Оскюс-оол и Мангыр ноян

Глава 1

Давным-давно, когда рыбы в степи паслись, а бараны по небу летали, за девятью горами, за девятью реками была долина Каткылыг – Смешливая долина. Трава в той долине зеленая, вода в реке Дынгылдай вкусная, сладкая, овцы в долине рунные, тонкошерстые, кони быстрые, батыры могучие, а краше тамошних девиц во всем свете не сыскать! Стоял в долине Каткылыг большой аал, и жил в том аале Оскюс-Оол – молодец, каких мало. Был Оскюс-Оол не богат – да и не беден, не бай – да и не батрак, а был он пастух, сам себе голова, пас полтысячи белых овец, никому не кланялся.

Во времена вовсе давние рос Оскюс-Оол бедняком из бедняков, нищим сиротой. Только был он и ловок, и хитер не по годам – Бура-баштыг-ламу обманул, Чочагай-хана победил, богатство добыл. Тем богатством Оскюс-Оол с соседями щедро поделился, да и себя не забыл, с тех пор и жил его аал спокойно да весело, ни горя, ни нужды люди не знали, хорошо было!

Долго ли, коротко ли – вошел Оскюс-оол в тот самый возраст, когда батырам жениться пора. Вот и задумался: я-де не кто-нибудь, я знаменитый Оскюс-оол, из батыров батыр, про меня в аалах степных детям сказки сказывают, в больших городах те сказки в книжках печатают. Разве можно такому батыру на ком попало жениться? Вон у соседа дочка, Сайлык, всем бы хороша, и веселая, и скромная, и работящая, да уж больно проста. Подумаешь, Сайлык-синичка, разве такая мне пара? Вот, сказывают, за горами, за долинами живет красавица Алдын-кыс. Вот на ком женюсь! Одно – где Алтын-кыс искать, никто в аале не знает, не ведает. Видно, надо в большой город Кызыл ехать, там, поди-ка, про все на свете знают!

Настоящий батыр два раза не говорит: вслед за словом дело идёт. Не стал Оскюс-оол ни совета искать, ни соседям на прощанье кланяться, а сел на своего Чоохора, пегого коня, да и поехал прямиком в город, только пыль из-под копыт столбом закрутилась.

Долго ли, коротко ли ехал Оскюс-оол, а только доехал до города Кызыла. Посмотрел вокруг — дивное дело: вместо вольной степи — улицы узкие, вместо чистых ручьев — асфальт чёрный, а дома каменные до самого неба тянутся, солнце загораживают. Машины железные ревут, дым пускают — ни птиц певчих послушать, ни широкой грудью вздохнуть, беспокойство одно кругом. Стал Оскюс-оол расспрашивать про красавицу Алдын-кыс, да только городские люди все куда-то спешат, на экранчики в своих ладонях смотрят, а на расспросы лишь головами качают да мимо идут. Никто про Алдын-кыс и не слыхивал.

Бродил Оскюс-оол по улицам, бродил, притомился, приуныл. Дело к вечеру, пора привал делать. Привязал он коня к железному столбу, что на улице случился, глядь – стоит рядом высокая каменная стена, вся поверху гвоздями железными утыкана. Стена высокая, видно с неё далеко, асфальтом наверху не пахнет – воздух чистый, хорошо! Залез Оскюс-оол на стену, уселся промеж гвоздей аккуратно, чтобы дэгэл меховой не порвать, достал из хурджуна лепешку и давай ужинать.

Тут за стеной собаки залаяли, огни засверкали, вышел старый старик с ружьем:

– Амыр-ла, парень! – говорит, – кто таков будешь, как тебя звать?

Оскюс Оол поклонился старику вежливо, как в степи положено.

– Амыр-ла, акый! Зовут меня Оскюс-оол.

– Это который Оскюс-оол? Это который Тактагая сын, Бурундая внук? Того Бурундая, что в долине Каткылыг жил?

– Тот самый, акый!

– Зови меня акый Амыр! Я молодой был – в той же долине жил, с Бурундаем дружбу водил, да сам давно в город перебрался. Про тебя стороной слыхал, что ты добрым батыром вырос. Эх, жаль – не могу тебя в гости позвать, честь по чести расспросить, я тут, видишь, на службе – не мой дом, не мои правила. А чего ж ты, Оскюс-оол, на заборе сидишь?

Оскюс-оол объясняет. Так, мол, и так. Приехал свою суженую, Алдын-кыс, красавицу неземную, искать, а на стене отдохнуть пристроился, никому тут не мешает, никого не беспокоит.

– Это, – отвечает акый Амыр, – как поглядеть. Забор-то, видишь, не просто так стоит, и я не без дела сторожем хожу. Стоит за забором богатый дом, живет в этом доме Хараган-бай. Злобы да золота у него много, совести мало, а смелости и вовсе нет. От людей забором отгородился, за забором богатство свое прячет. Твое счастье, что сегодня он в другой город по делам уехал, был бы тут – поднял бы крик да шум, в суд бы тебя потащил.

– А судье-то, акый Амыр, до его забора какое дело?

– А судья тебе так скажет: чья земля – того и правила. Видишь забор – иди стороной, тут тебе не рады! Грех, конечно, не велик, в темницу за него не посадят, а вот денег с тебя возьмут, да Хараган-баю отдадут, чтобы еще богаче стал.

– А где ж тут, в городе, отдыхают, у кого своей юрты нет?

– А ты, батыр, богат, али беден?

– Ну – богат не богат, а другим не кланяюсь, овцы есть, и деньги в кошеле водятся.

– Раз так – поезжай дальше по улице, увидишь большой дом – гостиницу. Там проезжих за деньги ночевать пускают, хошь – за малые, а хошь – и за большие. Да за большие уж больно дорого, проси места за малые!

Поблагодарил Оскюс-оол акыя Амыра за доброе слово да за науку, попрощался с ним вежливо, сел на Чоохора, пегого коня, и поехал гостиницу искать. Едет и думает: «Странные в городе богачи. Зачем и золото, если от людей его прятать? Живут за шипами, за замками, точно сами себя в темницу посадили. Разве здесь счастье найдёшь?»

Проехал Оскюс-оол вперед, глядит – стоит там хрустальный дворец, крышей небо цепляет, на крыше буквы огнем горят: «Субудай-плаза». Подъехал батыр к гостинице, набежали слуги ливрейные, Чоохора под уздцы на подземную парковку увели, так-де полагается, а самого Оскюс-оола с поклонами на ресепшн проводили. Смотрит Оскюс-оол – ох, дорогое место! Кругом камень резной, золото, в фонтане вода течет, в коврах нога по щиколотку вязнет, аж смотреть на это богатство больно. Тут Оскюс-оол не теряется, достает золото из кошеля, да берет себе номер богаче нету – президентский люкс. Посмотрю, думает, как в городе богачи живут, потом и сам так обустроюсь, чтобы с Алдын-кыс жить припеваючи!

Вот поднялся Оскюс-оол в свои хоромы. Кругом зеркала в три роста человеческих, лепнина позолоченная, а телевизор на стене — в пол-юрты величиной. Захотел Оскюс-оол окна распахнуть, чтобы ночной прохладой подышать — а они не открываются, наглухо заперты, а стекло в них толстое да крепкое: саблей его руби – не разрубишь, из ружья стреляй – не прострелишь! Со страху, что ли, этакое поставили? Это что ж за жизнь в городе, если люди всего боятся? Вместо степного ветра из железной решетки дует кондиционер — воздух мёртвый, сухой, и до того ничем не пахнет – аж в горле першит.

Захотелось Оскюс-оолу чаю выпить — принесли ему чашечку крохотную, на один глоток, а чаинки в пакетик бумажный зашиты. Тьфу ты! Ни молока тебе, ни соли, одно баловство, а не чай. Навалилась на пастуха тоска смертная, защемило сердце по родной долине Каткылыг.

Опять приуныл Оскюс-оол, да решил спать ложиться. Глядь — а кровать широкая, что твоя степь, и на ней гора пуховых подушек высится, белоснежным шёлком обшитых. Прилёг батыр, да куда там! Подушка мягкая, голова в ней, как зимой в сугробе, тонет-проваливается, дышать нечем. Повернулся на один бок — неловко, повернулся на другой — того хуже!

Тут Оскюс-оола злоба взяла. Это что же, выходит, нету в городе никакого покоя – ни за просто так, ни за золото? Выхватил из ножен свою верную саблю, да как рубанет подушку пуховую! Взметнулся пух белой тучей, закружился по комнате, словно зимний буран в Саянах. Засыпало и шёлковые простыни, и позолоту, и евроремонт. Стоит Оскюс-оол посреди этого белого вихря, пух с сабли обирает и думает: «Вот и пожил, как городской богатей. Верно акый Амыр говорил, за такую роскошь деньги платить жалко – не стоило дорогой номер брать!»

Не стал он дожидаться утра. Забрал верного Чоохора, развернул его в сторону родных гор и поскакал обратно так быстро, что только пыль столбом полетела.

Скакал Оскюс-оол быстрее ветра, да не быстрее мысли, в дороге притомиться успел, едва к полудню следующего дня завидел родные горы, а за горами долину Каткылыг. Привязал Оскюс-оол Чоохора к резной коновязи, огляделся важно по сторонам, чтоб и не подумал никто, что зря он в город ездил, время тратил, да и вошел в свою юрту. Сел он на войлочный ковёр, вдохнул полной грудью и аж зажмурился от удовольствия: пахнет в юрте родным дымком, сухим деревом да свежим молоком — никакой «Субудай-плазе» такое богатство не снилось!

Тут и Сайлык в юрту вошла. Видать, от соседей прослышала, что Оскюс-оол из города вернулся. В руках у неё — большая глиняная миска, полотенцем заботливо укутанная. Сняла она полотенце, а там — буузы! Крупные, круглые, защип к защипу, словно маленькие белые юрты, а из круглого окошка на самой макушке каждой буузы пар идёт, на пол-аала мясом да луком пахнет. Взял Оскюс-оол первую буузу аккуратно пальцами, надкусил сбоку, давай горячий, наваристый бульон пить — ух, хорошо! Сок мясной по подбородку течёт, в животе тепло разливается, а из головы вся городская тоска в миг улетает. Стал батыр уплетать буузы одну за другой, Сайлык на него смотрит тихо, радуется, а Оскюс-оол думает: «Вот оно, настоящее-то счастье! И Алдын-кыс такое понравится, не может сказочная красавица противную городскую жизнь любить! Только сперва надо богатство добыть, Алдын-кыс, вестимо, ханская дочь – к ней без дорогого подарка свататься невместно!»

Хитрый ум у Оскюс-оола вперед ног бежит: где другому батыру три дня думу думать, три ночи лоб чесать, маяться, там Оскюс-оолу всего три шага ступить! Пошел он в свое стадо, выбрал там барана, хуже которого нет – ни шерсти, ни мяса, ни сала курдючного, один голос громкий – на всю долину баран сдуру орет. Связал он барану ноги, кинул через седло, да и поехал снова в Кызыл, на базар.

На базаре шумно, людно, вся республика там торг ведет. Вот Оскюс-оол выбрал себе место по душе, привязал барана к деревянному столбу посреди рядов, дэгэл праздничный расправил и давай кричать на весь рынок, барана нахваливать:

— Эй, люди почтенные, купцы богатые да баи знатные! Подходи, налетай, а у кого денег мало – так смотри! Этот баран – не баран, а живое чудо урянхайское! Кто его купит, тот горя знать не будет! Отдаю на вес золота – себе в прямой убыток!

А баран тощий, облезлый, рёбрами наружу, стоит на асфальте, копытом лужу ковыряет да с перепугу так громко блеет, что у прохожих уши закладывает. Люди мимо идут, потешаются: «Совсем пастух с ума сошёл, за такое чучело ещё и золото просит! Из него даже на один курдючный суп сала не натопишь!».

Вдруг толпа расступилась, притихла, в стороны шарахнулась. Видит Оскюс-оол – идет по рядам важный Мангыр ноян. Сам высокий, как жердина тощий, круглые очки на пол-лица, тонкие усики как мышиные хвосты висят, а сам от спеси чуть не лопается. На голове цинская шапочка с красной кистью, на теле дорогой халат синего шелка, золотыми драконами вышитый. Позади плечистые слуги, кто с зонтом, кто с веером, а кто и с айфоном – покой нояна берегут, по сторонам серыми волками зыркают.

Подошел ноян к батыру, посмотрел на барана так, что у соседа-купца на лотке молоко скисло, да и говорит свысока, сквозь зубы, будто и рот ему открыть для такого дела лень:

— Это что за оборванец тут кричит, почтенных людей беспокоит? Что за позор Тувы ты к столбу привязал, пастух? Кому ты эту дохлятину сватаешь? Вали-ка с базара подобру-поздорову, деревенщина, возвращайся в свой аал!

– Мудрость Мангыр нояна шире рек, выше гор! – отвечает Оскюс-оол. – Почтенный ноян на мелочи не смотрит, сразу в суть глядит! Правда твоя, ни за мясо, ни за шерсть этого барана похвалить нельзя. Так ведь мясо да шерсть ноянам не продают, мясо да шерсть нояны не покупают – на то у нояна верные слуги есть. Могучему нояну диковину подавай, чтобы весь свет завидовал!

Не смотри, Мангыр-ноян, что баран на вид неказистый – потому дело, что тварь он нежная, деликатная, волшебная. Степному барану дай травы – он и рад, а моему, для полной силы, столетний Лао Шен Пуэр подавай, да по всем правилам, как у отцов-дедов заведено, в молоке варёный, салом заправленный, солью присыпанный! Где ж мне, бедному пастуху, такой чай добыть? От того и баран тощий, да и чудеса не каждый день творит – разве по праздникам сподобится!

— Ох, пастух, ври да не завирайся! Это ж какие такие чудеса баран творит, чтобы на него да столетнего пуэра не жалко? — цедит ноян, а сам уже глаза под очками выше лба закатывает, видать – жадность его разбирает.

Оскюс-оол огляделся по сторонам, подошёл к нояну поближе и зашептал тихонько, прямо в ухо, аж мышиные усики придавил:

— А вот какие чудеса. Ежли барана содержать как положено, в холе да в сытости, гадить он будет не как все бараны, а самым что ни на есть наичистейшим золотом! У нас в аале мы тех золотых, может, по неделе дожидаемся, а у тебя будет каждый день приносить, да не по разу! Я и то бы его продавать не стал, да, видишь, для аала трактор купить хочу – срочно деньги нужны!

Фыркнул Мангыр ноян презрительно, да только сердце у него от жадности заколотилось так, что на синем шелку драконы ожили, лапами задвигали.

— Глупости! — рявкнул ноян на весь базар. — Обман! Враньё! — но тут же наклонился к пастуху и сам в ответ шепчет: — А ну, докажи. Если он сейчас же мне хотя бы одну монету не выдаст — прикажу слугам тебя палками с базара гнать, да за обман в темницу упеку

Оскюс-оол только этого и ждал. Недаром он с вечера с купцами в кости играл, три золотых выиграл! Запустил он незаметно руку в кошель, достал оттуда монеты, а на барана ногой топнул. Тощий баран с перепугу закрутился на веревке, задрал хвост, да и выдал целую гору бараньих катышков. Оскюс-оол руку в кучу засунул, разгреб навоз, вынул оттуда три золотых, да и подносит на ладони вельможе:

— Вот, ноян! Чистое золото, хоть за зуб пробуй! Недаром я на последние деньги с утра пуэру купил да барана накормил!

Мангыр ноян покривился брезгливо, выхватил золото, шёлковым рукавом протер, попробовал на зуб — золото настоящее, тяжелое, мягкое, блестящее! От восторга у вельможи усы-хвостики торчком встали, круглые очки на носу запотели, на цинской шапке кисточка затряслась. Думает: «Правду сказал пастух! Такому чуду не в бедном аале – во дворце самого Главы место! То-то Глава подарку обрадуется, и меня, нояна, наградой пожалует, может, чином, а может, и орденом!» – и знак рукой подает. Тут же слуга подбежал, поклонился низко и кошелек нояну протянул. Достал Мангыр ноян денег толстую пачку, да и говорит:

— Так уж и быть, бери деньги, пастух, и исчезни с рынка, пока я не передумал! А вы, бездельники, — рыкнул он на слуг, — грузите барана в мой джип, да везите домой, пуэром кормить! Жду не дождусь, когда он начнет золото приносить!

Оскюс-оол поклонился нояну ниже низкого, да и был таков. Деньги пересчитал – пай-пай-пай! Весь аал столько не стоит! Хватит и на дары Алдын-кыс, и соседей порадовать.

Накупил Оскюс-оол подарков на весь аал. Даже Сайлык не забыл, купил ей цепочку серебряную – очень уж ему её буузы понравились. Сел батыр на верного Чоохора, да и поскакал вдоль реки Дынгылдай в сторону родной долины. Едет, радуется, песни поет, новый бумбокс на ходу слушает.

«Эзир-хоомей» громче громкого поёт, Оскюс-оол хоомеем подпевает, хороший день, хорошая дорога! Вот последняя гора, за горой долина Каткылыг лежит. Поднялся на гору Чоохор, глянул Оскюс-оол вниз, в долину – и обомлел, бумбокс в пыль дорожную выронил. Где вчера веселый аал шумел – там пепелище черное раскинулось. Юрты в клочья порваны, ынаалар-жерди на куски разломаны, кругом дым да гарь, да овцы побитые лежат, а людей никого не видно. Ни друзей, ни соседей, ни Сайлык не видать.

Бродит Оскюс-оол по аалу, горькими слезами плачет да приговаривает: «Ох, слезы глаз моих! Ах, Сайлык, Сайлык! Вот уж не думал, не гадал, что в родную долину приеду, а ты меня встречать не выйдешь! И зачем мне сдалась Алдын-кыс? Подумаешь – красавица неземная! В богатом доме, в городе росла, еще какой у той богачки нрав? Да умеет ли она ковры валять, из бисера узоры плести? Или все за неё слуги делают? Поди-ка и буузы лепить-варить не обучена! Эх, горе, думал за девятью горами, за девятью реками счастье искать, а того не видел, что счастье по соседству живет, меня дожидается, да вот не дождалось!»

Ходит батыр по стойбищу туда и сюда, пепел ногой ворошит, след ищет – кто тот злодей, что аал разорил? А следы чудные – большие да глубокие, с когтями, как у дракона, и размером с колесо тележное. Что за чудище тут бродило, огнем дышало да овец губило? И где теперь то чудище искать?

У Оскюс-оола хитрый ум вперёд ног бежит. Раз самому чудище не сыскать – надо у стариков совета спрашивать! Вскочил батыр на верного Чоохора, повернул его в сторону вечных снегов и поскакал на самую на Мунзуг-Тайга-гору. Слыхал батыр, что на той горе, на самой вершине, живет старый Бумбаадай — из мудрецов мудрец, из хитрецов хитрец, тот, что в стародавние времена самого небесного Курбусту-хана обманул.

Долго ли, коротко ли карабкался Чоохор по горным тропам, а только к ночи добрался Оскюс-оол до вершины. Глядит — стоит среди вечных льдов одинокая юрта, а рядом с ней, дивное дело, на высоком железном шесте спутниковая тарелка прикручена и огнями цветными мигает. На пороге юрты, на белой кошме, сидит, поджавши ноги, сам старик Бумбаадай. Борода у него белая, как снег на вершинах Саян, до самого пояса стелется, а в руках он планшет держит и пальцем по экрану водит, новости читает.

Оскюс-оол спешился, подошел и поклонился старейшине пониже низкого, как в степи испокон веков заведено: — Амыр-ла, почтенный өгбе Бумбаадай! Здоровы ли ваши овцы, здоров ли Эки-Бора – добрый серый конь? Пришел я к вам за помощью и мудрым советом. Беда пришла в долину Каткылыг — угнал неведомый злодей мою Сайлык и весь аал неведомо куда, а на земле только следы когтистые оставил, да не малые следы – с колесо тележное!

Отложил старик Бумбаадай планшет в сторону, хитро прищурился из-под густых, заросших мохом бровей, да и говорит: — Амыр-ла, Оскюс-оол, Тактагая сын, Бурундая внук! Знаю, знаю, зачем пришел. Видел я тучу черную, что над твоей Смешливой долиной прошла. Не простое это чудище было, а страшный многоголовый мангыс из нижнего мира!

– Откуда ж в наших краях мангысу взяться? – дивится Оскюс-оол. – Про мангысов только детям сказки сказывают, а живьем их в степи и старики не упомнят!

— Потому и не упомнят, что на силу тувинских батыров у мангысов хитрость имеется. Они давно в город переехали, баями да ноянами сделались – и живут себе припеваючи! Ты вот, глупая твоя голова, тощего барана Мангыр нояну за большие деньги продал, а ноян тот самый главный мангыс в округе и есть, Демир-Мерген-Мангыс ему имя. Днем в цинской шапке да в золотых очках в министерском кресле сидит, взятки берет, а ночью сбросит личину человеческую и бродит по степи, людей да скотину губит, ярость свою тешит. Силы у него на десятерых богатырей, главная голова в железной короне, а вокруг нее четыре мертвых черепа летают да зеленым огнем полыхают. Вот давеча привез он твоего барана домой, заварил столетнего Лао Шэн Пуэра, накормил скотину до отвала, а баран ему вместо золота овечьего гороху целую гору насыпал! Тут Мангыр ноян от лютой злости враз мангысом обернулся, да и побежал твой аал жечь.

Схватился Оскюс-оол за рукоять своей верной сабли, глаза его гневом налились: — Пусть хоть Демир-Мерген, пусть хоть сам хозяин подземного царства! Из-под земли мангыса достану, а Сайлык и соседей верну! Говори, өгбе Бумбаадай, где его логово? Куда он людей угнал?

Усмехнулся старик в седую бороду, покачал головой: — Логово его под Железной горой, что на самом краю степи высится. Там у него подземный дворец, там он пленных держит, пытает их да мучает, а то и заживо ест. Да только одной силой да саблей Демир-Мерген-Мангыса не взять. Он из пасти огнем жжет, когтями скалы крушит, мертвые головы в сердце страх напускают. С мангысом драться – хитрость иметь надо! Вот я тебя научу.

Вынес Бумбаадай из своей белой юрты большую, строгую, обтянутую чёрной кожей папку с длинными завязками. — Вот тебе, Оскюс-оол, главное оружие, — подмигнул Буамбадай, — для мангыса страшнее его нет. Он ведь телом мангыс, а в душе нояном остался, казенных бумаг боится, начальства боится, отчет не сдать к сроку боится! Скачи к Железной горе, вызывай мангыса на бой, да только саблю сразу из ножен не вынимай. Хитрый ум включай! Выскочит Демир-Мерген — покажи ему эту папку и скажи волшебные слова, а какие – теперь и сам придумаешь!

Послушал Оскюс-оол мудрого старца, поклонился ему в пояс, взял казенную папку, вскочил на верного Чоохора и поскакал быстрее степного ветра к Железной горе — вершить над мангысом батырский суд.

Долго ли, коротко ли скакал Оскюс-оол, а только в самый глухой полночный час доехал он до Железной горы. Стоит гора, верхушкой тучи цепляет, на три дня пути вокруг черная пустыня раскинулась. Вот остановил батыр своего Чоохора, пегого коня, достал из хурджуна чёрную кожаную папку, выпрямился в седле да так крикнул богатырским голосом, что за девять гор эхо покатилось:

— Эй, Демир-Мерген-Мангыс! Выходи на честный бой, кулгур! Пришёл Оскюс-оол, Тактагая сын, Бурундая внук, за свои обиды поквитаться, Сайлык и соседей из неволи вызволить!

Задрожала Железная гора, завыл ветер, и со страшным грохотом раздвинулись чёрные скалы. Вылез из подземного логова огромный мангыс – страшнее свет не видывал! Шкура у него синяя, когти как сабли, глаза как тарелки, на главной голове железная корона напялена, вокруг неё четыре мертвых головы летают, зеленым огнем из глаз светят-обжигают, страху нагоняют. Разинул мангыс пасть – как ворота городские открыл, да и рявкнул на всю степь так, что Чоохор едва на ногах устоял:

— Смерть тебе, нищий пастух! Обманул ты меня на базаре, на смех людям выставил –теперь я с тобой поквитаюсь! Соседей твоих да друзей живьем сожру, а тебя в лепешку раздавлю, кости в порошок сотру!

Страшно ревет мангыс, да только Оскюс-оола страх не берет. Махнул батыр не острой саблей, махнул он черной папкой кожаной, слез с коня, идет прямо к чудищу и казенным голосом говорит, будто приговор в суде читает:

— Не тебе, Демир-Мерген-Мангыс, меня огнем стращать! Я к тебе от самого Курбусту-хана, из Верхнего Мира послан. Ты, кулгур, небесный закон нарушил, небесному дворцу налоги на сверхприбыли не заплатил – спрятал в подвале волшебного барана, а сам сидишь под Железной горой и радуешься. Вот он, в черном портфеле, ханский указ – читай да подписывай, да тройные пошлины с пенями плати, да поторапливайся, сроку тебе до нынешнего утра! Не оплатишь — твой подземный дворец под Железной горой под арест пойдет, сам ты вельможного чина лишишься, пойдешь служить младшим помощником пастуха, в самый дальний, глухой кожуун, до скончания века!

Содрогнулся от ужаса Демир-Мерген-Мангыс, зубами заклацал, лапами в железную корону вцепился, а у черепов со страху зеленый огонь погас:

— Как так – арест?! Какие пени-пошлины? Погоди, пастух, не кричи, не бранись! У меня же льготы вельможные, у меня неприкосновенность ноянская! Ой, горе-беда, слезы глаз моих! Дай скорее указ поглядеть, хоть проверю, всё ли там по форме заполнено, нельзя ль в указе лазейку сыскать! – и хвать за кожаную папку. Давай её развязывать, сам дрожит-трясется, когтями в завязках путается, все пять голов в один глаз смотрят, не пропустить бы в указе лишнее слово, лишнюю закорюку. Оскюс-оол только этого и ждал — хитрый ум у него вперёд ног бежал! Выхватил он острую саблю, да как рубанет мангыса по синей шее – только корона железная в воздухе засверкала, на камнях забрякала! Замахал лапами безголовый мангыс, ножищами затопал, да и рухнул в пропасть бездонную, пеплом рассыпался – только его и видели!

Ворвался Оскюс-оол в подземный дворец, разрубил саблей замки на железных клетках и вывел на свет всех жителей долины Каткылыг, друзей своих да соседей. Видит – среди прочих в толпе Сайлык стоит. Смутился Оскюс-оол, как доселе с ним не бывало, глаза опустил, да насмелился все же, подошел к девушке, подал ей серебряную цепочку и говорит:

— Прости мою глупую, спесивую голову, Сайлык! Ты, как твоя тезка-синичка, сердце греешь, радость людям несешь, никого лучше для меня нет, а далёкая Алдын-кыс пускай в книжках останется. Не нужны мне сказочные красавицы, когда моё настоящее счастье всегда по соседству жило.

Так и сладилось дело. Вернулись друзья и соседи в Каткылыг-долину, отстроили заново белоснежные юрты и закатили свадебный пир на всю Туву. Оскюс-оол до старости в долине Каткылыг со своей Синичкой жил, хороших детей и внуков вырастил, друзей-соседей в обиду не давал, да и себя не забывал. И жили они долго, спокойно да весело, ни горя, ни нужды не зная. По сей день в Смешливой долине хорошо жить!