От легенд к сказке о золотом петушке

Сказка о золотом петушке

Негде, в тридевятом царстве,

В тридесятом государстве,

Жил-был славный царь Дадон.

С молоду был грозен он

И соседям то и дело

Наносил обиды смело,

Но под старость захотел

Отдохнуть от ратных дел

И покой себе устроить;

Тут соседи беспокоить

Стали старого царя,

Страшный вред ему творя.

Чтоб концы своих владений

Охранять от нападений,

Должен был он содержать

Многочисленную рать.

Воеводы не дремали,

Но никак не успевали:

Ждут, бывало, с юга, глядь, —

Ан с востока лезет рать.

Справят здесь, — лихие гости

Идут от моря. Со злости

Инда плакал царь Дадон,

Инда забывал и сон,

Что и жизнь в такой тревоге!

Вот он с просьбой о подмоге

Обратился к мудрецу,

Звездочету и скопцу —

Шлет за ним гонца с поколоном.

Вот мудрец перед Дадоном

Стал и вынул из мешка

Золотого петушка.

«Посади ты эту птицу, —

Молвил он царю, — на спицу;

Петушок мой золотой

Будет верный сторож твой:

Коль кругом все будет мирно,

Так сидеть он будет смирно;

Но лишь чуть со стороны

Ожидать тебе войны,

Иль набега силы бранной,

Иль другой беды незванной,

В миг тогда мой петушок

Приподымет гребешок,

Закричит и встрепенется,

И в то место обернется».

Царь скопца благодарит,

Горы золота сулит:

«За такое одолженье, —

Говорит он в восхищенье, —

Волю первую твою

Я исполню, как мою».

Петушок с высокой спицы

Стал стеречь его границы.

Чуть опасность где видна,

Верный сторож, как со сна,

Шевельнется, встрепенется,

К той сторонке обернется

И кричит: «Кири-ку-ку!

Царствуй, лежа на боку!»

И соседи присмирели,

Воевать уже не смели:

Таковой им царь Дадон

Дал отпор со всех сторон!

Год, другой проходит мирно,

Петушок сидит все смирно;

Вот однажды царь Дадон

Страшным шумом пробужден:

«Царь ты наш! Отец народа! —

Возглашает воевода, —

Государь! проснись! беда!» —

— «Что такое, господа? —

Говорит Дадон, зевая, —

А?.. Кто там?.. беда какая?»

Воевода говорит:

«Петушок опять кричит,

Страх и шум во всей столице».

Царь к окошку, — ан на спице,

Видит, бъется петушок,

Обратившись на восток.

Медлить нечего: «Скорее!

Люди, на конь! Эй, живее!»

Царь к востоку войско шлет,

Старший сын его ведет.

Петушок угомонился,

Шум утих, и царь забылся.

Вот проходит восемь дней,

А от войска нет вестей:

Было ль, не было ль сраженья —

Нет Дадону донесенья.

Петушок кричит опять.

Кличит царь вторую рать.

Сына он теперь меньшого

Шлет на выручку большого;

Петушок опять утих.

Снова вести нет от них,

Снова восемь дней проходит;

Люди в страхе дни проводят,

Петушок кричит опять,

Царь скликает третью рать

И ведет ее к востоку,

Сам не зная, быть ли проку.

Войска идут день и ночь;

Им становится невмочь.

Ни побоища, ни стана,

Ни надгробного кургана

Не встречает царь Дадон.

«Что за чудо?» — мыслит он.

Вот осьмой уж день проходит,

Войско в горы царь приводит

И промеж высоких гор

Видит шелковый шатер.

Все в безмолвии чудесном

Вкруг шатра; в ущелье тесном

Рать побитая лежит.

Царь Дадон к шатру спешит…

Что за страшная картина!

Перед ним его два сына

Без шеломов и без лат

Оба мертвые лежат,

Меч вонзивши друг во друга.

Бродят кони их средь луга,

По протоптанной траве,

По кровавой мураве…

Царь завыл: «Ох, дети, дети!

Горе мне! попались в сети

Оба наши сокола!

Горе! смерть моя пришла».

Все завыли за Дадоном,

Застонала тяжким стоном

Глубь долин, и сердце гор

Потряслося. Вдруг шатер

Распахнулся… и девица,

Шамаханская царица,

Вся сияя, как заря,

Тихо встретила царя.

Как пред солнцем птица ночи,

Царь умолк, ей глядя в очи,

И забыл он перед ней

Смарть обоих сыновей.

И она перед Дадоном

Улыбнулась — и с поклоном

Его за руку взяла

И в шатер свой увела.

Там за стол его сажала,

Всяким яством угощала,

Уложила отдыхать

На парчовую кровать.

И потом, неделю ровно,

Покорясь ей безусловно,

Околдован, восхищен,

Пировал у ней Дадон.

Наконец и в путь обратный

Со своею силой ратной

И с девицей молодой

Царь отправился домой.

Перед ним молва бежала.

Быль и небыль разглашала.

Под столицей, близ ворот

С шумом встретил их народ, —

Все бегут за колесницей,

За Дадоном и царицей;

Всех приветствует Дадон…

Вдруг в толпе увидел он:

В сарачинской шапке белой,

Весь, как лебедь, поседелый

Старый лруг его, скопец.

«А, здорово, мой отец, —

Молвил царь ему, — что скажешь?

Подь поближе. Что прикажешь?»

— «Царь! — ответствует мудрец, —

Разочтемся наконец.

Помнишь? за мою услугу

Обещался мне, как другу,

Волю первую мою

Ты исполнить, как свою.

Подари ж ты мне девицу,

Шамаханскую царицу».

Крайне царь был изумлен.

«Что ты? — старцу молвил он, —

Или бес в тебя ввернулся,

Или ты с ума рехнулся.

Что ты в голову забрал?

Я, конечно, обещал,

Но всему же есть граница.

И зачем тебе девица?

Полно, знаешь ли, кто я?

Попроси ты от меня

Хоть казну, хоть чин боярский,

Хоть коня с конюшни царской,

Хоть полцарства моего».

— Не хочу я ничего!

Подари ты мне девицу,

Шамаханскую царицу, —

Говорит мудрец в ответ.

Плюнул царь: «Так лих же: нет!

Ничего ты не получишь.

Сам себя ты, грешник, мучишь;

Убирайся, цел пока;

Оттащите старика!»

Старичок хотел заспорить,

Но с иным накладно вздорить;

Царь схватил его жезлом

По лбу; тот упал ничком,

Да и дух вон. — Вся столица

Содрогнулась, а девица —

Хи-хи-хи да ха-ха-ха!

Не боится, знать, греха.

Царь, хоть был встревожен сильно,

Усмехнулся ей умильно.

Вот — въезжает в город он…

Вдруг раздался легкий звон,

И в глазах у всей столицы

Петушок спорхнул со спицы,

К колеснице полетел

И царю на темя сел,

Встрепенулся, клюнул в темя

И взвился… и в то же время

С колесницы пал Дадон —

Охнул раз, — и умер он.

А царица вдруг пропала,

Будто вовсе не бывало.

Сказка ложь, да в ней намек!

Добрым молодцам урок.

https://yoomoney.ru/to/4100119432735142

Легенда об арабском звездочете

В давние времена, много сотен лет назад, в Гранаде правил мавританский царь по имени Абен Габуз. Он был, так сказать, воитель на покое: смолоду он только и делал, что разорял и грабил соседей, а состарившись и одряхлев, «возжаждал отдохновенья» и решил зажить со всеми в мире, почивать на лаврах и безмятежно услаждать душу награбленным добром. Однако ж у этого благоразумнейшего и миролюбивейшего престарелого самодержца, откуда ни возьмись, появились юные соперники, желавшие в свой черед стяжать бранную славу и расквитаться по отцовским счетам. Да и некоторые дальние области его собственных владений, утесненные и усмиренные в дни его молодости, норовили теперь, когда он жаждал лишь отдохновенья, поднять мятеж и чуть ли не осадить столицу. Враги наседали отовсюду, приступая под укрытием скалистых крутогорий, окружающих Гранаду, и несчастный Абен Габуз вечно был в тревоге и смятенье, ибо не ведал даже, с какой стороны нагрянет неприятель. Тщетно строил он в горах дозорные башни, тщетно преграждал заставами все перевалы с наказом при виде врага немедля подавать о том знак: ночью – огнем, а днем – дымом. Проворные супостаты все время обводили его вокруг пальца: они вдруг выбирались из какойнибудь тайной теснины, учиняли грабеж под самым его носом и преспокойно скрывались в горах с пленниками и добычею. Слыхано ли, чтоб воителямиролюбца на покое постигло такое злополучие? Тем временем ко двору вконец растерянного и расстроенного Абен Габуза явился некий арабский старецзнахарь. Седая борода достигала ему до пояса, и был он самого древнего вида, однако пришел из Египта пешком, подпираясь посохом, покрытым письменами. Молва опережала путника. Имя его было Ибрагим ибн Абу Аюб; говорили, что он родился еще во дни Магомета и что отец его – тот самый Абу Аюб, последний сподвижник пророка. В Египет он попал ребенком, при победном войске Амру, и несчетное множество лет научался чернокнижию и паче всего чародейству у сведущих в нем египетских жрецов. Говорили еще, что он открыл способ продлевать жизнь, и недаром ему уже больше двухсот лет; но открылось ему это лишь в старости, оттогото он сед и морщинист. Царь с почетом принял этого удивительного старца: как почти всякий престарелый владыка, он стал очень милостив к лекарям. Он бы и поселил его у себя во дворце, но звездочету более по душе оказалась пещера над Гранадой, в той самой горе, на которой потом воздвиглась Альгамбра. Он велел расширить пещеру, превратив ее в просторный и высокий чертог с круглым отверстием в своде, так что оттуда, словно из колодца, даже средь бела дня видны были звезды небесные. Стены чертога украсили египетские письмена, колдовские изображения и знаки Зодиака. И много там было разных устройств, которые смастерили по указке звездочета гранадские искусники, но что это были за устройства, ведал лишь он сам. Немного времени спустя премудрый Ибрагим стал царским наперсником: что ни случись, к нему прибегали за советом. Однажды Абен Габуз сетовал на обиды от соседей и сокрушался о том неусыпном бдении, которое надобно было, чтоб уберечься от их набегов; и, когда он иссяк, звездочет несколько помолчал и ответствовал: – Узнай, о царь, что в Египте видел я некое диво, Древнее изображение, созданное одной языческой жрицей. Есть город Борса, а над ним гора, и с той горы открывается долина великого Нила, а на горе стоит баран, на нем петух, скрепленные осью. И как стране грозит вторжение, так баран обращается мордой к неприятелю, а петух кричит; и жители города узнают об угрозе, и откуда она, и успевают от нее оборониться. – Велик Аллах! – возгласил миролюбец Абен Габуз, – о, сколь нужен мне такой баран, который надзирал бы за окрестными горами! и такой петух, который упреждал бы о нашествии! Аллах акбар! Как мирно я спал бы во дворце с такими часовыми на крыше! Звездочет подождал, пока восторги царя утихнут, и продолжал: – Когда победоносный Амру (упокой его Аллах!) завоевал Египет, я остался жить среди жрецов этой страны, вникая в обряды и церемонии их идолопоклонничества и стараясь овладеть тайнами их прославленного ведовства. Однажды я сидел на берегу Нила и беседовал со старым жрецом; он указал мне на мощные пирамиды, подобные горам в пустыне. «Вся наша наука, – сказал он, – ничего не стоит в сравненье с тем знанием, которое хранят вон те могучие строенья. В средине главной пирамиды есть склеп, где покоится мумия верховного жреца, помощника в сем великом строительстве; и с ним погребена волшебная книга знаний, хранилище тайн волшебства и искусства. Эта книга вручена была Адаму после грехопадения, из рук в руки передавали ее, и она дошла до мудрейшего царя Соломона, который не без ее помощи построил иерусалимский храм. А как она попала к строителю пирамид, известно лишь Тому, для Кого нет никаких тайн». Услышал я слова египетского жреца, и сердце мое разгорелось жаждой добыть эту книгу. Мне подчинены были многие из наших солдат и немало египтян; я повелел начать работы и пробился сквозь строенье пирамиды, до самого склепа, где много веков пролежала мумия верховного жреца. Я разломал саркофаг, размотал бесчисленные повязки и обмотки и наконец добрался до бесценного фолианта, схороненного на груди мертвеца. Дрожащей рукою я схватил книгу и коекак выбрался из пирамиды, оставив мумию в черном и безмолвном склепе ждать воскресения и Страшного суда. – Сын Абу Аюба! – воскликнул Абен Габуз, – ты великий путешественник и повидал много чудес; но какое мне дело до пирамид и до книги тайн мудрого Соломона? – Есть тебе дело, о царь! Я изучил эту книгу, всякое волшебство мне подвластно, и джинны поД рукой у меня. Таинство талисмана Борсы мне ведомо, и я могу сотворить подобное и куда больше. – О мудрый сын Абу Аюба, – возрадовался Абен Габуз, – таковое волшебное средство вернее дозорных башен в горах и пограничных застав. Сделай мне такого стража, а за расходами я не постою, черпай из моей казны сколько потребно. Звездочет тут же принялся за работу, дабы удоволить государя. Он повелел воздвигнуть башню превыше всех башен царского дворца на уступе Альбайсина. Ее составили камни, привезенные из Египта, по слухам взятые от пирамиды. Вверху башни был круглый зал с окнами на все стороны света и у каждого окна столик, подобный шахматному, с кукольной ратью, конной и пешей, во главе с владыкою той стороны, и все деревянной резьбы. У каждого столика лежало небольшое копье вроде шила, и на нем были начертаны халдейские письмена. В зал этот вели медные двери с большим стальным замком, ключ от которого хранился у царя. Башню венчал шпиль, а на нем бронзовое изваяние: всадникмавр со щитом на одной руке и копьем в другой, острием кверху. Лицом всадник был обращен к городу и как бы надзирал за ним; но если откуданибудь грозил враг, всадник обращался в ту сторону с копьем наперевес. Когда закончилось сооружение этого волшебного устройства, Абен Габуз сгорал от нетерпения его испробовать и мечтал теперь о вторжении так же пламенно, как раньше жаждал отдохновенья. Скоро случилось по желанию его. Рано утром донес ему часовой, поставленный следить за башней, что бронзовый всадник обратился лицом к горам Эльвиры и копье его направлено прямо на перевал Лопе. – Бить в барабаны, трубить в трубы и всю Гранаду призвать к оружию, – обрадовался Абен Габуз. – О царь, – молвил звездочет, – да пребудет город твой в покое, и не тревожь своих воинов; ты разделаешься с врагом без их помощи. Отпусти слуг своих, и взойдем на башню, в тайный чертог. Престарелый Абен Габуз коекак осилил башенную лестницу, опираясь на плечо куда более старшего годами Ибрагима ибн Абу Аюба. Они отперли медные двери и вошли в чертог. Окно в сторону перевала Лопе было растворено. – Оттуда, – сказал звездочет, – надвигается опасность; приблизься, о царь, и узришь таинство. Царь Абен Габуз приблизился к столику вроде шахматного, на котором были расставлены деревянные фигурки, и, к изумлению своему, увидел, что все они движутся. Кони дыбились и гарцевали, воины бряцали оружием, и доносился слабый рокот барабанов и труб, бренчала сбруя и ржали скакуны; но все это было не громче и не внятнее, нежели жужжание пчелы или летней мухи, тревожащей дремотный слух лентяя, прикорнувшего в полуденной тени. – Ты зришь, о царь, – сказал звездочет, – живое свидетельство того, что неприятель твой ополчился на тебя. Верно, они уже в горах, идут перевалом Лопе. Хочешь посеять среди них страх и смятенье, дабы они отступили без кровопролития, – рази их тупым концом волшебного копья, а ежели нужны раздоры и убийства – бей острием. Лицо Абен Габуза потемнело; он жадно схватил копье дрожащими пальцами и, тряся седою бородой, просеменил к столику. – О сын Абу Аюба, – возгласил он, подхихикнув, – прольемка, пожалуй, немного крови! И, сказав так, он поразил волшебным копьем нескольких куколок, а других ударил древком. Те грянулись замертво, а эти обратились друг на друга и начали свалку и побоище. Не без труда звездочет удержал руку миролюбивейшего государя, не дав ему истребить недругов всех до единого; и уговорил его покинуть башню и выслать лазутчиков к перевалу Лопе. Те вернулись с известием, что христианское войско углубилось в сьерру и было уже почти в виду Гранады; но среди них вдруг вспыхнули раздоры, началась братоубийственная резня, и они отступили назад. Абен Габуз возликовал, узнав, сколь надежен его талисман. – Наконецто, – сказал он, – я буду жить в покое и разделаюсь со всеми врагами. О мудрый сын Абу Аюба, как мне за это тебя возблагодарить? – У старца и философа, о царь, желаний немного, и они просты: помоги мне лишь благоустроить мою отшельническую келью, и этого хватит. – О, сколь возвышенна таковая воистину мудрая неприхотливость! – воскликнул Абен Габуз, втайне довольный, что ему это так дешево обошлось. Он призвал казначея и повелел ему не жалеть денег для Ибрагима на благоустройство кельи. Звездочет приказал вырубить в скале другие покои напридачу к его звездному чертогу, расставить там мягкие диваны, а стены завесить несравненными шелками Дамаска. – Я старик, – сказал он, – я уже не могу более возлежать на камне, да и эти сырые стены надобно занавесить. Вдобавок были выстроены купальни, снабженные всяческими ароматами и душистыми маслами. – Ибо купание, – сказал он, – противодействует старческой окостенелости и возвращает свежесть и гибкость телу, иссушенному науками. По его покоям развесили бесчисленные светильники, серебряные и хрустальные, заправленные благовонным маслом, которое изготовлялось по древнеегипетскому рецепту, добытому в гробницах. Оно горело негасимым огнем и разливало мягкое сияние, как бы неяркий дневной свет. – Солнце, – сказал он, – режет и утомляет мои старые глаза, да и философские занятия требуют скорее лампадного света. Казначей Абен Габуза охал от ежедневных и непомерных расходов на отшельническое убранство и приходил жаловаться к царю. Но царское слово было дано, и Абен Габуз только плечами пожимал. – Потерпим, – говорил он. – Старик измыслил себе философский приют, наглядевшись на египетские пирамиды и развалины, но всему на свете приходит конец, будет покончено и с его пещерой. Царь был прав: работы наконец завершились, и в недрах горы возник роскошный дворец. Звездочет изъявил полное довольство и, запершись, предавался ученым трудам целых трое суток. После этого он снова пожаловал к казначею. – Нужно еще коечто, – сказал он. – Сущий пустяк, но без него не обойтись для отдыха от умственных усилий. – О мудрый Ибрагим, мне велено не отказывать Тебе ни в.чем, что может скрасить твое уединение; чего ты еще хочешь? – Мне нужны плясуньи. – Плясуньи! – эхом отозвался изумленный казначей. – Плясуньи, – важно подтвердил мудрец, – помоложе и покрасивее, ибо зрелище юности и красоты освежает. Несколько плясуний, много не надо: я ведь философ, вкусы у меня простые, угодить мне легко. Пока философ Ибрагим ибн Абу Аюб столь разумно коротал время в своем уединенье, миролюбец Абен Габуз разыгрывал у себя в башне яростные кукольные сражения. Для старца, как он, не слишком подвижного, это было просто замечательно: такое удобство – воевать в четырех стенах и сметать целые армии, как мушиные рои! Первое время развлечений у него было вдосталь, и он еще всячески поддевал и оскорблял соседей, чтобы те напали лишний раз. Но неудача за неудачей постепенно образумили их, и вот уже никто не смел больше вторгаться в его владения. Много месяцев бронзовый всадник пребывал в мирной позиции, с копьем кверху; и престарелый государь, соскучившись без любимой забавы, брюзжал и сетовал на однообразное затишье. Наконец однажды волшебный всадник вдруг повернулся и бросил копье наперевес, указав острием прямехонько на кряж Кадикс. Абен Габуз поспешил в башню, но столик у нужного окна пребывал в покое: ни один воин не шевелился. Озадаченный царь выслал в горы конный разъезд. Он вернулся через три дня. – Мы изъездили все горные тропы, – доложили разведчики, – но не видели ни шлема, ни копья. Попалась нам только девицахристианка дивной красоты: она спала средь бела дня у родника, и мы захватили ее в плен. – Девица дивной красоты! – воскликнул Абен Габуз, и глаза его загорелись. – Так приведите же ее ко мне немедля! И прекрасную девицу немедля привели к нему. Одета она была со всею той роскошью, какой отличалось платье готской знати во времена нашествия арабов. Ее иссинячерные пряди были перевиты жемчужными нитями ярчайшей белизны; на челе ее сияли каменья, под стать сияющему взору. Через плечо на золотой цепочке висела серебряная лира. Искристый блеск ее темных глаз словно огнем осыпал иссохшее, но тем более пылкое сердце Абен Габуза; от прелести ее плавной поступи у него помутилось в глазах. – Красавица из красавиц, – в восторге воскликнул он, – кто ты и откуда? – Я дочь готского короля, еще недавно правившего в здешних краях. Войско отца моего, точно по волшебству, рассеялось в этих горах; он стал изгнанником, а дочь его – пленницей. – Берегись, о царь, – прошептал Ибрагим ибн Абу Аюб, – это, может статься, одна из тех северных чаровниц, о которых я слышал и которые принимают самый пленительный облик на горе неосмотрительным. Глаза у нее колдовские, и я чую чародейство в каждом ее движенье. Она и есть тот неприятель, на которого указал талисман. – Сын Абу Аюба, – ответствовал царь, – я знаю, ты мудрец, а может, и волшебник, но в женщинах ты не много смыслишь. Зато со мною тут вряд ли сравнится даже сам премудрый Соломон, хоть его женам и наложницам и не было счету. В этой девице я дурного не вижу, а красота ее отрадна для моего взора. – Послушай, о царь! – промолвил звездочет. – С помощью моего талисмана ты одержал много побед, но я никогда не просил у тебя доли в добыче. Подари же мне теперь эту случайную пленницу, пусть она тешит меня в моем уединении игрой на серебряной лире. А если она и вправду колдунья, то я сумею противостоять ее чарам. – Как! Опять тебе женщин! – воскликнул Абен Габуз. – У тебя ведь есть уже плясуньи, разве их тебе мало? – Плясуньи у меня есть, это правда, но певиц нету. А мне, изнуренному трудами, порою очень хочется послушать пение, дабы отдыхал ум. – Будет с тебя, отшельника, услад, – сказал царь, потеряв терпение. – Эту девицу я возьму себе. Она мне утешна, подобно тому как Давиду, отцу премудрого Соломона, была утешна сунамитка Абишаг. Звездочет продолжал уговоры и увещания, но монарх отвечал еще высокомернее, и они расстались весьма неприязненно. Мудрец удалился в свое подземелье поразмыслить над полученным отказом и на прощанье еще раз призвал царя остерегаться опасной пленницы. Но какой влюбленный старик послушает доброго совета? Абен Габуз целиком покорился своей страсти. Он думал теперь только о том, как угодить готской красавице. Он, конечно, был уже не молод, но зато богат, а старые любовники обычно не скупятся. На гранадском базаре закупались самые изысканные товары Востока: шелка, драгоценности, каменья, благовония, все азиатские и африканские богатства и диковины слагались к ногам принцессы. Для развлечения ее устраивались всевозможные зрелища и празднества; песенные состязания, пляски, ристания, бои быков – Гранада веселилась без передышки. А готская царевна ничему не дивилась: она явно была привычна к великолепию. Она принимала все это как подобающее ее высокородству, а вернее, ее красоте, ибо красота еще взыскательнее, чем знатность. Мало того, втайне она как будто радовалась, что побуждает царя расточать свою казну, и словно не замечала его безграничной щедрости. Все его старанья, все траты пропадали впустую, и влюбленный старец даже не мог льстить себя надеждой, что хоть както затронул ее сердце. Она, правда, никогда не хмурилась, но зато и не улыбалась. Как только он приставал к ней со страстными мольбами, она касалась лирных струн, и в звуке их было неведомое очарование. Царь тут же начинал клевать носом; дремота одолевала его, и он постепенно погружался в глубокий сон, который его удивительно бодрил, но заодно совершенно расхолаживал. Это, конечно, было очень досадно; впрочем, дрему его, нежили приятные сновиденья, утолительные для его сонных чувств; и так он утопал в грезах, а вся Гранада глумилась над его любострастием и вздыхала о сокровищах, идущих в уплату за пение. Наконец на голову Абен Габуза обрушилась беда, против которой был бессилен его талисман. В самой столице поднялся мятеж, и вооруженная толпа подступила к стенам дворца, покушаясь убить царя вместе с его христианкойналожницей. В груди монарха разгорелась искра былой бранной отваги. Он сделал вылазку с горсткой стражи, обратил мятежников в бегство и истребил смуту в зародыше. Когда все улеглось, он затребовал изпод земли звездочета, который попрежнему сидел взаперти и смаковал горечь обиды. Абен Габуз обратился к нему заискивающе. – О мудрый сын Абу Аюба, – сказал он, – ты верно предрек мне беды изза этой прекрасной пленницы, но ведь ты умеешь не только возвещать невзгоды: скажи мне, как их отвратить? – Откажись от этой неверной: она всему виною. – Скорее я откажусь от своего царства, – воскликнул Абен Габуз. – Ты утратишь его и потеряешь ее, – ответствовал звездочет. – Не говори так жестоко и гневно, о проницательнейший из философов; посуди сам, сколь я вдвойне несчастен, как государь и как влюбленный, и измысли какойнибудь способ уберечься от нависших бедствий. Мне не нужна слава, не нужна власть, я жажду лишь отдохновенья; о, как обрести мне тихую пристань, укрыться от мирских сует, забот и мишуры и посвятить остаток дней безмятежной любви! Звездочет пристально поглядел на него изпод косматых бровей. – И чем же ты одаришь меня в награду за такую пристань? – Сам назови себе какую хочешь награду, и, если только мне это подвластно, душой своей клянусь, ты получишь ее! – Ты слышал, о царь, об иремских садах, одном из чудес блаженной Аравии? – Слышал я об этих садах: о них сказано и в Коране, в главе «Утренняя заря». Помню также, рассказывали о них чудеса паломники, воротясь из Мекки, но я счел все это пустыми выдумками, на какие горазды странники, побывавшие в дальних краях. – Не порочь, о царь, рассказы странников, – строго возразил звездочет, – ибо они содержат крохи знания, донесенные с концов земли. А про дворец и сады иремские обычно рассказывают правду: я видел их своими глазами; послушай, как это было, ибо это имеет касательство к твоей просьбе. Будучи отроком и простым бедуином, я перегонял отцовских верблюдов. На пути через аденскую пустыню один из них отбился от стада и затерялся. Я без толку проискал его несколько дней и, наконец, утомившись и обессилев, прилег среди дня под пальмой возле почти пересохшего родника. Проснувшись, я увидел, что лежу у городских ворот. Я вошел в них и узрел прекрасные улицы, площади, рынки – безмолвные и безлюдные. Затем я набрел на роскошный дворец, где били фонтаны и плескались пруды, волновались рощи, цветники и фруктовые деревья, отягощенные плодами; но кругом не было ни души. Устрашенный этим безлюдьем, я поспешил прочь и, выйдя из городских ворот, обернулся, но не увидел ничего – лишь молчаливую пустыню. Неподалеку я встретился со старым дервишем знатоком местных преданий и тайн, и поведал ему, что со мною случилось. – Это, – сказал он, – прославленный сад иремский, одно из чудес пустыни. По временам он является страннику вроде тебя, радуя взор его зрелищем башен, дворцов и садовых стен, увешанных тяжкими плодами, а затем пропадает, и видна только выжженная пустыня. А случилось так. В старые времена, когда жили здесь аддиты, царь Шедад, сын Ада, праправнук Ноя, основал изумительный город. И когда его достроили и узрел он его великолепие, то возгордился в сердце и душе своей и вздумал построить царский дворец и насадить сады прекраснее тех, какие, согласно Корану, цветут в Эдеме. И за гордыню обрушился на него гнев небесный. Он с подданными был сметен с лица земли, а на пышный город, дворец и сады было наложено заклятье, сокрывшее их от взоров; иногда лишь они делаются видны, в вечное назидание потомству. Этот рассказ, о царь, и чудеса, виденные мною, не выходили у меня из головы; и в иные года, когда я был уж в Египте и овладел сокровенною книгой Соломона премудрого, решил я воротиться и снова побывать в садах иремских. Так я и сделал, и открылись они моему посвященному взору. Я поселился в дворце Шеддада и провел несколько дней в этом подобии рая. Джинны – хранители места сего были покорны моему волшебству и открыли мне чары, властью которых как бы возникают и исчезают сады. Такой дворец и такие сады, о царь, я могу содеять для тебя даже и здесь, на горе над городом. Разве неведомы мне все тайные чары? Разве не я обладатель книги тайн Соломона премудрого? – О мудрый сын Абу Аюба! – воскликнул Абен Габуз, дрожа от нетерпенья. – Подлинно ты великий путешественник, подлинно повидал и изведал много чудесного! Сотвори мне такой рай и требуй любой награды, хоть полцарства! – Увы! – ответствовал звездочет, – ты ведь знаешь, годы мои древние, и я философ, мне много не надо: пусть будет моею первая вьючная скотина с поклажей, которая зайдет в волшебные врата дворца. Царь охотно согласился исполнить столь скромное условие, и звездочет принялся за работу. На вершине горы, прямо над своим подземным обиталищем, он приказал возвести громадную башню с проходомбарбаканом посредине. Наружный вход перемыкала высокая арка; внутри был портал с тяжелыми воротами. На замковом камне портала звездочет собственною рукой высек огромный ключ, а на замке возвышенного свода наружной перемычки – исполинскую руку. Это были могущественные талисманы, и он многажды заклял их на неведомом языке. Когда проход достроили, он провел два дня в своем звездном чертоге за тайной ворожбой; на третий взошел на гору и весь день пробыл на вершине. В поздний час он спустился и предстал перед Абен Габузом. – Итак, о царь, – сказал он, – труд мой закончен. На вершине горы воздвигнут дворец из самых прекрасных, какие когдалибо замыслил или пожелал человек. Пышные чертоги и галереи, роскошные сады, прохладные фонтаны, благоуханные купальни – словом, гора стала раем земным. И, подобно садам иремским, ее охраняют могучие чары, скрывающие от взоров и посягновений смертных, кроме тех, кто владеет тайною заклятий. – Довольно! – в радости воскликнул Абен Габуз, – завтра на рассвете мы поедем наверх и примем его во владение. Счастливый царь в ту ночь почти не спал. Едва первые солнечные лучи сверкнули на снежных вершинах СьеррыНевады, как он взнуздал скакуна и с малой свитою верных пустился в путь узкой и крутой горною дорогой. Рядом с ним на белом коне ехала готская царевна, сияя драгоценным нарядом, с серебряною лирой у пояса. По другую руку царя шел звездочет со своим колдовским посохом: он не признавал верховой езды. Абен Габуз ждал, что в высоте вотвот заблещут башни дворца, а по склонам покажутся висячие сады, но пока не видно было ничего похожего. – Такова тайна, окутывающая дворец, – заметил звездочет, – его не увидать, пока не пройдешь зачарованные врата и не будешь посвящен во владение. У двойного портала звездочет остановился и указал царю на волшебную руку и ключ, высеченные на замковых камнях – Это, – сказал он, – талисманы, оберегающие райские врата. Доколе вон та рука не протянется под свод за ключом, ни людская сила, ни чародейство не одолеют владыку этой горы. Пока Абен Габуз, разинув рот, в молчаливом изумлении созерцал таинственные талисманы, конь пронес царевну в портал и остановился посреди прохода. – А вот и обещанная награда, – воскликнул звездочет, – первое животное с ношей, которое вступит в волшебные врата. Абен Габуз усмехнулся этой стариковской шуточке; но когда он понял, что тот ничуть не шутит, его седая борода гневно затряслась. – Сын Абу Аюба, – сурово сказал он, – что это за уловки? Ты отлично знаешь, что я обещал: первую вьючную скотину с поклажей, которая зайдет в этот портал. Выбери самого сильного мула из моей конюшни, нагрузи его драгоценнейшими сокровищами моей казны, и он твой; но в мыслях своих не дерзай посягать на усладу моего сердца. – К чему мне твои богатства? – свысока вопросил звездочет. – Я– ли не владелец сокровенной книги премудрого Соломона, а с нею и всех несчетных сокровищ земных? Царевна моя по уговору, по царскому слову, и я отныне объявляю ее своей. Царевна надменно глядела с коня, и улыбка презренья тронула ее алые губы при виде двух седобородых старцев, сцепившихся изза юной красавицы. Царский гнев одержал верх над благоразумием. – Отродье пустыни, – прогремел он, – хоть ты и искусный чародей, но помни, кто твой владыка, и не вздорь со своим государем! – Мой владыка! Мой государь! – отозвался звездочет. – Хозяин кротовой кочки притязает повелевать властелином Соломоновой премудрости! Прощай, Абен Габуз: царствуй в своем закутке, тешься над своим дурачьем, а я, философ и отшельник, буду смеяться над тобою! С этими словами он схватил под уздцы белого коня, ударил оземь посохом и тут же, посреди прохода, вместе с царевной провалился сквозь землю. Земля наглухо сомкнулась над ними. Абен Габуз онемел от изумления. Опомнившись, он согнал тысячу землекопов с кирками и лопатами и приказал рыть в том месте, где скрылся звездочет. Они рыли и рыли, но понапрасну: камень не уступал их орудиям, и вдобавок всякое углубление тут же засыпало щебнем. Абен Габуз послал людей к пещере у подножия горы, ко входу в подземный дворец звездочета, но входа не оказалось. На месте его была сплошная стена первозданного камня. С исчезновением Ибрагима ибн Абу Аюба не стало пользы и от его талисманов. Бронзовый всадник застыл, обратясь к горе и указу я копьем на то место, где пропал звездочет, словно там и поныне таился злейший враг Абен Габуза. Время от времени изнутри горы слышались музыка и женское пение; и както один крестьянин донес царю, что прошлой ночью он нашел расселину в скалах, пробрался вглубь и наконец увидел подземный чертог и звездочета на роскошном диване: он послушно дремал под колдовские звуки серебряной лиры. Абен Габуз бросился искать расселину, но она снова сомкнулась. Он опять попробовал докопаться до соперника, и опять понапрасну. Видно, чародейную руку с ключом людскими силами было не одолеть. А на вершине горы, на месте обещанного дворца и сада, была голая пустошь: либо хваленый вертоград был сокрыт от глаз волшебством, либо звездочет все выдумал. Милосердная молва избрала второе, и одни называли это место «Царевой блажью», другие – «Дурьей потехой». В довершение бед Абен Габуза соседи, которых он со своим волшебным всадником задирал, изводил и громил почем зря, обнаружили, что чары рассеялись, и кинулись на него со всех сторон, так что остаток дней государямиролюбца прошел в кровавой суматохе. Наконец Абен Габуз умер и был предан земле. Миновали столетия. На пресловутой горе построили Альгамбру, и в ней отчасти была явлена баснословная прелесть иремских садов. Зачарованный портал цел и невредим – его, конечно, сберегла волшебная власть руки и ключа – и образует теперь Врата Правосудия, главный вход в крепость. Говорят, что под этими вратами звездочет попрежнему сидит в своем подземном чертоге и дремлет на том же диване под звуки серебряной лиры царевны. Дряхлые инвалиды часовые, несущие стражу у ворот, летними ночами иногда слышат эти напевы и под их усыпительным воздействием мирно почивают на посту. Вообще здесь разлита такая дрема, что даже и днем часовые обычно клюют носом, сидя на каменных скамьях в проходе, или же спят под соседними деревьями, так что это наверняка самый сонливый караул во всем христианском мире. И по старинному преданию, так оно все и будет еще много веков. Царевна останется пленницей звездочета, а звездочет не сбросит колдовской дремоты до скончания дней, разве что волшебная рука ухватит роковой ключ и расколдует зачарованную гору.

Примечания к легенде об арабском звездочете

Аль Маккари в своей истории магометанских династий в Испании приводит рассказ другого арабского автора о магическом изображении, подобном описанному в легенде. В Кадисе, говорит он, прежде была квадратная башня высотою более ста локтей, сложенная из громадных каменных глыб, скрепленных медными скобами. На вершине лицом к Атлантике стояла статуя с посохом в правой руке и указательным пальцем левой показывала на Гибралтарский пролив. По рассказам, ее когдато поставили готские владыки Андалузии и она служила маяком и указаньем мореходам. Мусульмане – берберы и андалузцы – считали, что она имеет волшебную власть над морем. Правя на нее, шайки пиратов из народа по имени Майюс приставали к берегу на больших судах с двумя квадратными парусами, один на носу, один на корме. Они являлись каждые шесть или семь лет; истребляли всех встречных на море; по указанью статуи проплывали через пролив в Средиземноморье, высаживались в Андалузии, предавая все огню и мечу; и область набегов их простиралась до самой Сирии. Наконец, уже во времена гражданских войн, мусульманский флотоводец захватил Кадис, прослышал, что статуя на вершине башни – из чистого золота, и велел ее снять и расколоть: она оказалась из золоченой меди. С разрушением истукана рассеялось и заклятье над морем. Пираты из океана больше не появлялись, только два их корабля разбились у берега, один возле МарсульМайюса (порта Майюсов), другой неподалеку от мыса АльАган. Вероятно, эти морские разбойники, упоминаемые Аль Маккари, были норманны.

Легенда о Кудиат-эль-Сабуне

Спустя два года после несчастной экспедиции Карла V, храбрый наместник Хеир-Эддина, Гассан-Ага умер от горячки во время экспедиции против Тлемсена, в сентябре 1543 года, пятидесяти шести лет от роду. Турки и арабы равно сожалели о нем, как о начальнике строгом, но вместе с тем всегда справедливом.

Алжир, воспользовавшись отсутствием Хеир-Эддина, решился сбросить с себя иго Оттоманской империи и сделаться самостоятельной республикой. Новый начальник, которого избрали, был старый воин Эль-Хаджи-Мехеми, храбро защищавший Баб-Азунские ворота против напора мальтийских рыцарей.

Владычество Эль-Хаджи-Мехеми, несмотря на свою кратковременность, не осталось без блеска, и мусульманская легенда, как бы в возмездие за преждевременное падение его, постаралась окружить его волшебными чудесами.

Янычары, употребляя во зло его старость, предавались всевозможным неистовствам, а арабские поколения, измученные притеснениями, приведенные в отчаяние насилиями своих властителей, окружили Алжир сетью непрерывных тревог и нападений. Недовольные быстрым возвышением Эль-Хаджи соединились с инсургентами, и вскоре после достижения верховной власти, старый Мехеми увидел войну на границах своих владений, между тем, как вокруг ею шумели внутренние смуты. Мучимый этими беспрерывно возрождающимися опасностями и сгибаясь под тяжестью слишком обширной власти, к которой не приучила его прежняя жизнь, он смотрел на все его окружавшее с недоверчивостью, сожалея о летах своей молодости и славы и не зная как защитить свою шаткую корону и покой последних дней своих.

Он исправил форты, стерегшие на краю долины все горные дефилеи, постоянные часовые поддерживали сигналы на всех высотах для немедленного извещения о неприятельских сборищах. Но эти полезные меры оставались без всякого успеха: противники, более его счастливые или проворные, или же пользуясь изменой, всегда находили дурно охраняемые проходы, откуда поминутно делали внезапные набеги и потом возвращались домой обогащенные добычей и исполненные презрения к старому Эль-Хаджи-Мехеми, которого известия о подобных поражениях повергали всегда в неистовую, но бесплодную ярость.

Раз, повествует предание, когда он также клял свою судьбу, один знаменитый астролог посетил его в Алжире. Этот человек, предшествуемый громкой славой неимоверной учености, назывался Ибрагим-бен-Абу-Агиб. Длинная седая борода покрывала грудь его, лицо носило на себе все признаки необыкновенной старости, а между тем он пришел из Египта пешком, опираясь только на посох, весь испещренный иероглифами. Говорили, что Ибрагим родился во времена пророка Мухаммеда, а отец его, Абу-Агиб, был последним учеником знаменитого основателя исламизма. С тех пор Ибрагим, уединясь на берегах Нила, провел несчетное число лет углубленный в изучение каббалистических наук, и мемфисские жрецы посвятили его во все свои таинства Между прочими чудесными дарами, ему приписывали дар продолжать на неопределенный срок жизнь, но так как он открыл это средство немного поздно, то ему удалось продлить свою жизнь только на два столетия и поддерживать свою старость на одной и той же степени.

Такой человек, разумеется, был принят при дворе Эль-Хаджи-Мехеми как нельзя лучше. Воинственный янычар сделался чрезвычайно суеверным, как все старики, он предложил Ибрагиму богатые покои в своем Дженинском дворце, но астролог предпочел уединение в дикой пещере, иссеченной в горе Кудиат-эль-Сабун, на том самом месте, где Карл V в 1541 году поместил свою главную квартиру.

Искусные мастеровые, выбранные между испанскими невольниками, работая день и ночь под надзором Ибрагима, увеличили пещеру, одели стены ее богатейшей штучной работой и расположили жилище астролога так, что в нем мог бы поместиться кто-нибудь и поважнее пустынника. Свод был пробит, чтобы Ибрагим во время прелестных африканских ночей мог спокойно наблюдать звезды. Он собственноручно начертал на стенах бесчисленное множество каббалистических знаков и фигур, велел также изготовить множество машин и снарядов, употребление которых было известно ему одному. Кончив все это он заперся в пещере. Простолюдин, удивляющийся всякой безделице, старательно обходил его жилище, но Эль-Хаджи-Мехеми, инстинктивно понявший, какую пользу может извлечь из такого человека, часто навещал его и скоро сделал его поверенным всех своих замыслов и предположений.

Однажды, когда он больше обыкновенного жаловался на зависть, окружающую его врагами, и на беспрерывные нападения, опустошающие его владения, Ибрагим, задумавшись на несколько минут, встал и сказал с важностью:

— Повелитель моря, твое великодушное гостеприимство тронуло меня и я уже помышлял о том, как бы отблагодарить тебя. Эта мысль, естественно, вмешивается во все мои действия. Я много видел уже в прошедшем, но никогда никакое чудо не возбуждало во мне такого удивления, как произведение одной принцессы, царствовавшей некогда в плодоносном Египте.

На вершине горы, с которой взор окидывает весь город Борзу и далее плодородную долину Нила, я видел, во времена давно минувшие, изображение медного овна, на котором сидел петух с развернутыми крыльями, пел как живой, и египтяне, предуведомленные этим чудом, всегда имели время принять все нужные предосторожности.

— Велик Господь! — сказал Эль-Хаджи-Мехеми. — Конечно, подобный страж был бы для меня важнее целой армии, но кто может снабдить меня подобным талисман ом? Всех сокровищ Алжира было бы недостаточно для вознаграждения изобретателя! Аллах-Акбар! Если бы я знал у себя такого чудного стража Метиджи, то спал бы спокойно и был бы уверен в победе над врагами, которые не будут более в состоянии напасть на меня врасплох!

Астролог, вперив в Эль-Хаджи-Мехеми дикий и проницательный взор, по-видимому, слушал равнодушно слова его, и потом, заметив, что Эль-Хаджи снова стал грустен и озабочен, продолжал:

— Когда воинственный Амру (да будет мир праху его!) кончил покорение Египта, я тайно укрылся между мудрецами той страны, которые, вдали от треволнений света, предавались изучению священных наук. Они постепенно посвятили меня в познание обрядов и символов своей веры, и я не щадил ничего, чтобы проникнуть в самый сокровенный смысл их таинств. Однажды, когда, сидя на берегу Нила, я.рассуждал о важных предметах с одним из этих знаменитых старцев, собеседник мой протянул руку к гигантским пирамидам, бросающим на пустыню необъятную тень свою. «Сын мой, — сказал он, — все, чему могу я научить тебя, ничто в сравнении с тайнами, погребенными в этих древних памятниках гения минувших веков. В центре средней пирамиды есть таинственный склеп, служащий могилой мумии одного жреца Изиды, управляющего сооружением этого колосса. Я знаю, что могила его скрывает в себе книгу всемогущей магии. Книга эта, дарованная Богом первому человеку до грехопадения его, перешла из рода в род до иудейского царя Соломона, который нашел в ней план знаменитого храма, сооруженного в его царствование в Иерусалиме. Одному Богу известно, каким образом книга эта попала впоследствии в руки основателя пирамид».

Едва только выслушал я слова мудреца, сердце мое запылало неодолимым желанием добыть эту чудную книгу. Я собрал несколько отборных воинов из армии Амру, многие египтяне вызвались также помогать мне в моем предприятии, и я принялся рыть подземный проход, который провел бы меня в середину пирамиды. После долгих дней постоянного и утомительного труда, мне удалось дорыться до выхода тайного коридора, сообщавшегося с внутренностью памятника Я смело вступил в лабиринт переходов и проник наконец с неописанным чувством страха и почтения в склеп, где много веков покоилось тело жреца, соорудителя этой дивной гробницы. С величайшим почтением развязал я тесьмы, в которые была завернута мумия, и вскоре овладел бесценной книгой, лежавшей на груди ее. Едва присвоив себе это сокровище, я навсегда покинул страшное место, оставив покойника мирно ждать дня воскресения.

— Сын Абу-Агиба, — воскликнул Эль-Хаджи-Мехеми, — твои странствования доставили тебе чудные дары, перед тобой открыты сокровенные силы природы, удивляюсь тебе, как мудрецу, но скажи мне, какую пользу могут принести мне, в моем положении, таинства египетских пирамид и знаменитая книга иудейского царя Соломона?

— Выслушай меня терпеливо, — возразил астролог. — Я с благоговением пересмотрел все страницы книги, доставшейся мне по воле судьбы. Я угадал силы науки и приобрел власть повелевать силами, управляющими всеми явлениями вселенной. Я сумею соорудить талисман, подобный борзаскому, и еще придам ему одно сверхъестественное качество.

— О любимец неба! — воскликнул задыхающимся голосом старый Мехеми. — Я уверен, что такое произведение рук твоих лучше защитит мои владения, чем все янычары, которым я доверил защиту крепостей. Умоляю тебя удостоить меня этой милости и поверь, что за эту невознаградимую услугу я не пожалею ничего, если только требования твои не превзойдут возможного человеку.

— Исполню твое желание, — ответил Ибрагим и удалился.

Он немедленно принялся за дело. По его плану на Кудиат-эль-Сабуне воздвигли высокую башню, для постройки которой материал привозили за дорогую цену из Египта. На самом верху башни находилась круглая зала, откуда взор обнимал всю Алжирскую область, равнину и море. К каждому окну была приделана бронзовая доска, на которой был расположен в мусульманском боевом порядке, в виде полумесяца, небольшой отряд пеших и конных воинов, искусно вырезанных из дерева. Подле каждой доски лежало небольшое копье, испещренное халдейскими буквами. Зала эта замыкалась бронзовой дверью со стальными замками. Астролог лично передал ключи от них Эль-Хаджи-Мехеми. На куполе находился флюгер из чистого серебра, изображавший всадника в полном вооружении и с копьем в руке. Силой волшебства этот всадник сам собою оборачивался в ту сторону, откуда угрожала опасность, и тогда копье его опускалось наперевес; когда же царствовал мир, всадник держал копье прямо вверх и оставался неподвижен, оборотясь лицом к Алжиру.

К Эль-Хаджи-Мехеми, бывшему в восторге от обладания такою диковинкою, возвратились прежняя веселость и энергия, он не помышлял ни о чем более, кроме войн, набегов, возмущений, как во дни своей воинственной молодости. Обладая отличной армией и обеспеченный на счет нечаянных нападений, он пламенно желал множества случаев для испытания могущества своего чудного талисмана Судьба вскоре исполнила его желание.

Однажды утром на самой заре часовой на стене касбы поспешно вбежал во дворец Дженины и объявил алжирскому владыке, что серебряный всадник на Кудиат-эль-Сабунской башне обернулся лицом к Блидахским горам [Блидах — небольшой город в лимонном лесу, на северном склоне Атласа, был в 1825 году совершенно разрушен землетрясением.], и копье его, взятое наперевес, указывало по направлению к музайяхскому дефилею.

— Аллах-Акбар! Бог всемогущ, и мудрый Ибрагим не обманул меня! — воскликнул Эль-Хаджи-Мехеми. — Да вооружится народ мой для защиты внутренности города, и пускай мои храбрые янычары с распущенными знаменами отправляются навстречу врагам.

Выезжая из города Баб-Азунскими воротами, он увидел астролога, сидевшего на калше и, по-видимому, ожидавшего его.

— Повелитель правоверных, — сказал ему Ибрагим, — не тревожь своих воинов, а вели им возвратиться домой, потому что не нужно ни стрел, ни копий для поражении приближающихся неприятелей. Вели своей свите вернуться во дворец и ступай со мной на Кудиат-эль-Сабун.

Эль-Хаджи-Мехеми, пораженный удивлением, но покорный властительному слову Ибрагима, молча последовал за ним, не зная наяву ли он видит происходящее. Прибыв к пещере египетского чародея, они медленно взобрались по извилистой лестнице в залу башни. Одно только окно в направлении к Блидаху было отворено.

— Вот откуда, — сказал чародей, — явятся кебилы, враги твои, но стремление их скоро будет остановлено. Подойди сюда, Эль-Хаджи-Мехеми, и удивляйся чудесам моей науки.

Повелитель Алжира взглянул на фигурки солдат, стоявшие на бронзовой доске, и всеми чувствами его овладело невыразимое изумление. Все деревянные воины пришли в движение, лошади подымались на дыбы, воины потрясали оружием, слышен был даже тихий звук труб и литавр, с которым смешивались стук оружия и ржание коней. Целое походило очень на отдаленный шум пчелиного роя.

— Это чудо, — сказал Ибрагим-бен-Абу-Агиб, — уведомляет меня, что враги быстро подвигаются вперед. Они выйдут на равнину ущельем Музайяхской горы, но мы поразим их ужасом и рассеем без труда. Возьми это маленькое копье и дотронься концом его до этих фигурок: враги твои побегут без необходимости с твоей стороны пролить хоть каплю крови.

Эль-Хаджи-Мехеми побледнел от гнева.

— Как смеешь ты, — воскликнул он, — до такой степени смеяться надо мной? Не думаешь ли, что я прожил восемьдесят лет только для того, чтобы поражать копьем подобных врагов?

— Высокий паша, — спокойно возразил астролог, — ты узнаешь сегодня вечером, употребил ли я во зло твое доверие, если я сделал это, то ты волен приказать бросить меня на баб-азунские дыбы [Африканские мусульмане внесли вместе с завоеванием разного рода казни, употребительные на Востоке. С тех пор, как турецкие пираты овладели Алжиром, они распределили казни по нациям. Так, например, турков, приговоренных к смерти, удавливали втайне, с помощью шелковой петли: таким образом скрывали от взоров побежденных казнь властителей. Евреев жгли, туземцев, мавров и арабов, судя по проступкам или прихоти судьи, казнили, вешали, сажали на кол, ослепляли, лишали ноги, руки или сбрасывали нагих на железные крючья, вбитые в стену у Баб-Азунских ворот. Это последнее наказание называлось дыбами. При взятии Алжира 5 июля 1830 года французы нашли головы своих товарищей, убитых во время осады, повешенными на эти крючья.]. Но до того времени не пропускай минуты спасения. Бери копье и поражай!..

— Хорошо, я принимаю твое предложение и хочу, — прошептал он, — чтобы неприятель оставил несколько убитых на месте битвы…

И он поразил острием копья несколько фигурок, ударяя других тупым концом.

Маленькие солдаты немедленно упали на доску без движения, а другие перемешались и поражали друг друга.

Так как Эль-Хаджи-Мехеми слишком углубился в свое занятие, то Ибрагим взял у него из рук копьецо и попросил послать отряд войска на дорогу к Музайяху.

Слуги алжирского паши возвратились через несколько часов и донесли, что 3000 кебилов конных и пеших подошли к самому городу Блидаху, но что панический страх вдруг овладел предводителями и войском и что, потеряв много людей в замешательстве непонятного бегства, они быстро отступили в горы.

При этом известии Эль-Хаджи-Мехеми не мог скрыть своей радости и предложил египетскому чародею богатейшие подарки.

— Теперь, — сказал он с гордостью, — я могу воевать со всеми народами на свете, и нет во всех четырех странах мира полководца, который мог бы скрыть от меня движения своей армии! О, мудрый сын Абу-Агиба, ты, который сделал меня обладателем такого чудесного талисмана, проси у покровителя Алжира воинственного половину его сокровищ — она твоя!

— Оставь у себя сокровища свои, — отвечал маг, — желания человека моих лет очень ограниченны. Дай мне только небольшую сумму, необходимую на незначительное увеличение моего скромного убежища, и все желания мои будут удовлетворены.

— Ты обладаешь духом истинного мудреца, — возразил Эль-Хаджи-Мехеми, весьма довольный умеренностью Ибрагима, — то, что едва удовлетворило бы желаниям других людей, в твоих глазах не имеет никакой цены, но истинная, непоколебимая дружба моя постарается быть признательной тебе в других случаях.

Тотчас было дано повеление хазену-арджи, хранителю народной казны, послать в жилище астролога лучших работников и не щадить ничего для удовлетворения малейших желаний спасителя Алжира.

Ибрагим-бен-Абу-Агиб приказал иссечь в граните несколько келий, сообщавшихся с пещерой, украсить их блестящими материями и роскошными диванами с горами самых мягких подушек, покрытых дамасскими тканями.

— Я стар и хил, — говаривал он часто, — и не могу более по- прежнему спать на жестком ложе, нельзя же не позволить себе в мои лета некоторых небольших удобств.

Когда жилище его было обмеблировано прилично, по его вкусу, он приказал иссечь купальню, снабженную всеми принадлежностями восточной роскоши и неги и говорил, тщательно надзирая за работами: «Ароматные ванны почти необходимы старикам, чтобы смягчить несколько члены, иссушенные летами, и успокоить болезненную тревогу мозга, измученного долговременным учением».

Так как кельи, прибавленные к первоначальному жилищу его, не освещались наружным светом, то он приказал развесить в них серебряные и хрустальные лампы, которые питались сами собой посредством масла, приготовлению которого научила его «книга пирамид» и которое горело не сгорая с амиантовой светильней, распространяя восхитительный запах.

— Увы, — говорил он, — лучи солнца вредны для глаз бедного ученого, проведшего в пещерах жизнь в размышлениях, подвергаясь всем ненастьям. Слабый свет этих ламп дозволит старому Ибрагиму продолжать еще несколько времени розыскания, которым он посвятил себя для блага человечества!..

А между тем, несмотря на скромность и самоотвержение, которыми хвалился египетский чародей, отделка его кельи стоила огромных сумм. Казнохранитель Эль-Хаджи-Мехеми, видя беспрерывное истощение сокровищницы, только с заметным неудовольствием выплачивал суммы, которых каждодневно требовали у него художники, работники и поставщики. Наконец, он решился представить своему повелителю подробный счет этим издержкам, итог которых простирался почти до баснословной суммы.

Алжирского пашу неприятно поразила огромность сумм, которых стоили скромные желания его друга-астролога, но он отвечал хазену-арджи: «Я обязался перед этим человеком своим словом и должен сносить, чего уже переменить нельзя. Притом же, город Алжир, защищенный отныне против всякого покушения врагов, вдесятеро вознаградит в короткое время морскими набегами суммы, взятые из казнохранилища для обеспечения его блеска и будущности. Кроме того, скажу тебе по доверенности, под печатью молчания, что ученый Ибрагим намерен создать в моих владениях совершенно сходную копию чудесной внутренности египетских пирамид, и я полагаю, что, по истечении еще нескольких дней, ему не останется желать ничего более».

— Дай-то Бог! — возразил хазен-арджи. — И да соделает пророк, чтобы этот мудрый египтянин, так искусно овладевший полной твоей доверенностью, не был ненасытимой пиявкой на горле алжирцев.

Сбылось то, что предвидел Эль-Хаджи-Мехеми. Убежище чародея вмещало в себя все, что находится самого драгоценного во дворцах величайших государей. Однажды явился он к казнохранителю и сказал ему с улыбкой: «Теперь, любезнейший, все мои желания об успокоении исполнились, я живой похороню себя в своем милом уединении и посвящу наукам последние дни свои. Не требую более никакой прибавки великолепия, но желал бы добыть безделицу, которая развлекала бы меня среди важных занятий».

— Да исполнятся все твои желания, — отвечал, кланяясь до земли, казнохранитель, — ибо такова воля моего государя, чтобы тебе не было отказано ни в чем, а я только раб его, который обязан повиноваться каждому, кто приобрел его благорасположение.

— Итак, — продолжал мудрец, — мне хотелось бы иметь несколько танцовщиц, прелестных во всех отношениях.

— Танцовщиц! — воскликнул казнохранитель, пораженный изумлением, услышав желание, так мало сообразное с привычками человека, посвятившего себя созерцанию и сношениям с высшими существами.

— Да, танцовщиц, — холодно отвечал Ибрагим, — впрочем, да не покажется тебе трудным исполнение этой прихоти, уверяю тебя, что на первое время мне достаточно весьма небольшого числа хорошеньких девушек. Вкус мой очень прост, я люблю созерцать великого зиждителя вселенной в его прекраснейших созданиях. Притом же, тебе известно, что вид юности и красоты возрождает утраченные силы стариков.

И в этом отношении исполнили желание почтенного друга алжирского паши, и в продолжение долгих дней, которые он проводил в своем кудиат-эль-сабунском убежище в совершенном затворничестве, Эль-Хаджи-Мехеми навещал его каждый раз, когда серебряный всадник обращался в ту или другую сторону, и поражал врагов множеством столь же легких побед, какова была первая. Игра эта до того полюбилась наконец поседевшему в боях воину, что он часто оскорблял своих соседей в долине и в горах. Вскоре все племена алжирской территории, ужасаясь беспрерывных неудач, бывших всегда и везде результатом внезапного панического страха, решили, что Эль-Хаджи-Мехеми находится под покровительством сверхъестественной силы и решились лучше переносить его притеснения, чем увеличивать свое бедственное положение бесполезным сопротивлением. В продолжение нескольких месяцев, серебряный всадник оставался неподвижен, обратив лицо к Алжиру в знак мира, и вся страна, казалось, наслаждалась спокойствием, которого, по-видимому, никто не осмеливался нарушить, и старый паша начинал уже скучать своим бездействием, когда всадник вдруг пришел в движение, опустил копье наперевес и обратился лицом на оранскую дорогу.

Эль-Хаджи-Мехеми тотчас побежал к астрологу и взошел с ним на башню, чтобы выиграть здесь, как полагал, победу, достойную славнейших подвигов эпохи Барберуссов. Но каково было его удивление, когда он застал солдатиков окна, обращенного к западу, в совершенной неподвижности! Сильно обеспокоенный этим и молчанием Ибрагима, не дававшего ему удовлетворительного объяснения, он отправил отряд янычар для обозрения окрестностей по оранской дороге.

Посланные воротились через трое суток, проведенных в бесполезных поисках.

— Государь, — сказал начальник их паше, — по твоему повелению осмотрели мы все дороги, обыскали пропасти, горы и долины, но нигде не видали блеска оружия: вся страна погружена в совершенный покой. Только возвращаясь, мы нашли чудно прелестную девушку, прикованную к скале на взморье. Вдали мелькала барка, освещаемая лунным светом, но мы не могли распознать людей, на ней находившихся, и не имели средств преследовать их.

— А что сделали вы с этой девушкой?

— Мы привезли ее на самом кротком коне, скажи слово, и она будет тебе представлена, это цветок, достойный украшать гарем верховного султана.

Старый паша вздрогнул на своем диване, глаза его метнули молнии. Он забыл все и помышлял только об открытии этого сокровища.

— Молодая девушка чудно прелестная!.. Да это и есть настоящий талисман старика! Приведите ее сюда без покрывала.

Приказание было исполнено немедленно и Эль-Хаджи-Мехеми увидел девушку лет около шестнадцати, красота которой превосходила все, что может создать воображение. Она вошла в павильон Дженины покрытая бурнусом из тонкой белой шерсти, по знаку паши, бурнус упал к ногам ее и прелестная пленница явилась во всей очаровательной девической наготе, краснея и бледнея от стыда.

Когда взоры этой восхитительной девушки боязливо обратились на того, в чьих руках была судьба ее, Эль-Хаджи-Мехеми был проникнут электрическим пламенем.

— О, прелестнейшее создание Всевышнего! — воскликнул он наконец. — Кто ты? Где твоя отчизна? Гурия небес, какое имя носишь ты между женщинами земными?..

Незнакомка отвечала самым сладостным голосом:

— Государь, я не та, за кого ты меня принимаешь, но твое великодушие может сравниться с моим несчастием. Ты видишь перед собой дочь Оранского губернатора. Отец мой вверил меня одному из своих капитанов, поручив отвезти меня в Испанию на время экспедиции, которую намеревался предпринять против Алжира. Но этот неверный друг воспылал ко мне преступной страстью и хотел употребить против меня насилие на корабле, долженствовавшем отвезти меня в Испанию. Взбешенный моим сопротивлением, он решился отомстить за себя другим злодеянием и, переменив путь, высадил меня на пустынном берегу, оставляя таким образом в добычу хищным зверям или мучениям неверных. Сообщники его приковали меня к скале и несколько минут после их отъезда нашли меня твои воины. Неужели они спасли меня от ужасной смерти единственно для того, чтобы подвергнуть другим бедствиям?

Эта трогательная жалоба и слезы красавицы только еще больше разожгли чувства паши, который пожирал глазами свою будущую одалиску. Ибрагим-бен-Абу-Агиб пристально наблюдал за ним и, наклонясь, шепнул ему:

— Не доверяй льстивым словам этой женщины и рассказу ее. Наука открывает мне, что мнимая дочь оранского губернатора очень может быть одной из тех северных волшебниц, которые облекаются в самые обольстительные формы, чтобы поймать в свои сети неосторожных. Во взорах и даже в малейших ее движениях нахожу я что-то необыкновенное, что необходимо должно произвести неодолимое очарование на слабые души. Нет сомнения, что эта встреча связана с колдовством. Эта красавица и есть враг, против которого обратился серебряный всадник, но сила копья, вверенного тебе мною, не может сделать ничего против подобных противников.

— Почтенный сын Абу-Агиба, — возразил с насмешливой улыбкой паша алжирский, — ты самый искусный чародей, какого мне случалось видеть, но в отношении женщин ты, признаюсь, не смыслишь ничего и в твои лета не мудрено принять прелестную девушку за врага. Итак, поверь моей опытности, — в этом отношении я не уступлю никому. Чем более смотрю на эту девушку, тем более чувствую к ней страсти и желания обладать ею сию же минуту. Ничто не возбуждает во мне к ней подозрения и я оскорбил бы Всевышнего, пренебрегая таким неоцененным даром.

— Друг мой, — сказал астролог, — войди в себя и поразмысли сообразно зрелости лет твоих. Не мне ли одному обязан ты многочисленными победами, уничтожившими всех твоих врагов, рассеявшими вокруг тебя дух возмущения и подчинившими тебе владения твои беспрекословно?

— Я и не отрицаю этого.

— Просил ли я когда-нибудь у тебя хоть малейшей части добычи, которую твои корсары свозят ежедневно в сокровищницу?

— Несмотря на неоднократные предложения мои, ты всегда отказывался. Не обвиняй же меня ни в неблагодарности, ни в скупости, ни в забвении твоих заслуг.

— Я и не думаю обвинять тебя: напротив, я тебе хочу оказать безвозмездно еще новую услугу. Выдай мне эту пленницу, за которую рождающаяся страсть твоя безумно пожертвует всеми плодами славной жизни и безопасностью твоей короны. Уступи мне эту девушку. Я дам ей в руку очарованную лютню, звуки которой усыпляют все страдания, я уведу ее в свое убежище, где она песнями прогонит бессонницу моей печальной старости. Таким образом она будет под беспрерывным надзором моим, пока мы узнаем, правду ли она рассказала о себе, в таком случае можем получить за нее великолепный выкуп, если, напротив, мое предчувствие не обмануло меня, и если, посредством испытаний, я открою в ней подозреваемую колдунью, то мое могущество удалит от тебя опасность.

Эль-Хаджи-Мехеми не мог удержаться от хохота.

— Клянусь пророком! — воскликнул он. — Ты кажешься мне продувным мудрецом. Как! Тебе еще недовольно танцовщиц, заживо погребенных в твоем уединении и, наскучив уже так скоро их прелестями, готов пожелать всякую новую женщину, которая попадется тебе на глаза! Право, почтенный Ибрагим, боюсь, что ты преувеличиваешь свои силы, или скорее силу лекарств своих, ледяная старость твоя сохранила слишком много обманов чувств, а они-то весьма изменчивы!..

— Ты дал мне танцовщиц, которых гибкость и грация нежат взоры мои, но мне еще необходима женщина, которая бы пела. Мелодический голос этой пленницы имеет все способы для успокоения моего духа, утомленною продолжительными размышлениями. Одной женщиной более или менее в твоем гареме ни увеличит, ни уменьшит твоего счастья, во всяком же случае, я требую у тебя не жертвы какой-нибудь, а доказательства доверия, в важности которого, быть может, ты убедишься в скором времени.

— Довольно, довольно! — сказал Эль-Хаджи-Мехеми с нетерпением, — твой льстивый язык не переменит моей решимости. Происходит ли моя пленница от высшего дворянства испанского или от низкою, темного поденщика, я считаю ее достойной занять место фаворитки владыки Алжира. Я хочу, чтобы она восстановила силы мои.

Напрасно астролог настаивал. Эль-Хаджи-Мехеми, несмотря на свои 80 лет, имел железную волю, которую минутный интерес делал еще сильнее и упорнее. Ибрагим ушел, не успев в своем желании, и заперся в Кудиат-эль-Сабуне, посоветовав еще раз паше быть настороже против чар прелестной пленницы.

Но старый Мехеми был под властью слишком сильной страсти, чтобы обратить малейшее внимание на советы человека, в котором он видел только соперника и которого необходимо удалить. Он предался всем неистовствам страсти. Богатейшие торговцы города сносили к ногам фаворитки цвет произведений мусульманской промышленности: блестящие золотые и шелковые ткани, редчайшие каменья, тончайшие благоухания, — и эти подарки возобновлялись ежедневно. Эль-Хаджи-Мехеми не уставал придумывать празднества, представления, бои львов и тигров, фантазиахи (воинские игры), на которые приглашал блистательнейших воинов Метиджи. Дни и ночи протекали в пиршествах, но та, которая была предметом всех этих попечений, смотрела на все глазами особы, привыкшей быть окруженной гораздо более утонченной роскошью и негой. Она равнодушно принимала подарки паши и знаки преданности начальников, приходивших поклоняться ей в залах Дженины. Казалось, она поставила себе целью разорить бедного Мехеми, который был готов на самые странные нелепости и, несмотря на то, нисколько не приближался к цели своих усилий. Молодая пленница терпеливо сносила свою судьбу и иногда удостаивала печальной улыбки предупредительность льва, которого делала ручным. Но этим и ограничивалась вся благосклонность ее. Уверенная в своем могуществе, молодая девушка искусно умела скрывать это сознание и тем надеялась отдалить час своего поражения. Между драгоценностями, подаренными ей Мехеми, находилась мандолина, которая оказывала ей большие услуги во время свиданий. Как скоро паша становился навязчивым, пленница спокойно брала мандолину и начинала прелюдировать на ней вместо того, чтобы слушать его. В звуках заключалось, по-видимому, нечто сверхъестественное, что погружало обожателя в мимолетное онемение, за которым следовало мгновенное забвение страсти, звуки инструмента заглушали в нем пламя любви и производили сладостную негу, которой он искал часто, между тем, как министры его насмехались над ним и подданные роптали под игом насильственных налогов, все-таки еще недостаточных на издержки, цель которых не была ни для кого тайной.

Между тем, как Эль-Хаджи-Мехеми предавался таким образом пустым мечтам, опасность тем более важная, что он не подозревал ее, угрожала его власти. Вокруг дворца его вдруг вспыхнуло страшное восстание жителей Алжира, вооруженная толпа, стремясь к воротам, с громкими криками требовала головы его и головы женщины, имевшей над ним такую пагубную власть. При первых криках этой толпы в паше вспыхнула вся энергия его воинственной юности. Вооружив избранных воинов, составлявших его телохранителей, он сделал против бунтовщиков такую сильную вылазку, что победа осталась за ним немедленно. Усмирив город, Мехеми вспомнил об Ибрагиме, с которым поссорился так неблагоразумно и который размышлял теперь на досуге в пещере Кудиат-эль-Сабуна о неблагодарности владык и о мучениях ревности. Он решился посетить его.

Астролог принял пашу с холодной учтивостью и скорее как господина, чем друга.

— Сын Абу-Агиба, — сказал Мехеми, — ты с обыкновенной мудростью своей предсказал, что моя прелестная пленница вызовет вокруг меня разнородные опасности, часть твоего предсказания уже сбылась, и я явился, чтобы примириться с тобой. Эта женщина была бы столь же гибельна твоему покою, как моему, и я поистине радуюсь, что не дал тебе подруги, присутствие которой весьма скоро встревожило бы покой твоей счастливой старости.

— Я не думаю больше о ней, — отвечал астролог холодно, несмотря на бьющееся сердце.

— Я и не ожидал меньшего от такого мудреца, — возразил Мехеми, с таким же искусством скрывая мысль свою, — благословим Господа, который мне одному назначил такое ужасное испытание.

— И ты, вероятно, пришел поручить мне свою месть?

— Я пришел узнать, нет ли какого-нибудь средства избегнуть угроз, которыми ты осыпал меня во имя судьбы.

— Знаю одно только, — отвечал Ибрагим. — Изгони из присутствия своего эту пагубную женщину.

— Отказаться от такой сокровищницы красот!

— Разве ты предпочитаешь отказаться от власти?.. От жизни?.. От гордости — оставить за собой славную память? Солдат, вышедший из толпы, не желаешь ли . и возвратиться в нее уничтоженный?

— Что мне власть, жизнь, слава, если им должно пожертвовать единственным блаженством, которое может увенчать цветами мое долгое и трудное поприще? Моя слава останется между героями Могреба, но я скоро исчезну со сцены света. Зачем же откажусь я от наслаждения по причине забот о завтрашнем дне, который, может быть и не настанет для меня?

— Как тебе угодно, — возразил астролог резким и глухим голосом. — Но зачем же, в таком случае, тревожить мое уединение? Я не имею более власти над твоей судьбой.

— Не имеешь более! Неужели ты можешь поступать со мною так жестоко! — воскликнул растроганным голосом хитрый Мехеми. — Ужели ты останешься без снисхождения или жалости к страсти, ослепляющей твоего владыку, твоего благодетеля, твоего друга? Ужели не можешь пожертвовать ему собственными желаниями и найти в науке своей какое-нибудь средство, чтобы избавить его от бедствий, могущих отяготеть над последними днями жизни? Послушай, Ибрагим, повторяю тебе от искреннего сердца: я не дорожу сегодня ни величием, ни могуществом, темное спокойствие, далекое от всяких тревог — единственное желание мое. Зачем судьба, завистливая к проблеску истинного счастья, отказывает мне упорно в утешении кончить жизнь на лоне любви?

— Да эта женщина не любит тебя! Вблизи ее ты умоляешь вместо того, чтобы приказывать, вместо того, чтобы побеждать, ты протягиваешь руки к цепям…

— Что же? Дай мне убаюкивать себя этой мечтой, если большее, счастье — призрак, то этот призрак подобен тени человеческой: всегда впереди или за ним. Я не могут возвратиться к молодости, оставь же мне впереди мечту, которая скрывала бы от меня могилу.

При этих словах Ибрагим сел перед Эль-Хаджи-Мехеми с презрительной уверенностью человека, который может постановлять условия по своей воле.

— Великий паша, — сказал on после продолжительного молчания, во время которого не спускал с него глаз, — смотри, как унижают нас страсти! Повелитель государства, перед которым дрожит христианская Европа, ты доведен до того, что принужден молить о помощи бедного чародея, в котором полагал не иметь более нужды! Я в свою очередь мог бы отослать тебя с душою, наполненною страха и мучений, ибо за отказ ты можешь только казнить меня, а я, благодаря Бога, прожил довольно, чтобы не жалеть о жизни, но я буду великодушен. Сколько дашь ты мне за трудную услугу, которой просишь? Чем наградишь меня за доставление тебе совершенного покоя, кажущегося единственным предметом последних желаний твоих?

— О, кто измерит пределы моей признательности! — воскликнул Мехеми. — Определи сам награду и, клянусь тебе гробом пророка! исполню твою просьбу, какова *бы она ни была, лишь бы было во власти человека удовлетворить твое требование!

— Благодарю, — возразил чародей, — благодарю, великодушный владыка. Я уверен в твоем слове и потребую весьма немногого. Но прежде всего побеседуем как два друга, между которыми не проходило ни одно облачко. Слыхал ли ты когда-нибудь о садах Гирама, одном из самых диковинных чудес счастливой Аравии?

— Какой верный мусульманин не слыхал о существовании этого вместилища утех, о котором говорится в Коране? Кроме того, нам известно все, что рассказывают о нем благочестивые поклонники меккские. В баснях, рассказываемых путешественниками, всегда в основании есть частица правды…

— Зачем презирать рассказы путешественников? — строго возразил Ибрагим-бен-Абу-Агиб, — мы очень часто обязаны им важными сведениями о чудных странах, которые они посещали. Все, что рассказывают о садах Гирама, чистая истина: я сам пробегал их и готов поверить тебе воспоминания о моих приключениях, имеющих много общего с настоящим положением твоим.

Несметное число лет тому, когда я был только бедным пастухом пустыни и все мои занятия состояли в пастбе двух единственных верблюдов моего отца, один из них заблудился однажды в Аденской пустыне. Тщетно искал я его несколько часов. Усталый и голодный, я упал под пальмовым деревом у разрушенной цистерны. Солнце мало-помалу погружалось в золотистый туман, я закрыл глаза и мною овладел сладкий сон.

Я проснулся долго после восхода солнечного и увидел себя у ворот неизвестного города. Как совершилось это перенесение? Не сделался ли я игралищем каких-нибудь чар? Сначала мне не пришло в голову подумать об этом, но невольный инстинкт увлек меня в улицы города.

Я проходил по улицам с великолепными зданиями, по площадям с шумящими фонтанами, по базарам, устроенным для большого народонаселения, а между тем город казался необитаемым, молчание смерти господствовало всюду.

Побродив без цели несколько времени, я очутился перед дворцом, окруженным прелестными садами. Кругом виднелись бассейны с благовонною водою, душистые рощи и деревья, гнувшиеся под тяжестью золотистых плодов, а между тем это восхитительное место казалось столь же безлюдным, как и остальной город. Тайный страх овладел всем существом моим и я поспешно выбежал из дворца и города.

Очутившись в поле, я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на необыкновенное явление, но увидел только дикую пустыню, терявшуюся со всех сторон за горизонтом.

Я продолжал идти, не зная, куда приведет меня судьба. Дорогой встретил я старого дервиша, которому рассказал свое приключение.

— Сын мой, — сказал почтенный старец, — ты видел сейчас дворец и сады Гирама, чудо пустыни. Чародейственная сила показывает их иногда путешественникам, для возобновления их утраченного мужества упоительным зрелищем роскоши, потом, когда странник, сгорбленный над посохом голодом и усталостью, надеется, что достигнул пристанища, чудо исчезает и пустыня ужаснее прежнего снова расстилается перед ним. Я, пожалуй, расскажу тебе историю этой фантастической страны.

В те времена, когда в ней обитали адиты, султан седдахский, сын Ада, происходившего из рода Ноя, построил среди пустыни великолепный город, начало которого теряется во мраке веков. Когда город был кончен, сердце султана Седдаха воспылало горделивой любовью к этому чуду искусства, и он пожелал присоединить к нему дворец и сады, блеск которых равнялся бы на земле всему, что обещает рай пророка верным поклонникам его. И он принялся за дело при помощи многих тысяч искусных работников, созванных из всех концов Азии. Такая виновная гордость вскоре была наказана по заслугам: султан Седдаха, пораженный небесным проклятием, исчез в одну ночь с лица земли со всем народом, но город с его мраморными дворцами и восхитительные сады были подчинены чарам, которые скрывают их от взоров людей, показывая их только изредка некоторым избранным мусульманам, чтобы сохранить их от порока гордости видом ее кары.

Так рассказывал мне дервиш. С тех пор память о чудесах садов Гирама осталась глубоко вкорененной в моей памяти, и позже, когда я пришел в Египет изучать тайные науки, желание увидеть еще раз эти места было одной из причин, побудивших меня овладеть во что бы то ни стало книгой Соломона. Как скоро это удалось мне, я сделался властным вызывать во всякое время появление этой чудной страны, и я провел в ней много дней на лоне прелестного уединения. Гении, которым поручено охранение ее, покорились силе моих чар и открыли мне даже тайну, посредством которой построен дворец Гирама, и ту, которая делает его невидимым.

Обладая этими двумя средствами, я могу, о высокий паша, соорудить такой же дворец. Говори же, согласен ли ты на это, ибо нет ничего невозможного тому, кто держит в руках книгу Соломона.

— О, сын мудрого и ученого Абу-Агиба, — отвечал паша в восторге, — ты удивительнейший человек в мире, знания твои превосходят все, что могло породить воображение человеческое и Господь сделал тебя обладателем таинств всей природы! Удостой построить мне дворец, подобный гирамову, и требуй от меня чего хочешь. Чего бы ты ни желал — я исполню все, если бы ты потребовал даже алжирского престола!..

— На что он мне? — спокойно возразил астролог. — И чего может желать на свете бедный, дряхлый старик, кроме спокойного места для своего праха? Я больше не честолюбив, не жажду удовольствий, я исполню последнее желание твое единственно для того, чтобы доказать тебе искренность моей дружбы. Не требую также ничего из твоей сокровищницы: духи, которыми я повелеваю, доставят нужный материал Но если ты непременно хочешь доказать мне свою признательность, то подари мне ношу первого вьючного животного, которое переступит через порог очарованного замка.

Можно представить себе изумление Эль-Хаджи-Мехеми при этих словах астролога, он не знал удивляться ли его бескорыстию или сожалеть о его глупости, но во всяком случае тотчас согласился.

Ибрагим деятельно принялся за дело. Невидимые работники воздвигли над его жилищем, иссеченным в граните, гигантский мраморный портик, долженствовавший служить входом в огромную четырехугольную башню. На наружной стороне краеугольного камня астролог сам вырезал большую руку, а напротив — изображение ключа. Эти эмблемы, над которыми он произнес какие-то заклинания, должны были служить талисманами, от сохранения которых зависела долговечность здания. Когда этот портик был кончен, Ибрагим скрылся в своем жилище и пробыл там три дня, не показываясь никому. Никто не знал, что он делает, но в поздний час третьей ночи он один отправился в Алжир, прошел во дворец Эль-Хаджи-Мехеми и разбудил его.

— Паша, покровительствуемый судьбою, — сказал он, стоя у его изголовья, — гении ислама поторопились повиноваться твоему преданному рабу. Встань, ожидания твои исполнились. Ступай любоваться восхитительным дворцом, который я соорудил для твоего величия на вершине Кудиат-эль-Сабуна, ты найдешь в нем собрание всего, что может придумать человек самый занятый земными наслаждениями: блестящие залы для царственных пиршеств, благоухающие сады для мечтательных прогулок, светлые фонтаны для отражения прелестей твоей фаворитки, свежие гроты для наслаждения в мраморных ваннах приятностями прохладных струй — я не забыл ничего. Чтобы угодить тебе, я создал истинный рай и, чтобы ни один смертный не мог оспаривать у тебя полного им обладания, я предал его покровительству непреодолимых чар. Как скоро я покажу тебе, как действовать талисманом, ты сделаешь таинственное жилище это неприступным для всех.

— Хорошо, — сказал Эль-Хаджи-Мехеми, протирая глаза и не веря, что не спит. — Сегодня утром с восходом солнца я осмотрю твое произведение.

Астролог ушел в дежурную комнату и растянулся на софе, бормоча никому не понятные слова. Остаток ночи прошел для паши в бессоннице тревожного ожидания. Лишь только первые лучи солнца ударили в вершину горы Бу-Зариах, он встал, совершил омовение и молитвы и верхом поехал на Кудиат-эль-Сабун, сопровождаемый небольшим числом преданных слуг. Вместе с ним ехала его прелестная пленница, а впереди шел дряхлый астролог, опираясь на жезл, украшенный иероглифами.

В продолжение переезда Эль-Хаджи-Мехеми раскрывал сколько мог шире глаза, ожидая ежеминутно увидеть наружную стену и башни своего чудного дворца. Однако ничто не показывалось.

— В этой-то способности оставаться скрытым от всех глаз и заключается безопасность этого убежища. Очарованный дворец представится твоим глазам не прежде, как когда мы перешагнем за порог его.

После этих слов подъехали к портику, сооруженному перед четырехугольной башней. Чародей указал паше на символические фигуры.

— Вот, — сказал он, — талисманы-хранители этого земного рая. Пока эта мраморная рука не схватит ключа, никакая земная сила, никакая магическая тайна не одолеет владыку этих мест.

А между тем, как паша дивился этому диву ибрагимова знания, прекрасная пленница, увлекаемая любопытством, погнала своего черного мула вперед и проехала под портиком.

— Теперь мы квиты, — воскликнул астролог, бросаясь между ею и пашой. — Вот цена, которую ты обещал мне, и я приглашаю тебя сдержать свое слово, уступив мне по уговору, ношу первого вьючного животного, которое переступит через порог очарованного дворца

Эль-Хаджи-Мехеми громко захохотал при этой шутке, по его мнению, Ибрагима, но когда тот с важностью повторил те же слова, пашой овладел гнев и, поднявшись в стременах и стиснув рукоять ятагана, он воскликнул:

— Абу-Агиб, перестань неосторожно шутить со мною! Знаю, че*м я обязан святости клятвы. Правда, я обещал тебе ношу первого вьючного животного, и сдержу свое обещание. Итак, пошли взять в моих конюшнях сильнейшего мула, выбери в моей сокровищнице все, что хочешь, и когда он согнется под ношей, вели тащить его сюда живого или мертвого. Но берегись поднимать новые претензии на женщину, на которой покоились мои взоры…

— Оставь у себя свое золото, алмазы и парчи, — возразил астролог громовым голосом. — Что мне в твоих ничтожных богатствах? Наука, создавшая для тебя чудеса, могла бы также собрать у ног моих все богатства царей и великих земли, если бы богатство имело какую-нибудь прелесть в глазах философа, живущего уже только в прошедшем. Оставь у себя проклятые сокровища, награбленные хищничеством и кровопролитиями, но решись исполнить свою клятву прежде, нежели я принужу тебя к этому.

Молодая пленница, наклонясь над мулом, с насмешливостью окидывала взглядами влюбленных стариков.

— Ты принудишь меня? — возразил Эль-Хаджи-Мехеми, пылая гневом, но прикованный к месту взглядом Ибрагима. — Какие законы смеешь ты предписывать мне за слишком великодушное гостеприимство мое? И с которых пор безумный бродяга, земной червь смеет восставать против своего повелителя?..

— Ты мой повелитель! — прервал его вдруг астролог с диким смехом, потрясшим портик и двор. — Ты мой повелитель? А давно ли мелкий деспот уголка Могреба считает себя в состоянии бороться с могуществом человека, владеющего книгой Соломона? В самом деле, великий повелитель Алжира, да сохранит меня Бог от борьбы с твоим гневом! Прощай! Царствуй сколько хочешь, но не жди от меня более ни помощи, ни совета! А я отправляюсь в самый дальний уголок моего приюта помышлять о людской неблагодарности за благодеяния.

Сказав это, он схватил одной рукой узду лошака, на котором сидела пленница, другой ударил оземь жезлом и быстро исчез со своею добычей в пропасти, которая закрылась за ними, не оставив и следа.

Пораженный этим непредвиденным приключением, Эль- Хаджи-Мехеми долго оставался безмолвным и неподвижным. Очнувшись, наконец, он начал изливать свою горесть в жалобах и проклятиях. Потом велел пригнать 300 христианских невольников для взрытия земли на том месте, где исчез Ибрагим. Он сам управлял работами, обещая за успех свободу, — но все было напрасно. То ломы разбивались о гранит, то земля, с трудом выкопанная, сама собой заваливала работников. Напрасно также искали входа з пещеру астролога. Все исчезло, везде была плотная скала и нигде ни следа жилища Ибрагимова.

Сила талисманов не пережила отсутствия чародея. Серебряный всадник остался недвижим с лицом, обращенным на то место, где исчез соорудивший его. Эль-Хаджи-Мехеми понял слишком поздно, что нажил себе непримиримого врага. Печальный возвратился он в Алжир, перечисляя все жертвы, каких напрасно стоил ему странный посетитель, которому он предался с полным доверием.

С этого горестного дня его извещали часто, что отдаленные звуки незнакомой музыки, смешиваясь с голосом женщины, выходили в известные часы ночи из-под земли. Случилось даже, прибавляет легенда, что какой-то пастух, бродя однажды вечером около этого места, заметил в скале луч света и что, приникнув к щели, он увидел блестящую подземную залу, в которой астролог Ибрагим, сладостно раскинувшись на богатых подушках, дремал, по-видимому, убаюкиваемый звуками арфы, на которой играла молодая девушка. Паша поспешил поверить донесению пастуха, но расщелина уже исчезла. Новые разрытия имели также мало успеха. Площадь Кудиат-эль-Сабуна, на которой должны были находиться копии с дворца и садов Гирама, представляла взору по-прежнему пустынное уединение без зелени и тени.