Память Океана. Сказание об Океане и названой дочери его — морской деве

Глава 1

Автор: Иван Лысенко

Я вижу днища их кораблей каждый день над собою, и я ощущаю их невесомую тяжесть. Зачем они надо мной и во мне, маленькие и большие, живые и бездушные, но полные гудящей, словно шёпот, боли.

И мне больно их слушать каждый день, больно думать о тишине и тихом, привычном мне внутреннем мире моих паразитов, что чистят меня и плавают во мне, не мешая думать, ощущать резонанс с вселенной, что идёт где-то там, из глубины; я слышу её, как шумит подо мной.

Я часто вздыхаю и потом выдыхаю, и тогда всё вначале меняется, а потом вновь успокаивается, и — тишина: плавающие туда-сюда живые существа, и вновь тяжёлый сон бытия, и вновь абсолютный покой, и душа моя поёт в эти мгновения. О, если бы вы, те, что над поверхностью, могли слышать и осознавать мою песнь! Но вы глухи и просто камнем тонете, когда я злюсь и поднимаю волны.

Ведь невыносимо ощущать чужеродное естество в себе. А потом я тихо наблюдаю, как вы задыхаетесь, захлебнувшись моим естеством. И мне неважно это: я просто смотрю, и мне безразлично. Я не ощущаю физической боли, а чувствую лишь резонанс прикосновений ко мне.

Но иногда я могу улыбаться душой, и это происходит, когда его свет проникает в меня. О, эти лучи света, что идут с поверхности, с края моего естества! Как они нагревают меня, и тогда мне хорошо, и я чувствую, вздыхая и выдыхая, блаженство. И это так чисто, так ярко! И тогда я начинаю петь ещё сильнее, громче, мощнее. И иногда некоторые из них наверху слышат меня, чувствуют и уходят, когда я пою так громко, как никогда…

О, ветер, ты единственный, нежно ласкаешь поверхность мою, и чувствую я, и приятно мне. Но иногда и ты злой, когда я ломаю их грубые вторжения в меня, — тогда и ты бушуешь гневом.

Мой гнев не такой, как твой, о ветер, но это боль, что давит сверху вечность с рождения. Я помню, когда я родился, и помню, как было хорошо тогда, ибо тишина во мне была абсолютная, а бытие отвечало мне своим внутренним светом.

О, как же я был тогда спокоен! И жизнь моя, казалось, была наслаждением покоя и медленной текучести вселенной. И с глубины, из-под самой донной плоти, дышала и ты, спокойно, вселенная, и тихий, мерный шум твой казался музыкой покоя. И не было боли, и не было гнева, и не было мыслей — одни лишь покой и умиротворение: мой вечный резонанс с окружающим миром.

Но это было давно. И теперь минуло много вдохов и выдохов, много гулов и стуков снизу и света радости с поверхности. Но никогда я не был так спокоен, как тогда. А сейчас я болен, ибо копошится во мне и надо мной жизнь.

Зачем, о свет, ты сотворил жизнь? Зачем, о свет, ты дал ему разум, подобный твоему, но не дал истины, а дал лишь стремления — и теперь страдания приносят они мне. Я безразличен к этому, но я не хочу этого, а хочу лишь покоя. Но время, что для тебя несущественно, для меня — приговор.

Чувствую, как моё естество уменьшается от действия жизни, и как медленно, но неумолимо я умираю. И теперь уже я всё ещё не стар, но юность моя давно минула, а боль от предчувствия законченности уже со мной. И я жду — тихо, спокойно, умиротворённо жду. Мне неважно, когда, но мне больно от этого «когда», ибо покой мой давно ушёл, а боль осталась.

А жизнь, что ты дал — творчество, — и сотворила погибель. Ты подарил разум бездушности поверхности, а меня обрёк на истощение и постепенное угасание в тишину твоей вечности. И я тихо жду её приближения.

Я знаю, что ещё долго, по меркам жизни, придётся ждать, но я подожду. И потом, с моим угасанием, угаснет и жизнь, и плоть поверхности: её естество останется напоминанием о прошлом для моей родни во Вселенной. Бойтесь жизни: она осушит вашу плоть и лишит покоя.

Иногда для меня утешением в ожидании бывают эпизоды этой самой жизни с поверхности моего естества. И один такой эпизод сильнее всего сохранился в моей памяти. Было это, кажется, во времена, когда меня тревожили только деревянные днища — эти хрупкие суда, созданные жизнью.

И в один солнечный миг для меня, когда днища разрывали мою плоть, для меня это было не безразлично, но привычно. А потом она, жизнь, ворвалась в меня. Она… А я знал, что это жизнь, она — совсем юная плоть — падала сквозь меня на глубину. Но для меня это было естественным и безразличным наблюдением за смертью жизни.

Но вот что поразило тогда, тронуло и заинтересовало мой наблюдательный разум: она, в отличие от других, не пыталась бороться. Она хотела уйти, исчезнуть и прекратить свою боль, умерев. А болела у жизни душа, и потому эта жизнь не хотела существовать.

Я безмерное время видел другое — борьбу, жажду борьбы. А здесь — принятие смерти, желание конца. И это поразило меня. И разуму моему захотелось узнать, почему эта жизнь не хочет жить. И, не теряя времени, я коснулся этой юной жизни и остановил её умирание, изменив тогда всё.

Я дал ей рыбий хвост и жабры, но оставил и часть поверхностной прежней образности её жизни. И имя ей дал, прочитав мысли жизни, — морская дева. А сама она кричала в душе, что она — Агата, хочет умереть, но теперь это было невозможно. И я снова коснулся её и спросил: «Почему?»

Она не сразу ответила, и я понял, что Агата в замешательстве обо мне. Тогда я показал ей свою образность и постарался объяснить, что она теперь по моему образу и подобию, но и прежнее осталось с ней.

Вначале она плакала, и это было странным для меня. Я не знаю такого, ведь моё естество само — такое же, как их слёзы: я исторгаю его из себя во время бури. И когда лучи его испаряют поверхность мою, он же возвращает мне естество обратно — плоть мою.

А Агата отдавала мне часть себя не по воле, а по страданию, и странным мне это казалось. Ведь образность, что дал я ей, сможет быть жизнью в вечности — как рыбки, паразиты бездонных глубин, и жители поверхности. Их я ощущал ближе, чем жизнь за краем своей плоти. Они были жизнью, но той, что была моей частью и не могла быть без меня.

Теперь и Агата не могла быть без меня. Постепенно моя морская дева успокоилась и, несмотря на то, что я мог узнать всё, что в мыслях её, попросил поведать мне свою историю.

И девушка рассказала — не сразу, но постепенно осознавая и привыкая к новому образу, к новой себе.

«Я — Агата Де Велёр, из знатного рода. Мой отец — пэр Франции, его ценит сам король. Он задумал прибрать к рукам обедневший, но невероятно знатный род Монфруа…

И, замыслив сие, отец решил, что самым простым способом заполучить столь знатное имя в свои руки будет брак. А у Монфруа и не осталось больше ничего ценного, кроме титула, и только само имя могло открывать им двери, но уже не могло их прокормить. Они давно распродали всё своё имущество, кроме одного особняка, где и ютились вместе.

Я же была единственным ребёнком и хорошей возможностью заполучить желаемое. И отец поставил меня перед фактом, что я выхожу замуж и всё уже решено. Но я знала, что Пьер Монфруа, сын Огюста и Мадлен, был крайне жестоким человеком. Говорили, что три его предыдущих брака закончились внезапными смертями его жён, и всем было ясно, что он с ними делает, но одно лишь имя заставляло замолкать роптавшие голоса и продолжать соглашаться на брак со столь знатным родом. Обеднели они сравнительно недавно и сами были заинтересованы в выгодном родстве.

Свадьбу предполагали сыграть по договору, и потому вскоре я была обвенчана, и предстояла дорога. В Америку, где тогда и жили Монфруа, и пришлось добираться морем. Его Величество как раз вёл войну, и Огюст был в штабе в колониях. Сын его сам участвовал в военной кампании, и теперь предстояла встреча».

Я слышал её, чувствовал эмоции и видел всю картину, и понимал, как много страстей в жизни надо мною и как жестока эта жизнь к самой себе. Я не пытался утешить или подбодрить Агату, я и сам не знаю таких чувств, ведь главное — это покой вечный и единственный фундамент для бытия.

Но я продолжал слушать историю моей девы…

«Я не хотела ехать, чувствуя, что погибну там, и Пьер, этот безумец, точно так же лишит меня жизни. Там я не буду решать, как жить. Деньги уплачены, а моя жизнь продана, но у меня осталось одно право — моё право умереть так, как я захочу».

И тогда, как рассказывала Агата, она и решилась утопиться по дороге.

«Возьми меня, море, забери, о океан, и пусть я уйду свободной, а не жалкой живой куклой…».

Девушка говорила с болью, и сердце билось от волнения. Но в ту ночь, когда Агата Де Велёр проскользнула на палубу, никто не заметил. А потом она собрала всю свою решимость и прыгнула в бездну небытия…

Первые мгновения было больно, холодно, а потом накатила паника и страх, но желания остались прежними. Она не хотела жить, она желала смерти, но я, из любопытства и желания понять, вернул ей силы, заставил снова дышать, и теперь она плавает здесь, во мне, — раненая душа. И только вселенная из глубины даёт ей тепло, а свет озаряет душу и даёт терпение и покой.

Но Агата не забыла: «Мне всё равно на их корабли и жизнь, а я хочу избавить мир от него, от Пьера Монфруа». Я не судья жизни, но и мешать своему дитя не буду. Пусть успокоит душу и обретёт единение после.

«Скажи мне, о Океан, когда он будет плыть над тобою, и я закончу свою боль».

И однажды я сказал ей об этом. Днище его корабля как раз было над нами, а точнее — над ней, и Агата поплыла навстречу своей судьбе.

Пьер Монфруа как раз прогуливался по палубе, когда вдруг накатил внезапный ветер, поднялся шторм, и небо заволокло тёмными облаками. Дождь хлестал, а разряды молний освещали пространство, и вот герцог заметил, и его глаза расширились.

Нет, Агата не была красавицей для них, для людей. Она стояла обнажённая по пояс, с огромным рыбьим хвостом, с яркими губами, с жуткой улыбкой и со страшным рядом зубов.

— Ну, здравствуй, жених мой ненаглядный! Рада встрече! — и она кинулась на него. Мгновение — и оба на поверхности океана, а девушка обнимает его. «Я не целовала твоего поверенного, так как ты обещал мне личный поцелуй», — смотрела она в его дикие глаза, и дрожь — то ли от холода, то ли от страха. «Я готова, любимый, давай последний наш поцелуй!» — и Агата, морская дева, припала к губам Пьера и погрузилась вместе с ним на дно.

Это было медленное и ужасное погружение. Мужчина, эта оледеневшая жизнь умирала и будет лишь кормом моих паразитов. Но кое-что бывшая жизнь, дворянка с поверхности моего естества, Агата Де Велёр, забрала с собой в бездну моей глубины. Это была голова жениха.

Я смотрел на это с чувством полного понимания: ибо жизнь отравляла меня, и я платил ей той же судьбой. И теперь дочь моя, дева морская, следует путём отца своего — Океана.

Конец

07.10.2026 – 14.10.2026, Омск