Панфлейта

Панфлейта

И когда малыш забылся сном, Лу отошла от него. Комната была небольшая, поэтому кровать, на которой лежал малыш, оставалась в поле её зрения. Лу тревожилась. Температура пока такая, что можно не сбивать, пусть борется организм, перепекает болезнь. Единственное, надо следить, чтобы ручки и ножки не холодели.

Нездоровый румянец окрасил щёки малыша. Хрипловатое дыхание вырывалось из приоткрытого ротика, он лежал на спине. Она несколько раз поворачивала его на бочок, но тот упорно откидывался на спину.

Лу пробежалась глазами по полкам с плотно закрученными баночками, все они были аккуратно подписаны. На этикетках значилось название и дата сбора. Намётанный взгляд быстро нашёл нужное. Она поставила баночки перед собой на стол, отмерила две части корней алтея, по одной части плодов фенхеля, листьев мать-и-мачехи и корней солодки. На печке давно уже закипела вода в большом чайнике. Лу залила приготовленную смесь трав кипятком, накрыла грелкой-курочкой из пёстрых лоскутков и оставила настаиваться.

Малыш снова закашлялся. Сухой кашель рассыпался трескучей трелью и разбудил спящего. Он захныкал и потёр покрасневшие глазки.

— Ма-ама-а, — протянул жалобно сонный ребёнок.

Лу подскочила к нему и, присев на кровать, принялась гладить, попутно проверив, не похолодели ли ручки и ножки. Ноги, заканчивающиеся маленькими копытцами, она проверяла прямо над ними. Такого малыша она встречала в своей жизни впервые. Но одно знала давно, если температура тела и конечностей будет разная, то возможны судороги. Лу боялась этого.

Малыш прильнул к ней, обнял, тяжело дыша. Синие глаза на круглом хорошеньком личике смотрели на неё с надеждой.

— А когда мама с папой придут?

Лу не знала, что ему ответить. Она нашла это чудо, когда возвращалась из дальней деревни сегодня на рассвете недалеко от своего домика, надёжно упрятанного в густой чаще леса.

Малыш нахмурил лоб, крохотные рожки едва выглядывали из-под светлых пшеничных локонов. Она поглаживала кроху по спинке.

— Я не знаю, малыш.

Он крепче прижался к ней. Жар его тела Лу чувствовала через тонкое льняное платье. Она посадила ребёнка на колени так, чтобы он мог обнять её руками и ножками, встала с кровати и стала ходить по комнате. Лу напевала тихим баюкающим голосом всё, что помнила из детства. Когда она вот так же болела, а бабушка брала её на руки, ходила, пела. И болезни уходили. И Лу пела, гладила малыша, пела, ходила и гладила.

Через несколько дней болезнь отступила. Малыш с аппетитом уплетал печёную картошку. Настороженно и с интересом принюхивался к маленьким кусочкам мяса, лежащим на тарелке.

— Брусничкой пахнет? — Улыбка озаряла лицо Лу, отчего оно становилось ещё милее. — Это рябчик, ешь. Мяско у него сухое, но вкусное.

Тёплый ягодный морс был выпит залпом. Лу рассмеялась и налила ещё.

— Ну, теперь давай быстро приберём посуду и пойдём гулять.

— Искать маму и папу?

В синих ясных глазах малыша всякий раз вспыхивали искорки надежды.

— Да, искать твоих маму и папу.

В конце августа в кронах осин и рябинок, растущих вокруг домика Лу, поселился ветер. Сначала он щекотал тонкие веточки, заставляя листочки краснеть и дрожать. Так продолжалось до октября, когда на деревьях остались лишь самые стойкие листья. После первых морозов Лу собрала ягоды рябины с нижних веток. У неё был давний уговор с птицами, нижние ветки с ягодами принадлежали ей, а верхние пернатым.

Вечерами темнело всё раньше. Малыш скучал, и Лу развлекала его сказками. Какие-то она рассказывала по памяти, что-то читала. Книг со сказками было две. Одна с цветными картинками, которые увлечённо рассматривал малыш, устроившись у неё на коленях. Другая, потолще, с редкими мрачными чёрно-белыми гравюрами. Однажды, листая, малыш наткнулся на иллюстрацию с изображением чёрта.

— Папа! — воскликнул он, погладил пальчиками картинку и расплакался.

Лу перешила одну из своих курточек. Получилось что-то вроде длинного пальтишка для малыша. На улице становилось всё холоднее, а ребёнку нужны ежедневные прогулки. Сапожки, которые были на нём, когда Лу его нашла, очевидно, сделаны были искусным мастером. Сапожник был поистине волшебником. С виду это были самые обыкновенные человеческие детские сапожки из мягкой кожи. Когда они были обуты на ноги малыша, а штанины заправлены в голенища, то никто нипочём не догадался бы, что у него копытца.

Как-то раз, когда Лу купала его, а малыш смеялся, сидя в большой деревянной шайке, стоящей на верхнем полке бани, и плескал воду, она спросила:

— А где же твой хвостик, Чуд?

Малыш повернулся, пытаясь рассмотреть себя сзади, сокрушенно и немного испуганно сказал:

— Потерялся...

Толстенькие свечи они катали днём из вощины. На столе были разложены сухие стебельки, листики и цветочки. Лу показывала малышу, как нужно катать свечи. Чуду нравилось украшать их растительными узорами. Свечи получались красивыми. Золотистый воск и травы наполняли их домик приятными духмяными ароматами.

Днём малыш спал, и если погода была не сильно располагающая к делам на улице, Лу вязала ему тёплые вещички. Шапки, шарфы и рукавички были связаны быстро ещё до холодов. Теперь Лу взялась за свитерочки и штанцы. Она не имела дел с детьми до появления Чуда, поэтому трудно было рассчитать нужное количество петель и рядов. Лу вязала и распускала, вязала и распускала. Большая корзина с разноцветными клубками ниток постепенно пустела, а у малыша появлялись обновки.

На утро после самой длинной декабрьской ночи, когда Лу с трудом открыла входную дверь и вышла на крыльцо, занесённое тяжёлым мокрым снегом, она обнаружила свёрток. Следов вокруг не было. Лу подняла голову, посмотрела вверх. Возможно, птицы принесли его. Она вернулась в дом. Маленький Чуд проснулся, но вылезать из под толстого тяжёлого одеяла не торопился. Лу положила свёрток на стол и аккуратно развернула.

— Что это, Лулочка?

Лу разглядывала содержимое. Перед ней лежала панфлейта — несколько соединённых вместе тростниковых трубочек разной длины. Она узнала её сразу, поскольку в детстве очень любила слушать древнюю легенду об этом музыкальном инструменте.

Бабушка рассказывала ей про стародавние времена, про древнего бога лесов и рощ — Пана. Как тот однажды повстречал прекрасную девушку, влюбился в неё безответно и стал всюду преследовать. Девушку ту звали Сиринкс. Не нравился ей бог Пан и его ухаживания, всячески пыталась она уклониться от встречи с ним. Однажды гуляя по лесу, Сиринкс не успела вовремя заметить за тёмной густой листвой преследующего её Пана. Он кинулся за ней, протянул руку, чтобы схватить, но в руке его оказалась не девушка, а лишь стебли тростника. Сама земля спрятала Сиринкс, превратив в траву. Рассердился Пан, схватил тростинки и срезал их ножом. А когда же понял, что произошло, раскаялся, да поздно было уже! Собрал он аккуратно все тростинки, слёзы брызнули из глаз его. Перецеловал бережно Пан каждую тростиночку, и случилось чудо. Дыхание его попало в тростниковые срезы и зазвучала прекрасная музыка, воздушная, как лёгкое дуновение ветра ласкового. Не расставался с тех пор Пан со своей флейтой Сиринкс.

Чуд протянул руку к флейте, погладил пальчиками, взял, поднёс инструмент к губам. И в домике Лу зазвучала дивная мелодия. Лу неважно было, когда и как малыш научился играть, кто его научил делать это так виртуозно. Прокатившееся, разлитое в воздухе волшебство наполнило собой всё пространство вокруг. И мягкий тёплый свет в душе Лу засиял ярче.

Лу пыталась вспомнить, почему же ей когда-то захотелось променять тихую, уютную жизнь в лесной чаще на морской простор. Какие песни пела ей прекрасными полными губами морская сирена. Как влекло её к этим солёным брызгам, причудливым витым раковинам, кораллам и вольному ветру, несущему с моря запах водорослей и безмятежности. И лишь круглые, обласканные, отшлифованные терпеливыми волнами зелёные стёклышки будили в ней воспоминания о её дремучем лесе. Когда все банки на полках в её домике на морском берегу были заполнены зелёными, голубыми и янтарными стекляшками, Лу огляделась и поняла, что это не её дом. Тогда она вернулась в свой любимый лес.

В трёх ближайших деревнях сменилось целое поколение. Однако самые старые жители деревенские не забыли Лу. И снова потянулись к ней те, кому требовалась её помощь. Когда не могла помочь она делом, помогала словом. Добрым, мудрым, светлым, тёплым, наполненным магией и любовью к жизни.

Маленький Чуд играл, а из глаз Лу лились слёзы. Жемчужинами катились они по столу, сыпались бисером на пол. И это было так невыносимо красиво, что не хотелось Лу, чтобы мелодия когда-то перестала звучать.

Подарки для Чуда появлялись и в другое время. Все они были нужными и особенными, необыкновенными. Чуд рос, помогал по хозяйству, иногда Лу брала его с собой, отправляясь в деревни. Сапожки скрывали копытца, а шапка рожки. Попытки найти родителей они давно уже оставили. Иногда во сне мальчик обнимал Лу и звал мамой, но днём никогда.

Учила она его терпеливо всему, что знала. А когда вырос Чуд, совсем взрослым стал, однажды вечером, сидя на крылечке их домика, играл на панфлейте и вдруг остановился. Прямо к его ногам упал свиток. Чуд подобрал его, но не стал разворачивать, позвал Лу. Читали они вместе.

«Мы ждём тебя, сын», — говорилось в послании. На карте легко читался их лес, и проложен был путь-дорога, по которому следовало отправиться юному Чуду. Так мучительно трудно было оставить ему свою лесную ведьму, но отправился Чуд в путь с обещанием вернуться.

С тех пор зажила Лу снова одна.

Огненный опал

Фавн сидел на самом краю скалистого уступа. Море бирюзово плескалось внизу, простираясь до самого горизонта. Небо кудрявилось облаками, подкрашенными в предзакатный розовый. Волны без устали набрасывались, тысячами крошечных кулачков стучали, негодующе били, откатывались, гладили, нежно целуя, ласкали холодные камни уступа. Ветер за неимением парусов, которые можно было бы красиво раздувать, трепал волнистые волосы фавна. На поясе его висела панфлейта, а в руках он держал зеркальце в деревянной оправе.

Если сощурить глаза, то искорки в круглых кабошонах опалов, которые Лу достала из шкатулки и разложила на столе, расходятся радужными лучиками. Красиво. В памяти даже всплыло, что это называется «дифракцией света». Один милый физик давным-давно крайне интересно рассказывал ей о своей любимой науке. Лу не смогла вспомнить его имени, а вот эта «дифракция» запомнилась.

Огненный опал — крупный, красно-оранжевый манил особенно.

Маленький худой лисёнок вылез из корзины под печкой. Он был в том возрасте, когда дети особенно неказисты. Непропорционально длинные лапы на ещё детском тельце. Мордочка уже утратила малышковую курносость и милоту, но ещё не приобрела взрослые очертания. Лисёнок потянулся на трёх лапах и завалился на бок.

— Мио! Ну куда же ты?!

Лу встала из-за стола и подошла к бедолаге, чья задняя лапка была перевязана. Взяла на руки и что-то ласково зашептала. Лисёнок не противился, напротив, расслабился, доверчиво глядя в тёплые ореховые глаза.

— Сейчас расскажу тебе что-то, — Лу подхватила со стола благородный самоцвет и уселась в кресло, поджав под себя ногу. Расправила плотную ткань длинной юбки и уложила лисёнка.

— Всё будет хорошо, мой Мио. Лапку твою я вылечу, будешь носиться по лесу, что не угнаться.

Ласковые поглаживания и тихий глубокий голос убаюкали лисёнка. Лу зарылась всей пятернёй в густую шёрстку на шее, почёсывая ноготками. Огненный опал красиво мерцал, перекатываемый пальцами другой руки. В квадратике закалённого стекла печки танцевали красно-оранжевые язычки пламени. Распускались лепестки тигровых лилий, обвивая чернеющие сосновые поленья. Изредка вспыхивали маленькие фейерверки, радостно и торжественно подбрасывая вверх пучки искр.

— С твоим давним предком, Мио, мы встретились, когда я вернулась в этот лес. Он тогда был чуть старше тебя. Дом я нашла быстро, он оказался ровно там, где я его зачаровала — скрыла от чужих глаз. Приводить в порядок после длительного отсутствия, правда, пришлось долго, но я ведь никуда не торопилась.

В тот день я пошла к ручью, нужно было натаскать много воды для большой стирки и генеральной уборки. Лис сидел под кривой елью и настороженно смотрел на меня. Во второй мой заход с вёдрами он уже смотрел спокойнее и поза была расслаблена. Когда же я пришла в третий раз, он со мной заговорил. Представился Вереском.

Я потом поняла, откуда такое имя. После окончания линьки, примерно в конце лета, когда начал отрастать зимний мех, места на груди и щёчках, где шёрстка обычно белая, у Вереска она была светло-розовой, как цветки вереска, в изобилии росшего вокруг.

— Надолго ли вы тут решили обосноваться, сударыня? — спросил красавец.

— Не знаю, обрадует или опечалит вас это известие, — вежливо ответила я, — но обосноваться здесь я решила навсегда.

— Что ж, здесь хорошее место. Оставайтесь. Поинтересуюсь ещё, нужна ли вам защита или имеется у вас хранитель надёжный?

— Я сама себе хранитель и надёжнее ещё никого не встречала.

Поскольку я немного устала таскать вёдра с водой, я подошла к лису и присела рядом с ним. Он был не против. На предложение заходить в гости ответил, что зайдёт всенепременно, будет рад. Однако всё же считает, что и его защита для меня не будет лишней. Чует он хороших людей, а то, что это его вклад в будущее, знает наверняка.

Дружба наша была доброй и долгой, твой давний предок, Мио, прожил хорошую лисью жизнь. Именно он показал мне место, где была спрятана шкатулка с самоцветами. Вереск много знал о свойствах этих каменьев, а откуда те знания, не говорил.

Огненные опалы, в которых заключена сила солнца и огня, надёжно берегут сердце. А если приключилось тому истомиться, помогают исцелить и наполняют силами. Не все красны молодцы проходят испытания, не все добры молодцы чисты мыслями, не все...

Потому закрыла я, мой Мио, сердце на замок. И долго носила опаловую подвеску. Пока нынешней осенью не оборвалась цепочка и вместе с подвеской не упала в ручей, откуда набирала воду.

Искать было бесполезно. Вода в ручье ледяная, течение быстрое, дно глубокое. Я вздохнула и поблагодарила свой старый оберег за многолетнюю помощь и защиту с уверенностью, что придёт в мою жизнь что-то новое, хорошее.

Меня и правда ждал сюрприз, когда я подошла к дому. На нижней ступеньке крыльца сидел лисёнок. В чайного цвета глазёнках затеплилась радость при виде меня.

— Уфф, — то ли вздохнул, то ли фыркнул зверёк, — пришла, наконец!

Мио пошевелился, встрепенулся:

— Это я что ли был?

— А ты видишь поблизости каких-то других лисят? — вскинула бровь Лу. В глазах её плясали смешинки.

— Я и правда так ждал тебя. Огоньки, что живут за дальним болотом, рассказали, что ты можешь помочь. Один даже вызвался провести меня ночами к твоему дому. Шли мы долго, на трёх лапках быстро не побегаешь, — вздохнул Мио.

— Ну вот, значит, Вереск предвидел это, знал, что когда-то настанет момент, что его потомку понадобится именно моя помощь.

Мио приподнялся на коленях Лу, уселся на попу и вытянул перевязанную заднюю лапку.

— Как скоро это пройдёт?

Лу аккуратно размотала повязку, убрала лист лопуха и осмотрела лапу.

— Скоро.

На столе мелко задрожало голубое блюдечко с золотой каёмочкой. Лу потянулась и легко подтолкнула лежащее на нём яблочко. Оно покатилось, описало полный круг по краю и в центре блюдца появилось изображение.

Красавец фавн смотрел прямо на них.

— Лулочка, как я соскучился!

Лу улыбнулась и взяла блюдечко так, чтобы фавну видна была и она, и лежащий на её коленях лисёнок.

— И я вспоминала тебя, мой Чуд! Знакомься, это Мио, мы вместе коротаем осенние дождливые деньки.

Мио разглядывал фавна во все глаза.

— Ты никогда не бываешь одна... А я вот пришёл к морю, — Чуд развернул небольшое зеркальце в деревянной оправе, показывая окружающий его простор.

— Оно прекрасно, как всегда, — ласково сказала Лу, точно погладила фавна по светлым кудрям.

— Мне милее твой лес, Лулочка! Я так хочу туда.

— Сыграй для нас, Чуд, — попросила с нежной грустью в голосе Лу.

Фавн снял с пояса панфлейту, положил зеркало рядом с собой. Теперь Лу и Мио видели только бесконечно высокое лазоревое небо. Завораживающие, чистые, прекрасные звуки наполнили маленький домик, где лесная ведьма и хромоногий лис любовались, глядя в голубое блюдечко с золотой каёмочкой на огненный опал заходящего солнца.

Там-тамы

Маленькая Афина ворочалась под тяжёлым ватным одеялом с боку на бок, со спины на живот и обратно, елозила на спине по кругу. В итоге задремала, только когда её ножки, заканчивающиеся аккуратными копытцами, такими же, как у её отца, оказались на подушке.

Лу закончила свою работу, закрыла бутылочку из тёмно-зелёного стекла пробкой, накрыла кусочком чистой ткани и привязала этикетку с названием и инструкцией, как принимать лекарство. Поставила в деревянный ящичек к остальным бутылькам с лекарствами и баночкам с мазями. Потянулась, размялась, разведя руки в стороны. Приподняла стекло на стоящей рядом на столе лампе, дунула на огонь, но тот даже не шелохнулся. Вспомнила что-то, мысленно выругавшись, быстро начертила в воздухе указательным пальцем силуэт огонька и перечеркнула его. Лампа погасла. Дымок изящными вензелями устремился вверх и растаял в воздухе.

Раздевшись до нижней рубашки, Лу присела на кровать. Маленькая Афина спала поперёк, толстое одеяло сбилось в сторону. Лу переложила малышку, легла рядом и укрыла их обеих. Стоило только сомкнуть глаза, как она почувствовала лёгкое поглаживание. Афина касалась её волос.

— Лулочка, ты спишь?

Лу со вздохом приоткрыла веки. Из темноты на неё смотрели два сияющих глаза. Голубоватое пламя радужек с огненно-оранжевыми сердцевинками зрачков. Обычного человека это могло бы напугать до смерти, но лесная ведьма чего только не повидала в жизни.

— Нет ещё. А ты почему не спишь?

Малышка проигнорировала её вопрос.

— Ты возьмёшь меня завтра с собой в деревню? Папа говорил, что ты всегда брала его.

— Чуда я брала с собой, потому что уходила надолго, и за ним некому было приглядывать. А завтра я отправлюсь в ближнюю деревню, к вечеру уже вернусь. За тобой же присмотрят Мио и Эван.

Афина перевернулась на живот, приподнялась на локотках и пожаловалась:

— Эван меня не любит!

Лу поняла, что уснуть, пока малышка не выскажет всё, что её беспокоит, не получится.

— Почему ты так думаешь?

— Он говорил старому Мио, что мать моя — кукушка.

За печкой послышалось шуршание и тяжёлый вздох. Старый лис Мио покашлял и проворчал:

— Что за слух у нашей Афины?! Как зовёшь её домой с прогулки — не дозовёшься. Скачет себе с белками. А как что не для её ушей, так всё-то она услышит.

Лесная ведьма улыбнулась и погладила малышку.

— Эван любит тебя. Он мудрый, старый ворон. Переживает, потому что очень ответственный. А мама твоя не кукушка, а Жар-птица. Вот папа разыщет её и заберёт тебя.

Медно-красные локоны Афины поблёскивали в темноте. Лу в полудрёме любовалась ими.

Крошка Афина жила у неё с зимы. Росла она быстрее, чем обычные человеческие дети, и быстрее, чем её отец — фавн Чуд. Его детство Лу помнила прекрасно. Афина чем-то похожа на отца, и в то же время в ней много того самого, волшебного огня от её матери.

Совместное счастье родителей Афины было недолгим. Жар-птиц на свете почти не осталось, а добычей они всегда были желанной, поскольку являлись извечными стражами яблоневых садов. Конечно, яблони в тех садах были не простыми. Плоды их обладали чудесными молодильными свойствами. Вот и маму Афины похитили с целью выпытать скрытый от глаз в пространстве и времени путь в волшебный яблоневый сад. Пришлось в срочном порядке Чуду отправляться на её поиски. Для их дочери же самым безопасным местом был вечный сине-зелёный дремучий лес, где обитала Лу. Ни одному тёмному сердцу не было туда хода. Именно о своей Лулочке в первую очередь подумал Чуд, когда узнал о похищении жены.

У маленькой Афины были все внешние признаки фавна — и милые маленькие рожки, и очаровательные копытца, которые она прятала в специальных красивых сапожках, чтобы не смущать человеческий люд. Но в то же время она получила от матери способность обращаться в прекрасную огненную птицу. Она была будущей хранительницей, которой предстояло узнать тайну прохода в яблоневые сады, когда настанет пора.

Пока же Афина была сущим ребёнком. Весёлой, смешливой, весьма активной и задиристой. При том настолько очаровательной, что все проказы легко сходили ей с рук. А уж когда она устраивала свои развесёлые игры с белками, в мелкании рыжих всполохов меж лесной зелени было не разобрать, то ли это беличьи рыжие хвосты, то ли Афинины косички.

— А когда ты пойдёшь танцевать? — Вопрос прозвучал неожиданно и застал ведьму врасплох.

Лу широко распахнула глаза, удивлённо повторила:

— Танцевать?

— Ну да, — малышка Афина вдруг начала нараспев читать.

...И двадцать девятого по високосным,

Если ещё совпадёт с полнолунием,

Я выхожу на пропитанный росами

Луг, и танцую там, как полоумная...

— Мне папа много рассказывал про тебя, — улыбнулась Афина.

Лу пробормотала:

— И не подумала бы, что он запомнит такое. Я и сама не всё помню, это настолько древние стихи. Их сочинил, кажется, один бродячий фокусник, или же то был менестрель. Хмм... Что-то там было такое...

...Загорелое тело пятнают блики

Полной луны — я серебряно-медная.

Под бой древних там-тамов, птиц ночных крики

Ночь напролёт, перестану и я — не я...

Афина вновь удивила её, пропев новый куплет.

...И так семь тысяч семьсот семьдесят семь лет,

Я все такая, как в совершеннолетие,

Полторы тыщи ночей я пью лунный свет,

По двадцать пять штук за одно столетие...

— Это очень длинная песня, с множеством куплетов и каждый раз меняющимся ритмом, — вспоминала Лу.

...В разгул по венам искристая благодать.

Рассвет уж близок, и ноги все тяжелей.

И мне остается платье мокрое снять,

И снова уйти в таинственный мир теней...

На какое-то время обе притихли. А потом Афина засыпала ведьму вопросами. И Лу рассказывала ей, отчего раз в четыре года появляется один дополнительный день. О волшебной силе полной Луны. О том, что такое там-тамы с их мрачным, грозным, зловещим тембром. И почему так тянет пуститься под них в дикий пляс.

Когда рыжеволосая малышка уснула, Лу встала с кровати и вышла из дома на крыльцо. Долго всматривалась в ночное чернильное небо. Старые ели щекотали острыми макушками нижний рожок сливочно-жёлтого месяца.

— Может и потанцуем, — задумчиво прошептала лесная ведьма, — кто знает, какая ещё сила таится в этой огненной крошке. Может, танцем своим сможет она пробудить древние силы, что помогут её семье воссоединиться.

Проделки Афины

Сапожки из мягкой кожи стояли на нижней ступеньке крыльца. Лу с маленькой Афиной на коленях сидела на верхней. Гребешок с редкими зубьями взмывал вверх и опускался, разделяя длинные огненно-рыжие волосы Афины на гладкие прядки.

— Третий раз уже мимо нас идёт, может, покажемся?

Афина нетерпеливо заёрзала, плетение кос было не самым любимым ритуалом. Потому она норовила закончить его, как можно скорее.

— Сиди спокойно!

Гребешок опустился на крылечко рядом с Лу, и она ловко вплела две ярко-зелёных ленточки в золотисто-огненные косы. Расправив аккуратные бантики, наклонилась и легонько поцеловала Афину в макушку.

— Лулочка, ну давай покажемся, — снова попыталась упрашивать ведьму малышка.

— Пусть себе круги наматывает, раз сунулся в портал, нам-то что? Или дел других нет, как всяких бедолаг привечать? Знак запрещающий на той стороне для кого висит? И вообще, помнится, кто-то обещал помочь со стиркой.

Афина скорчила рожицу.

— Вот он и поможет! Ты постираешь, а он дотащит корзины к ручью. Мы выполощем бельё, а он принесёт обратно!

— Размечталась, — рассмеялась Лу.

Андрей Вениаминович торопился. В папочке подмышкой лежали документы с грифом «ДСП». Ему осталось зайти в последнее место, и на сегодня он будет свободен. И ничего, что при подъезде к лыжному комплексу имени четырёхтактной олимпийской чемпионки Раисы Сметаниной обнаружилось, что дорога перекрыта. Место, куда удалось приткнуть старенькую «Шниву», было в километре от стадиона. А чтобы добраться до административного здания, пришлось бы пройти и все два километра. Если не больше. Наверное, больше. Поэтому Андрей Вениаминович принял решение срезать путь через лес. Запрещающий знак он проигнорировал. Понятно же, что их ставят для нерадивых посетителей, чтоб те не мусорили. А он мусорить не собирался. Ему просто нужно передать документы, оформив всё, как положено, в журнале.

Тропинки в лесочке вопреки ожиданиям Андрея Вениаминовича не обнаружилось. Но он издали, с дороги хорошо видел, что здание находится ровнёхонько по диагонали. Идти до него максимум минут десять. Лес, правда, оказался гуще, чем он думал. Вблизи деревья казались толще, выше, и росли чаще. Спустя десять минут никаких намёков на какой-нибудь просвет не было. Андрей Вениаминович не паниковал, пару раз ему пришлось сделать небольшой крюк, чтобы обойти места, где мох на вид был влажным. Ему не хотелось промочить новые кожаные туфли.

Пройдя приличное расстояние и снова не заметив изменений, Андрей Вениаминович достал из кармана телефон. Нажав сбоку кнопку включения, матернулся вслух. Телефон был новым и, по мнению Андрея Вениаминовича, слишком чувствительным. Вот и сейчас, он чуть сильнее надавил на кнопку, а телефон сразу отправился на перезагрузку. Пришлось ждать. Но экран и после продолжительного ожидания не ожил. Андрей Вениаминович нажимал и нажимал боковые кнопки. И по одной, и вместе. Но гаджет не подавал признаков жизни. Ещё раз ругнувшись, что вместо того, чтобы отдохнуть предстоящие свободные полдня, ему придётся ехать в салон и сдавать бракованный телефон, Андрей Вениаминович посмотрел на часы. Они тоже не подавали признаков жизни.

Паника пришла, скрутив желудок и заставив выплеснуться кислоту до самого горла, спустя час хаотичных блужданий по лесу. Или не час? Неожиданно Андрей Вениаминович понял, что стало темнее. Солнце опускалось слева. Значит, там запад. Эта информация ничего ему не давала. Заблудившийся путник понятия не имел, с какой стороны он вошёл в лес. А вот то, что времени на тот момент было около одиннадцати, он помнил точно. Так что солнце ну никак не могло скрыться сейчас. По ощущениям, Андрей Вениаминович провел в лесу от силы часа полтора.

В голове вдруг появились мысли о том, сколько человек может протянуть без еды и воды. Никаких ягод, грибов и прочих даров леса вокруг не было. Где-то над головой раздался треск. Андрей Вениаминович осмотрел верхушки деревьев. Изжога мучила сильно. Он сел под дерево, предварительно осмотрев землю под ним и кору, чтоб не испачкать костюм. Стоило ему прикрыть глаза, как в лоб больно что-то стукнуло. Крупный грецкий орех скатился на колени. Орех? Андрей Вениаминович не видел здесь деревьев, на которых растут грецкие орехи.

Прямо напротив дерева, в метре от сидящего на земле Андрея Вениаминовича нагло продефилировала белка. И расхохоталась. Несчастный подумал, что именно так и сходят с ума. Но всмотревшись внимательнее, понял, что смеялась не пушистая наглица. На нижней толстой ветке осины сидела, болтая ногами в красных сапожках, девочка. Она ещё раз звонко хихикнула и откинулась назад, повиснув вниз головой. Андрей Вениаминович провёл рукой по глазам, не доверяя своему зрению. Что это у неё на голове?! Рожки или какие-то новомодные заколочки? Тут в лоб ему прилетел ещё один орех. Одновременно девчонка, поболтав ногами скинула сапожки и, кувыркнувшись в воздухе, спрыгнула, пружинисто приземлившись копытцами на серо-зелёный мох.

Андрей Вениаминович потерял сознание.

Лу выговаривала Афине за проделки, толкая перед собой тачку с бесчувственным телом Андрея Вениаминовича. Широкое колесо бесшумно катило по неровной лесной тропинке.

— Вместо того, чтобы заниматься стиркой, приходится исправлять твои глупости!

— Ну, прости, прости, прости меня, Лулочка! — умоляюще ныла Афина. — Это было так весело!

— Вот и посмотрим, как тебя развеселит то, что ужин у нас будет очень поздним. Пока мы довезём это, — Лу кивком головы указала на мужчину, — до выхода из портала. Пока вернёмся обратно. Плюс стирка. И да, ты не отвертишься, будешь помогать...

Лу остановилась и опустила тачку на упоры. Афина шла чуть позади и как самый заправский мим передразнивала ведьму. Уперев руки в бока женщина расхохоталась. На лице Афины, стремительно меняясь, чередовались испуг, смущение, радостное облегчение от осознания, что ругать её Лу не собирается и, наконец, она и сама прыснула со смеху.

— Дошли, — лесная ведьма вытряхнула Андрея Вениаминовича из тачки. Положила его на бок. Шикнула на Афину, чтоб та не вздумала выходить из портала и потрепала мужчину за плечо.

— Очнитесь! Очнитесь, пожалуйста. Вам плохо?

Андрей Вениаминович застонал и неуклюже сел.

— У вас, похоже, тепловой удар, — сделала сочувственное лицо женщина. — Как вы тут оказались?

— Я... Мне надо в администрацию лыжного комплекса.

Андрей Вениаминович задёргался, ища свою чёрную папку с документами. Обнаружив её под собой, обрадовался.

— Так вот оно, сразу за этими деревьями, — Лу показала вперёд, где и правда виднелось длинное двухэтажное здание. — Дойдёте сами?

Мужчина кивнул, Лу пожелала ему доброго здоровья и бодро зашагала по тропинке вглубь леса. Андрей Вениаминович потёр лоб. Он не помнил, чтоб тут была тропинка. На лбу прямо посередине надувалась крупная шишка.

Афина нарезала круги по периметру поляны.

— Лулочка, ты только посмотри на эту Луну! Это не Луна, это Лунища! Да как близко она, я даже шишку до неё смогу докинуть!

— Замри!

Лу жестом заставила егозу остановиться. Афина резко встала, как вкопанная.

— Послушай... Земля проснулась! Она поможет твоим родителям.

Где-то вдалеке, постепенно накатывая, точно беспокойные волны прибоя, рокотали там-тамы. Гипнотический ритм волнообразно нарастал, создавая колоссальную звуковую массу, вводя в транс. И на залитой лунным светом поляне танцевали лесная ведьма и дочь фавна и Жар-птицы.

Жар-птица

Первое, за что зацепился взгляд огненной красавицы — песочные часы, в которых вместо песчинок блескучего кварца струйкой стекали вниз мельчайшие кристаллики коричневого тростникового сахара. Да и сами прозрачные сосуды-луковицы, соединённые узкой шейкой, были не из стекла, а из тончайшей леденцовой карамели. Красивая рамка часов с витыми столбиками — из тёмного шоколада, имитировала драгоценное чёрное дерево.

Жар-птица приближалась. С каждым шагом вся эта сказочная рукотворная кондитерская красота вокруг неё плавилась, стекая с поверхностей ароматными карамельно-шоколадными и сливочными потёками. Она устало оглядывала убранство узкой неуютной залы без окон, где оказалась. В кресле, по счастью сделанном из обычного дерева, а не какого-нибудь зефира или рахат-лукума, сидел тощий мужчина. Впалые щёки его придавали лицу измождённый вид. Глаза чуть на выкате под седыми клочковатыми бровями пугали своей блёклой рыбьей отрешённостью.

Двое бравых сопровождающих, удерживающих неопалимые заговорённые верёвки, которыми обвязали Жар-птицу, поклонились мужчине. Тот, не отводя взгляда от огненной женщины, сделал знак, чтоб они вышли. Когда дверь комнаты закрылась вслед за ушедшими, мужчина заговорил надтреснутым скрипучим голосом.

— Итак. Ты здесь.

Не дождавшись ответа, продолжил.

— Ты, конечно, знаешь, зачем ты здесь и что мне от тебя нужно, последняя Жар-птица, хранительница тайного прохода в яблоневый сад.

Жар-птица продолжала хранить молчание. Мужчина поморщился, взял со стола бокал и сделал громкий глоток. Затем облизал сухие потресканные губы.

— Даже не спросишь, не удивишься, что ты последняя? Ха!

Из горла мужчины вырвался то ли каркающий смешок, то ли кашель. Он обвел широким жестом правую стену комнаты. Тёмное толстое стекло, покрывающее большую часть поверхности стены стало прозрачным. Три огромных раскрытых веера, находящиеся за ним, испускали такой яркий свет, что иного освещения комнате и не требовалось. Веера состояли из золотисто-жёлтых, померанцевых, оранжевых и красных переливающихся перьев. Такими перьями славились хвосты Жар-птиц, когда те обращались из прекрасных медовоглазых женщин в чудесные создания с длинными огненными хвостами.

— Узнаёшь?

Колючие маленькие чёрные глазки мужчины самодовольно буравили лицо огненной женщины. С садистской радостью он неосознанно потирал руки.

— Ещё недавно эти пёрышки горели в хвостах твоих сестёр. А теперь украшают стены моего замка.

Жар-птица молча скользнула взглядом по веерам. Огненные всполохи переливались, вспыхивали, играли на прекрасных перьях. Температура тела росла помимо её воли. Шоколадные фигуры в виде закованных в латы рыцарей, стоящие у противоположной от стеклянной стены, печально оседали, шоколадные лужи распространяли пряный запах чёрного душистого перца и ещё каких-то острых специй.

— И что, даже теперь ты сомневаешься, что я пойду до конца? Ты — последняя, кто знает, как пройти в яблоневый сад.

Жар-птица постаралась сдержать слёзы, наполнившие её прекрасные медовые глаза.

— Тебе ничего не поможет. Даже если ты будешь есть пюре из молодильных яблок и пить только свежевыжатый яблочный сок, ты не станешь красивее и моложе. В тебе давно нет ни единой искорки жизни. А мёртвому телу невозможно вернуть молодость.

Тощий мужчина хмыкнул.

— И снова меня пытаются обмануть! Как уж там звали эту ханскую дочь из Шемахи? Зюльфира Шамаханская, что ли... Наивная девка полагала, что я заживо сварюсь. Никто не ожидал, что после купания в кипящем молоке, я обрету бессмертие, — мужчина распахнул полы длинного халата, богато расшитого золотом и самоцветными каменьями. — Да, видок не очень. Девяносто процентов ожога — это тебе не сахарные петушки сосать.

Трескучий неприятный смех рассыпался, как горох по кафелю.

— Скажи ещё, что пострадал от любви, — слёзы в глазах Жар-птицы высохли. — Ты ж сам хотел на ней жениться!

— Хотел, но после того, что она со мной сотворила, передумал. Зачем жениться, если можно взять так? Не такая уж она и прекрасная под своими покрывалами оказалась.

Мужчина встал и направился в сторону огненной женщины.

— Зато теперь мне не страшен ваш птичий жар. Ну что, готова проводить меня в сад?

Он остановился прямо перед ней. Ничем не подвязанный халат болтался на тощих плечах, обнажая не прикрытую впалую грудь. Всё, что должно быть ниже пояса было оплавлено так, что Жар-птица брезгливо быстро отвела взгляд. Страшные рубцы на груди пугали меньше.

— Молодильные яблоки не помогут, — справившись с отвращением, сказала она твёрдо. — Мёртвому телу может помочь только покой.

Марципановый плюмаж с шоколадного шлема средневекового рыцаря сполз и желейно шлёпнулся на пол.

Мужчина всерьёз рассердился. Схватив конец верёвки, рванул так, что огненная женщина дёрнулась, ноги её подкосились. Но даже на коленях она умудрилась смотреть на кощего мужчину с вызовом.

— У меня всё готово к путешествию, дорогуша! А когда ты так сердишься и смотришь снизу вверх, твои глазоньки становятся золотыми, — злобно прошипев, мужчина снова дёрнул за верёвку, на этот раз, чтобы огненная женщина поднялась.

Гулкое эхо шагов нарушило сонную тишину пустых коридоров со сводчатыми потолками и неизменными сквозняками. Неприятное поскрипывание издавали кожаные сапоги кощего мужчины. Огненная женщина двигалась бесшумно. Её босые ноги оставляли на холодном, местами растрескавшемся полу следы, на поверхности которых плясали низкие голубые язычки пламени.

Коридор заканчивался тупиком. Мужчина снова дёрнул верёвку. От неожиданности прекрасные длинные волосы женщины на несколько мгновений вспыхнули ярко-красным, осветив стену. Фальшивая стена повернулась бесшумно, стоило лишь нажать на один из камней в кладке. Пара оказалась в пустом абсолютно круглом помещении. В центре его было отверстие с шестом, уходящим вниз.

— Это бесполезно, я не смогу провести тебя в сад, — начала Жар-птица, но мужчина грубо толкнул её к шесту.

Чтобы не свалиться, ей пришлось инстинктивно ухватиться за шест. Чуть ниже её рук, где металл ещё не успел сильно нагреться, взялся мужчина. Пнув женщину под колени, заставил шагнуть в центр. Оставшись без опоры под ногами, они быстро заскользили вниз.

Вокруг замелькали переборки этажей. В какое-то мгновение начало казаться, что они летят вверх. Всё менялось на глазах, круглые стены башни исчезли, сменившись странными фантастическими пейзажами. Скорость нарастала. Женщина превратилась в одну сплошную огненную массу. Сознание её отключилось.

*

...Мать-Земля, влюбляясь, плавит камни и грунт, они тают, и от силы этой любви рождаются её дочери — прекрасные огненные птицы. Взмахнув крыльями, они вырываются из чрева матери...

*

Жар-птицу охватило чувство покоя и благодати. Она вернулась туда, где её любят, в нежные, заботливые объятия матери-Земли. Высокие чистые звуки баюкали, качали, ветер ласково перебирал длинные локоны, гладил нежно мягкие пуховые пёрышки. Слух уловил знакомую мелодию, гимн любви. Медовые глаза широко распахнулись.

Чуд, милый, любимый фавн Чуд — её муж, сидел рядом с ней и играл на панфлейте.

— Ты вернул меня к жизни, — опахала ресниц Жар-птицы затрепетали, замерцали.

Всем существом она потянулась к мужу.

— В каком мире мы, милый? Где мы?

Фавн доиграл, рассыпались последние звуки чарующей мелодии. С ветки стоящего неподалёку дерева сорвался плод.

— Это яблоневый сад, — тихо промолвил фавн, касаясь пальцами щеки любимой.

В глазах её вспыхнули искры.

— Значит, я совершила непоправимое, и теперь...

Но Чуд не дал ей договорить.

— Нет, всё хорошо, путь сюда по-прежнему тайный. Но проснулась мать-Земля и покарала злодея. Ты — её последнее дитя. По воле матери-Земли мы с тобой должны теперь навсегда остаться здесь и охранять яблоневый сад.

Фавн опустил глаза, ожидая вопросов. Их маленькая дочь Афина в безопасности, под защитой лесной ведьмы в дремучем лесу. Но разве это утешит любящую мать? В своё время и Чуд, будучи малышом попал к ведьме Лу. Та вырастила его. И лишь когда родителям Чуда удалось вырваться из плена кощего, они призвали сына. Совместное счастье их было недолгим. Слишком много жизненных сил выпил кощий из фавнов. А когда тела их ушли в землю, и Чуд оплакал, как и полагается, три дня и три ночи играя на панфлейте, явилась огненная дева. Так очаровала её мелодия, так полюбился ей юный фавн, что она осталась с ним.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем! — горячо воскликнул Чуд.

— Я знаю, любимый. Это не конец сказки.

* Эта сказка опубликована также отдельным произведением.

Долго и счастливо

Маришка, как старший ребёнок была передана на попечение прабабушки. Ведь Маришке было уже пять с половиной лет. Взрослый человек! А прабабушка, точнее, Маришкина прапрабабушка, это маме она была прабабушкой, так вот бабе Ляле было почти девяносто. Через месяц уже будет не почти, а точно. Это Маришка запомнила. Потому что до того, как объявили эвакуацию, она лично помогала бабе Ляле выбирать пригласительные открытки на юбилей. А теперь этот юбилей они будут праздновать в дали от их дома. Потому что их дом остался там, далеко. В небезопасном месте. Там, где проснулся вулкан.

Мама, папа и даже младшие бабушка и дедушка Маришки были заняты тройняшками. Недавно она стала старшей сестрой. У Маришки за раз появились три братика. Это большая редкость. И радость. Родители и прочие родственники помимо забот о переезде, теперь целыми днями радуются малышам, им не до Маришки с бабой Лялей.

Баба всё время следит за новостями. Про их вулкан. И чего ему вздумалось проснуться? Баба Ляля говорит, что Мать-землю кто-то сильно рассердил. Но Маришка помнит, как молодая бабушка читала ей книгу, где говорилось, что из вулканов рождаются прекрасные сказочные Жар-птицы. И происходит это только от большой любви. Маришка уверена, что это правда. Интересно, в кого так сильно влюбилась Мать-земля?

*

Любовь бывает разная. Мать-земля всегда полна любви к своим детям. И сейчас, отдыхая на огромном ложе, укрытая великолепной мантией, Мать-земля грустила. Из множества её прекрасных дочерей осталась одна. И ту она заточила вместе с мужем в яблоневом саду, разлучив с их малышкой. Мать-земля понимала, что это несправедливо и искала выход.

В двери спальни постучали.

— Войдите, — мысленно разрешила Мать-земля.

Двойные двери распахнулись. В них вошёл светловолосый широкоплечий гигант. Слуги поспешно закрыли за ним.

— Грустишь? — голос Неба даже в голове звучал громко, раскатисто, подобно грому.

Небо присел на край ложа и погладил смуглую руку Матери-земли. Та прикрыла глаза, из уголков которых скатились слезинки. Небо наклонился к ней и нежно поцеловал.

— Ты знаешь, что моя любовь к тебе бесконечна. И я хочу, чтобы ты была счастлива, — Небо приподнял мантию и лёг рядом с Матерью-землёй.

*

Земля задрожала. Люди почувствовали подземные толчки, приборы уловили колебания, все заволновались.

«Вулкан просыпается! Вулкан просыпается!» - слышалось отовсюду. Спешно провели эвакуацию, спасая жителей из местности, где вздумалось проснуться вулкану.

*

Три юные огненные девицы склонились в поклоне, благодаря Мать-землю. Расправили крылья, покружились в воздухе, приветствуя Небо — отца своего. И разлетелись по белу свету.

*

Фавн Чуд проснулся от того, что жена трясла его за плечи.

— Вставай, вставай скорее! Мы свободны!

Жар-птица приплясывала, подол её длинной пёстрой юбки был подоткнут за пояс, а босые ножки ни секунды не оставались на месте.

— Как можно так крепко спать? Разве ты не слышишь, не чувствуешь?

Чуд протёр глаза. И почувствовал. На плечи больше ничего не давило. Пропало ощущение скованности.

— Мы свободны?

— Да! Мать-земля родила новых дочерей! Я больше не единственная Жар-птица! Как только одна из сестёр прибудет сюда, передадим ей ключи от ворот яблоневого сада.

Чуд снял с пояса панфлейту и заиграл. Его неописуемой красоты жена танцевала под дивную музыку. Ветки кудрявых яблонь клонились под грузом наливных молодильных яблочек к изумрудной травушке.

Юная Жар-птица не заставила себя долго ждать. Набрав полную корзинку душистых плодов, Чуд с женой попрощались с её младшей сестрой. Отдали ключи новой хранительнице и отправились в путь. Три дня и три ночи добирались они до дремучего леса, в самом сердце которого жила ведьма Лу с их маленькой дочерью Афиной.

*

Маришка сидела у иллюминатора. Баба Ляля дремала в соседнем кресле, а рядом с ней читал газету деда. Родители с тройняшками расположились где-то впереди. Маришке было страшно, самолёт летел долго-долго. Сейчас прямо под ними было синее море. На водной глади там и здесь спали кораблики.

Маришка решила, что они спят, потому что не видела, чтоб корабли быстро перемещались по воде. Она любила, когда жила ещё у себя дома, по вечерам в тёплой ванне играть корабликами. Были у неё и простые лодочки, и катерки, и даже двухпалубный пароходик. Так что Маришка точно знала, ходят они по воде быстро. Молодой Маришкин деда как-то объяснял ей, почему нужно говорить не «плавают», а «ходят». Ведь корабль, даже если он игрушечный, не просто плывёт, он идёт к цели. Вот и они сейчас летят к цели. На мамину и бабы Лялину родину. А папа и его родители с ними. И жить они теперь все будут там, где нет вулканов, а рядом только лес и озёра.

Вдруг Маришке стало очень тепло. Даже, наверное, немножко жарко. Она удивлённо уставилась на лицо девочки по ту сторону иллюминатора. Девочка, на вид старше Маришки, но ещё не тётенька, летела рядом с самолётом. И улыбалась. Вместо рук у девочки были яркие жёлто-оранжево-красные крылья. Маришка в изумлении прижала ладошки к груди. Девочка заговорила с ней. Голос зазвучал в голове.

— Не бойся, милая. И не грусти. Прости, что из-за появления на свет меня и моих сестричек вам пришлось уехать из дома.

Маришка не очень понимала, как, но она неожиданно, точно на экране планшета, где баба Ляля обычно смотрела новости, отчётливо увидела кадры-картинки. Как из жерла их проснувшегося вулкана вырвались три огненных столба. Небо вокруг потемнело, а когда пепел разлетелся, развеялся, вместо огненных столбов над вулканом парили три птицы. Или девочки. Девочки-птицы? Как в той сказке?

— Да, мы жар-птицы, — снова заговорила с Маришкой та, что летела рядом. — И на свет такие как мы, появляются очень редко.

— Моя мама тоже родила троих сыночков, 5 похвасталась Маришка. — Я знаю, что такое происходит редко.

После этого необычного разговора с огненной девочкой Маришке стало легко, страх и волнение куда-то исчезли. Она с любопытством разглядывала, как синее море воды поменялось на тёмно-зелёное лесное. А потом и оно осталось позади. Самолёт снижался. Пролетал над городом с коробочками и кубиками домишек. И даже когда колеса шасси коснулись посадочной полосы, Маришка не стала плакать, как в прошлый раз, когда они приземлялись в другом аэропорту. Баба Ляля проснулась и заохала, что всё проспала. Красивый уверенный мужской голос разрешил отстегнуть ремни безопасности и поздравил всех с прибытием.

Автобус повёз большую семью за город. Посёлок расположился в живописном месте. От города его отделял с одной стороны небольшой лесок, лыжный стадион имени четырёхкратной олимпийской чемпионки Раисы Сметаниной. Гостиница для спортсменов и административное здание лыжного комплекса относились ещё к городу, а дальше территория уже считалась поселковой. По бокам от посёлка с говорящим названием Выльгорт, которое переводилось на их язык, как «Новый дом» расположились полные рыбы озёра, а с четвёртой стороны охранял вековой лес.

Маришке всё нравилось на новом месте. Даже баба Ляля, казалось, чувствовала себя бодрее. Сегодня Маришка уговорила её сходить в лес. Баба Ляля взяла свою тросточку, молодая бабушка дала Маришке небольшую эмалированную кружечку под ягодки, и они пошли.

Тропинка была неширокая, но ровная и хорошо просматривалась на приличное расстояние. Баба разрешила Маришке гулять по обе стороны от тропинки, но недалеко. Маришка знакомилась с новым местом. Прислушивалась к звукам, шорохам, пению птиц, стрёкоту насекомых. Глаза её с любопытством рассматривали всё, что их окружает.

Вдруг ей показалось, что рядом кто-то тихонько захихикал. Слева от Маришки за молодыми пихточками мелькнул рыжий хвост. Белка? Маришка заторопилась, обошла деревца с другой стороны и нос к носу столкнулась с девочкой. Волосы той цветом были точь-в-точь как хвост лиса, сидящего у её ног.

— Привет! — Маришка улыбнулась во весь рот новой знакомой.

— Привет! — хором поздоровались девочка и лис.

Оглядываясь, Маришка попыталась выискать взглядом бабу Лялю. Но та услышала голоса и сама сошла с тропинки, медленно шагая к ним.

— Я Маришка, а это моя бабушка, — представилась девочка.

— Я Мио, а эта рыжая бестия — Афина, — с лёгким фырчанием произнёс лис.

Странно, но баба Ляля нисколько не удивилась тому, что лис говорит. Она подошла, окинула взглядом компанию и, поздоровавшись, спросила, обращаясь к лису:

— Скажите-ка, Мио, а не знакомы ли вы с Лу? Давным-давно, когда я жила в этих краях, мы с ней дружили.

Бровки Афины вскинулись домиком:

— Вы знаете нашу Лулочку?!

Баба Ляля улыбнулась и протянула руку Маришке.

— Проводите нас к ней?

*

Женщины долго обнимались. Охали и ахали. Потом пили чай с липовым цветом и душистым мёдом. Маришке показалось, что после этого чаепития спина бабы Ляли стала прямее. А когда они отправились прогуляться к ручью, бабушка забыла взять свою тросточку. Афина познакомила Маришку с белками и предложила поиграть в догонялки. Бабушка и Лу шли, захваченные воспоминаниями о юности, болтая и смеясь.

— А я видела огненную девочку, — похвасталась Маришка Афине.

В медовых глазах Афины вспыхнули искорки. Она засыпала Маришку вопросами, где и как это произошло. А после того, как Маришка всё ей рассказала, таинственно улыбнулась и потянула в сторону от ручья, там где взрослые не могли их увидеть.

— Смотри!

Афина встала чуть поодаль, скинула свои сапожки и, пройдясь колесом, подпрыгнула в воздухе. Широко взмахнула руками один раз, второй. И вот перед Маришкой в воздухе парила девочка, очень похожая на ту, которую она видела из самолёта.

— О, так ты тоже Жар-птица?!

Афина мягко опустилась на землю. Её косицы расплелись и рыжие прядки плясали вокруг головы, точно язычки пламени.

— Нет, только наполовину. Моя мама Жар-птица, а папа — фавн, — она плюхнулись на поросший мхом ствол поваленного дерева и деловито вытянула ножки, демонстрируя аккуратные копытца.

*

На следующий день баба Ляля с Маришкой снова отправились в лес. Теперь уже по инициативе бабы Ляли. Молодая бабушка первая заметила перемены и восхитилась, как родные места положительно повлияли на самочувствие и настроение старой бабушки. Она точно сбросила лет двадцать. К комплиментам присоединился молодой дедушка. Только родители Маришки ничего не замечали, поскольку тройняшки занимали всё их внимание. Но теперь Маришка не очень грустила из-за этого, потому что в лесу было столько интересного, что для грусти времени совершенно не оставалось.

*

Чуд с женой добрались до домика Лу поздним вечером. Чуд обвёл взглядом родную полянку, взошёл на ступеньки крыльца, прислонился лбом к двери. Жена бесшумно подошла сзади и обняла его. Сама сняла панфлейту с пояса мужа и протянула ему. Чуд повернулся к ней и посмотрел в глаза полные любви.

Ветерок прошёлся по краю полянки, погладив ветви деревьев. Тёмный древний лес замер в тишине. Чуд уселся на ступеньку и заиграл. В низком окошке затеплился огонёк. Дверь распахнулась. И на крыльцо выбежала Афина, а следом Лу в длинной ночной рубашке. Её тёмные волнистые волосы были заплетены в толстую косу и перекинуты через плечо.

Афина повисла на шее матери, а та целовала её в щёки, носик, глаза, лоб, прижимая к себе и покачивая. Чуд доиграл любимую мелодию Лу и встал.

— Я так скучал по тебе, Лулочка! Мы вернулись и...

Лу приложила пальцы к его губам.

— Больше я вас не отпущу. Афине здесь хорошо. Дом построите по ту сторону ручья. И...

Последнюю фразу они произнесли хором:

— Я очень люблю тебя.