновь согнулась над вздернутым подолом.

Когда она обернулась, сверток в ее руках слабо пискнул.

Войцех застыл.

- Двоих Бог послал, - объяснила старуха, внутренним зрением уловив смятение отца. - Видно воля его такова.

Войцех крепче прижал к груди орущего младенца, стиснул челюсти. Двое. Прокормить еще двоих в голодный год…

Анка, разрешившись от бремени, шепотом испросила воды и потеряла сознание.

Несколько дней баня стояла погруженная во мрак. Старец спал, свернувшись клубочком за каменкой, никем не замеченный. Время от времени от тихо выскальзывал в предбанник и, высунув на улицу свой острый нос, украдкой вдыхал ночной прохладный воздух. В такие моменты он слышал, как доносится из домульки неподалеку одинокий детский плач и как суетливо квохчет неизвестная крестьянка, оставленная за няньку.

Анка тем временем не вставала с постели. Потеряв много крови, она просыпалась только чтобы сделать глоток воды и снова забыться тяжелым сном. Войцех, не смотря на рождение двоих сыновей, ходил мрачнее тучи.

Старцу уже стало казаться, что таким чередом все и пойдет - он крепко спал за каменкой, когда вдруг был разбужен шумом. Звенели ведра, шныряли дрова: баня понемногу стала заполняться паром. Старик встал, потянулся, вдохнул полной грудью теплый пар, довольно зажмурился. Уместившись на лавке, он поудобнее лег и принялся поглаживать белоснежную бороду. В предбаннике раздался смех, затем последовала недолгая возня и в парную вошли три юноши в своем первозданном виде - молодые, крепкие, с вениками наперевес. Хозяин бани сказал им что-то вслед, а юноши, загоготав, отвечали ему шуткой, после чего все трое расселись по лавкам.

Старик совсем разулыбался и стал наслаждаться все более возрастающим жаром баньки уже в компании.

Но не тут то было. Молодцы вдруг стали проказничать, баловаться. Один в шутку отломал доску от лавку, вызвав дружный смех у остальных, и старик нахмурился. Сверлил взглядом из-под кустистых бровей этих юнцов, переводя взгляд с одного на другого, а потом приподнялся…

Вдруг оглушительно лопнул на каменке камень и разлетелся на куски. Юнцы притихли, силач с куском доски в руках повалился на лавку. Несколько мгновений напряженной тишины, и юноши снова загоготали, тыкая пальцем в своего товарища. Тот покраснел, встал, зло сплюнул на пол, и не заметил как старик проскользнул ему под руку. Не успели еще юнцы отсмеяться, как кисточки из сотен белых волос заскребли в их бока. Смех стал истерический, дёрганый - юнцы повскакивали и принялись оглядывать себя, ища причину, но покрутились на месте и, совсем переменевшись в лице, переглянулись, после чего втроем бросились прочь из парной.

Но старец только рассмеялся и поковылял за ними, а в предбаннике обернулся угольком и упал хулигану в портки. Дикий вой раздался на весь двор. Юноши, опережая друг друга и находу натягивая одежду, выскочили из бани, почти столкнувшись на пороге с Войцехом.

- Что случилось? - спрашивал он.

Двое уже умчались за ворота, так что только пятки сверкали, а третий, вытряхивая из штанины раскаленный уголь, крикнул, прежде чем догнать товарищей:

- Да у тебя там банник!

Войцех с сомнением посмотрел в открытую безмолвную парную, откуда клубами валил пар. Он всегда считал, что это страшилки для детей и для пьяных мужиков, морящих себя в бане, да только мысль одна засела вдруг крепко…

Дождавшись, когда все уляжется, старец крадучись вернулся в баню, попытался приладить на место оторванный кусок скамьи, да только ничего не получилось - плюнул с досады и свернулся клубком за каменкой. Засыпая, он раз за разом вспоминал как визжали юнцы и тихонько посмеивался.

Однако ночью его мирное уединение вновь было нарушено. Тихо заговорщически скрипнула дверь. В предбанник с улицы падал лунный свет, и старик различил в дверях широкоплечий силуэт Войцеха. Мужчина, не переступая порога, быстро, будто боясь передумать, положил в парную маленький сверток и тут же закрыл дверь. Старец кинулся к свертку.

Дрожащими руками он разворачивал давно нестиранную ткань, а развернув ее до конца восхищенно охнул. Раздался сдавленный писк и крохотная ручка с пятью розовыми пальчиками свесилась через край.

Не медля ни секунды, старец крепко схватил сверток, прижал к себе, упрятывая в густую бороду, а другой рукой нащупал в воздухе крохотную брешь и дернул ее одним пальцем вниз, растягивая все больше, пока не прыгнул в нее сам.

На месте старика осталась золотая монета.

Через несколько мгновений дверь в парную снова открылась, и Войцех, бледный и едва живой, осветил помещение светом свечи. Монетка сразу бросилась в глаза, а вот свертка он так и не увидел. Стиснув зубы и крепко зажмурившись, Войцех схватил монету и выбежал из бани.

Следующие дни старику не было покоя - он немного округлился и разрумянился после выходки с юнцами, да только гложила его новая дума. Не находя себе места, он волчком шнырял по бане, а ночами долго просиживал у двери, прислушиваясь к звукам в доме.

Там все так же безутешно орал младенец, только теперь его в объятиях сжимала Анка. Наклонившись над сыном, она водила бледным пальчиком по его лицу и долго всматривалась в искаженные плачем черты. Однажды она подняла голову и впервые за долгое время осмысленно и четко спросила мужа, сидящего подле нее:

- Где… Где мой второй сын?

Войцех резко втянул носом воздух и сжал огромную ладонь в кулак, но голосом постарался не выдать волнения:

- У тебя родился один сын, Анка. Второго не было.

- Не обманывай меня, - Анка зашипела. - Не ври, не береди душу ложью. Войцех, умоляю тебя!

Она вскрикнула, когда муж вдруг отвернул лицо.

- Войцех, прошу… Я ведь помню, точно помню… У меня родились два мальчика…

- Ты ошибаешься, Анка, - голос его стал тверже стали, но глаза все еще упрямо смотрели в сторону. - Ты совсем ослабла в родах и потеряла сознание. Мальчик был один.

Не имея больше сил выдерживать разговор, Войцех резко встал и вышел из комнаты, а Анка, роняя крупные слезы, выла ему вслед.

С тех пор он ночь за ночью и день за днем являлся к постели жены, чтобы шептать ей те же слова - шептать до тех пор, пока она не поверит, пока не отпустит. Но Анка, едва начавшая поправляться, вдруг стала слабеть. Когда муж склонялся над ее постелью, она не отводила взгляда от потолка и до крови кусала губы, лишь бы молчать. Только горячие слезы были вне ее власти и сбегали к вискам. День и ночь, день и ночь.

Войцех не знал что делать, пока его не надоумила старая повитуха.

- Затопи-ка баньку, - сказала она. - Баня живо хворь всю выгонит, и встанет твоя красавица на ноги.

И мужчина незамедлительно взялся за дело. Баню истопил, здоровой рукой поднял и отнес туда Анку, ставшую легкой как перышко, где снова вверил ее заботам повитухи. С тяжелым сердцем он закрыл дверь в парную.

– Что молчишь? - спрашивала старуха, грубо растирая кожу девушки. – Аль язык проглотила? Аль неблагодарна мне?

Анка, с трудом сидящая прямо на лавке, мазнула рассеянным взглядом по старухе, поджала губы. Не долго молчала, спросила:

– Скажи, старушка… Мои мальчики… Мои сыновья. Их двое у меня родилось в ту ночь?

Она пристально наблюдала за лицом пожилой женщины, лишь слегка покачиваясь от ее толчков, пока та растирала мылом плечи. Старуха тут же ответила, и ни единый мускул в ее лице не дрогнул:

– Одного родила, голубушка, одного.

Анка опустила глаза долу. Отчего-то на них сразу навернулись слезы.

Больше повитухе не удалось выбить из нее ни слова, и помывка продолжалась в полной тишине, лишь у каменки постукивал камнями старик. Вдруг повитуха ойкнула, спохватилась о забытом венике и засеменила из парной, а Анка, утомленная баней, без сил легла на лавку.

К ней тихо подошел старец. Сел на краешек лавки. И тронул сухонькой рукой за плечо.

– Двоих ты родила.

Анка крупно вздрогнула и распахнула глаза, впилась взглядом в сморщенное лицо старика. Тот хитро улыбался, но глаза горели в полумраке.

– Сердце материнское не обманешь, никто не обманет. Да вот только… Отдал второго муженек твой, мне отдал. В обмен на монетку. Да монетку непростую - беспереводной целковый. Всяк сколько бы хозяин его не истратил - он к нему вернется. О тебе, дурехе, заботится. Живи и не горюй - муж тебя в шелках купать будет.

Губы Анки скривились, крупные слезы снова побежали по лицу, плечи затряслись от сдавленных всхлипов. Вернувшаяся с вениками повитуха застала девушку уже в припадке.

Вечером старик, сидя на пороге бани, прислушивался как прохладная тьма содрогалась от тихих рыданий. Как сдавленно скулила в подушку Анка. И, склонив голову, он подмечал, как все тише поет ее плач.

На четвертый день из домишки вынесли самодельный гроб из старых досок. Позади него шел безутешный Войцех, потянулись крестьяне. Качающийся на плечах гроб пронесли мимо бани и никто кроме старика не заметил черную толстую косу, небрежно перекинутую через стенку последнего пристанища.

В этот день нежно-розовые безвременники, укутывающие пышным ковром двор и поляну за баней, опустили головы. Они роняли нежные свои лепестки на землю, как роняют крупные слезы люди, и пригибались все ниже, пока не приникли к ней совсем.

Домишко укрылся скорбью. Даже младенец теперь кричал, казалось, не так громко - потеряв мать, он ощупью пытался найти связь с ней, но, не найдя, совсем отчаялся и затих.

А затем что-то начало меняться. На месте нежных безвременников пробились корявые ростки - они тянули свои скрюченные лапы к небу и росли не по дням, а по часам. Острые грубые шипы усеяли поле за баней и перебрались во двор. Войцех, обезумевший от горя, схватился с новым противником. Здоровой рукой он топором вырубал заросли чертополоха, рвал голыми руками, выдергивал с корнем и отбрасывал в сторону, сжигал. Но стоило наступить ночи, как волны чертополоха снова захлестывали двор. И не было от него спасения.

Тогда же по деревне пошла молва, что в лесу за баней видели девушку в белом разорванном платье и с длинными белыми развевающимися на ветру волосами. Некоторые поговаривали, что в светящемся тусклым светом лице кто-то узнал Анку - она-то и накликала все беды. И тогда как одни смеялись над этой придумкой, другие жмурились от страха в своих постелях. Но когда однажды ночью над деревней прокатился нечеловеческий леденящий душу вой - все крестьяне как один перестали выходить из домов после захода солнца.

Войцех тоже ее видел. Ночью, белый как полотно, он стоял у окна, тогда как она прижимала с другой стороны к стеклу свои холодные руки.

Анка вернулась. Холодная, белая. Когда он впервые увидел ее в поле среди чертополоха, ему захотелось броситься к ней, даже разрывая кожу об острые шипы, но она вдруг разинула рот и закричала. Закричала так громко, что зазвенело в ушах, до шума в голове и боли в груди. Войцех пошатнулся, отпрянул и спасся бегством под крышей родного дома, размазывая руками кровь по щекам.

Старик звонко рассмеялся. Он дождался, когда Анка величавой поступью ступит во двор и схватил ее под белый локоть. Девушка метнула в него взгляд - горящий, яростный, полный невыразимой боли и гнева. Прекрасное лицо сводила судорога злости, черные косы распустились белыми нитями и витали в воздухе, не подчиняясь силе земли.

– С мужем свидеться хочешь? – шепотом спросил старик.

Анка смотрела молча. Но и руку чужую не отталкивала. Старик прильнул к ней ближе и сощурился:

– Так дело не пойдет, - страстно зашептал он. - Криком ты его пугаешь, уж всех зайцев в округе разогнала. Не выйдет он так к тебе. Но я, старый твой друг, другому тебя научу…

Войцех смотрел на белые ладони, прижатые к стеклу. И судорожно сжимал топор. В соседней комнате тихо сопел младенец.

Анка прильнула к окну, губы сложились и оставили на стекле влажный след. Войцех дрогнул. Анка улыбнулась. Отстранилась, не отводя от него взгляда, поманила.

Сердце погнало по телу горячую кровь, Войцех вспомнил как руки еще недавно мягко оглаживали девичьи изгибы. Анка здесь, Анка здесь… Может быть, она и не уходила вовсе?

Медленно поставив топор в угол, Войцех толкнул дверь и вышел под звездное небо.

Анка стояла посреди двора. Белое платье волнами развевалось на ветру, волосы цвета серебра блестели в бархате ночи. Она покружилась на месте, затем подала ему руку и улыбнулась. Войцех подошел ближе, потянулся к ней, взял ее ладонь и даже не заметил какими холодными были пальцы. Слезы стояли в глазах.

– Что же ты смотришь на меня? - рассмеялась Анка. - Давай потанцуем. Мы так давно не танцевали.

Она призывно сделала первый шаг, и Войцех повел ее, белую сверкающую по двору, закружил в танце среди останков чертополоха. Новые ростки пробивались сквозь землю, рвались в вышину. Анка тихо запела, голос полился над деревней - защелкали ставни, запираясь крепко. Войцех прильнул к жене, уткнулся носом в ее тонкую шею, она запела громче, быстрее, обняла жарче. Прильнула. Запустила одну руку в волосы. В спешке нашла губами его губы. И замахнулась второй рукой, высвободив стальные когти.

Лезвия вошли в его шею, брызнула кровь, платье окрасилось красным. Войцех упал, Анка нырнула за ним следом. Глаза налились алым гневом, лезвия орудовали неустанно. Рот криво изогнулся - по губе скатилась капля крови. По той губе, в которую она вгрызалась когда-то, чтобы молчать.

Только сжав в руках алое сердце Войцеха, она упала сверху на тело мужа и перестала дышать. Мягкий свет, исходящий от нее, понемногу тускнел, пока не исчез совсем, вместе с призрачным образом Анки.

Расцвел чертополох.

Старец неторопливо вышел из бани, склонился над разорванным телом, в котором теперь едва уже можно было опознать Войцеха, и выпростал из его кармана золотую монету. Повертел ее перед острым носом, придирчиво осмотрел в свете луны и хмыкнул:

– Обмануть меня решил, мертвого младенчика подсунуть вместо здорового. Думал у банщика руки коротки - знай в баню париться не ходи. Да не вышло. Не вышло! Нашел я как до тебя дотянуться. Нашел! Жену он уберечь хотел, что мертвого родила. Вот и перехитрил сам себя.

Старец довольно рассмеялся и сунул за пазуху целковый, а после вернулся в баню и свернулся клубочком за каменкой, совсем позабыв про Войцеха.

А в доме тихо сопел младенец.