Педро-огуречик

Глава 1

В огороде дядюшки Матео, сразу за мельницей, где дорога сворачивает к реке Эбро, овощи жили как умели. Помидоры важничали на самом солнцепёке, перцы гордились своим румянцем, а артишоки вечно кутались в свои жёсткие чешуйки и жаловались на сквозняк.

А прямо посередине грядки, между двумя колючими артишоками, рос Педро-огуречик. Был он длинный, тонкий, весь пупырчатый от переживаний и такой бледный, словно всю жизнь просидел в погребе.

— Ах, Dios mío, — вздыхал Педро, — зачем я рожден таким хлипким? У тыквы доньи Калабасы есть вес, у перчика Рамиро — жгучее пламя внутри, а во мне одна вода да горькие думы.

Больше всего на свете Педро боялся внезапной засухи и старой крысы Эль Кукуй, хозяйки погребов дядюшки Матео. Крыса считала весь огород законными охотничьими угодьями и недавно утащила баклажана дона Хорхе. Педро долго слышал его писк из крысьей норы.

Поэтому всего себя он посвятил безопасности. Сплёл шалаш из сухой лебеды, обмазал его глиной пополам с куриным навозом для крепости и запретил дождевым червям проползать поблизости — мало ли, вдруг они подроют его корни. Педро был самым защищённым огурцом во всей Испании, но при этом самым несчастным, так как боялся, что крыса вернётся за ним. И горевал, что спит в грязи, ест одну землю, а жизнь проходит мимо. Ему нравилась племянница дядюшки Матео, прекрасная донья Анита, и Педро часто мечтал, чтобы однажды утром она сорвала его, бережно протерла краем передника и со словами «Какова красота!» положила в свою плетёную корзинку.

Но на глаза донье Аните вечно лезли более удачливые, лежащие на виду собратья, а Педро оставался незамеченным.

Дни шли за днями, огород жил своей жизнью. Тыква донья Калабаса, сидевшая на помойке, становилась всё толще, и споры её с виноградной лозой доньей Изабеллой о том, чьи корни глубже уходят и кому достаётся больше удобрений, становились всё жарче. Чеснок Игнасио вставал то на одну сторону, то на другую, и каждый раз делал это очень авторитетно, с упоминанием самых уважаемых историков овощеводства и старинных хроник. Педро подозревал, что едучий старикашка просто развлекался — но сам молчал и слушал, как и подобает юноше. В конце концов, когда над головой висит угроза быть съеденным крысой или засохнуть от тоски по прекрасной донье Аните, чужой скандал на меже — лучшее бесплатное развлечение.

Но случилось и ещё кое-что… Первым не выдержал лук сеньор Себастьян, старый холостяк, носящий сто слоёв шелухи без единой застёжки. Он считал себя единственным здравомыслящим существом во всей долине Эбро. Однажды утром лук вышел (точнее, выкатился) на центральную тропинку, стукнул палочкой о камень и объявил:

— Слушайте меня, овощи! Этот балаган оскорбляет память моей покойной матушки, репки донны Консепсьон! Вы тут делите сантиметры землицы, а у нас под носом растет анархия!

Слово «анархия» относилось к помидорам. Пока тыква и виноградная лоза выясняли отношения, помидоры окончательно потеряли страх перед солнцепёком. Они обленились, растолстели, полопались от собственной важности прямо на кустах и начали бродить. Да-да, натурально превратились в брагу. По ночам от грядок тянуло густым запахом дешёвой sangría. Помидоры шатались на тонких ножках и приставали ко всем с предложениями спеть спиричуэлс, любимый на родине хулиганов, в Америке. Самый голосистый, золотистый и бокастый сорт Амарилло Канарио затягивал:

Ох, солнце палит, жарит макушку мою,

Я соком налит, я на ветке висю.

Был зеленью робкой, а стал золотой,

Но грех забродил под моей кожурой.

И тут же хор крохотных помидоров черри подхватывал мягко, почти шёпотом:

Аллилуйя, томатная кровь,

Потеряна вера, надежда, морковь…

Распевался и в припев вступал мощно, поднимая руки-веточки к небу:

О, Господь наш, Великий Салатник,

Пожалей ты безумный росток!

Трезвым днем он отчаянный ратник,

Ночью браги пропащий клубок.

Мы сбились с тропинки из грядки во тьму,

Прости нас, мы молимся только Ему!

Далее помидоры шли вразнос и начинали по очереди честить прочие овощи, каждому отдельно поминая грехи, особенно тыкве её прожорливость. Донья Калабаса пыталась было придавить пару самых наглых своим боком, чтобы пустить на аджику, но те лишь пьяно икали ей в лицо семечками. Страшная непочтительность.

Огородные жители долго судили и рядили, и заставили хулиганов вместо спиричуэлса петь старинную испанскую сегидилью, более приличную овощам, поскольку исполняют её на празднике урожая.

Но и это ещё не всё. Сложно сказать, помог ли помидорный бог своей пастве, поскольку ночью старая крыса Эль Кукуй снова наведалась и съела пару самых голосистых. Но, наевшись забродивших помидоров, потеряла координацию и провалилась в кротовую шахту. Теперь из-под земли доносилась ее приглушенная, но яростная ругань на чистом арагонском диалекте вперемешку с бульканьем — она застряла пузом. Потом ругань стихла, и овощи обрадовались, надеясь, что больше Эль Кукуй не вернётся.

Чеснок Игнасио немедленно записал это событие на клочке туалетной бумаги, которую занесло ветром со двора дядюшки Матео, назвав его «Великим Счастливым Прокисанием 2026 года», и уже через час читал первую лекцию артишокам, беря за вход куриными хохоряшками. Все радовались, пели и плясали.

Только Педро-огуречик не верил ни во что хорошее и угрюмо ждал. Он знал, что старую разбойницу Эль Кукуй так просто не возьмёшь.

И вот однажды вечером луна выкатилась желтая, как старый лимон и козодои тревожно верещали, шныряя между кипарисами. Из канавы вдруг истерично заквакали жабы. Педро замер. Жаб он не боялся — полезные тётки, едят слизней. Но сейчас их кто-то переполошил. И точно: чавкая грязью, из канавы выбралась Эль Кукуй. Мокрая шерсть блестела в лунном свете, алчные глаза вспыхивали угольками, и загребущие крысьи лапки дрожали от жадности.

Первым пал гордый перчик Рамиро — крыса просто цапнула его за зеленый хвостик и уволокла, несмотря на всё его жгучее пламя внутри.

Овощи страшно напугались: помидоры посерели от ужаса, а артишоки попытались прикинуться чертополохом — но вышло неубедительно.

Педро сидел в своей глиняной крепости. Он слышал хруст. Трясся и думал: «Сиди тихо! Твоя глина высохла, ты похож на камень. Эль Кукуй подумает, что ты старый, горький и жёсткий!»

Но Эль Кукуй была опытной хозяйкой подземелий, а не глупой полёвкой. Она знала толк в овощах. Подкравшись к укрытию Педро, она поддела носом сухой лист лебеды. Глина посыпалась. Красные глаза-бусины оказались в дюйме от пупырчатого носа огурца:

— Ах, caramba, какой нежный бочок, — прошипела крыса, обдав его зловонным дыханием. — Никакой кожуры, одна водичка. Идеально для моих старых клыков. Прощайся со своими семечками, niño.

В этот момент вся короткая жизнь Педро пронеслась перед его глазами, и он понял страшную вещь: пока он сидел в своей могиле из грязи, жизни он толком и не видел. Не грелся на солнце до одури, не подставлял бледные бока тёплому дождю. И мог только фантазировать о том, как красиво ляжет ломтиками в салат к донье Аните, а попадали туда всегда жирные зелёные простофили, выставляющие себя напоказ. А Педро только дрожал. Разве так живёт кабальеро, даже если он просто огурчик? Разве нет у него чести?

И тут Педро почувствовал себя так, будто состоит не из воды, а из крови, и она вскипела. Огурец схватил соломину и со всей силы ткнул Эль Кукуй в нос. Крыса взвизгнула так, что у кабачка Мигеля, росшего вдоль забора и собиравшегося цвести, осыпались все бутоны разом. Она отшатнулась, тряся мордой и чихая, но инстинкты убийцы взяли верх. Крыса метнулась и вцепилась желтыми резцами в огуречный бок. Зубы клацнули по нежной кожице, оставив глубокую борозду, сок брызнул во все стороны. Боль была острой, но Педро, один раз почувствовав, каково это, жить полной жизнью и не бояться, не обмяк и не упал в обморок, как сделал бы раньше, а схватился за крысьи усики и продолжал тыкать соломиной, метя теперь в красные угольки глаз.

Эль Кукуй совершенно не привыкла к такому поведению овощей. Ошеломленная, потерявшая левый ус, крыса не смогла оказать достойного сопротивления. Она яростно мотнула головой, стряхнула Педро с усов и кинулась к спасительной дырке в заборе. И наступила тишина, прерываемая только тяжелым сопением кабачка Мигеля.

Всю ночь огород гудел. История передавалась от ростка к ростку быстрее, чем распространяется фитофтора. Редька Дульсинея восхищённо подвирала, что Педро оседлал крысу и катался на ней верхом, размахивая букетом укропа. Старый чеснок Игнасио кряхтел и вздыхал:

— В былые годы я бы и сам, да возраст…

Тыква донья Калабаса согласно гудела:

— Раньше-то да, охо-хо… но какого храброго мальчика мы вырастили, э!

— Очень храброго!

Утром, когда солнце позолотило верхушки кипарисов, донья Анита вышла полить огород и не удержалась:

— Хола! Что за коррида здесь была?! — и подняла с изрытой истоптанной грядки Педро.

Тот думал, что его, такого неказистого и погрызенного крысой, выбросят теперь в компост. Не бывать ему салатом! Но случилось иначе: хорошенечко всё рассмотрев, донья Анита с почётом отнесла Педро в дом и положила на бумажку на подоконник в своей спальне. Дядюшка Матео поразился:

— Ты что, на семена его решила пустить? Зачем тебе этот дохляк? Выбери что получше!

Педро, только с удобством разлёгшийся на бумажке и начавший отогревать бока, запереживал было, но донья Анита рассказала про увиденное в огороде, и дядюшка Матео тоже проникся уважением:

— Э, какая доблесть! Конечно, пускай его в дело — от него храброе потомство будет. В следующем году всех крыс с огорода отвадит. А что дохлый, так это ничего: самое то для корнишонов в маринаде!

Педро лежал и гордился: расплодиться и в потомстве стать благородными корнишонами в маринаде заморском он и не мечтал. Но выглядеть старался скромно, ведь чем великолепнее кабальеро, тем он должен быть скромнее. И только счастливо поёжился, когда рука доньи Аниты повернула его к солнцу другим бочком, и она ласково сказала:

— Дозревай, огуречик, давай семечки, и весной у тебя начнётся новая жизнь!

А дядюшка Матео добавил, важно подняв палец и обращаясь к малолетним племянникам, притихшим и восхищённо рассматривающим Педро:

— Потому что только по-настоящему храброго кабальеро ждёт жизнь вечная!