Осколки миров

Жили-были

В одной квартире жили-были Баба Яга и внучка Ёжка.

Ну, вообще-то, хозяйку квартиры номер шесть дома 13 по Садовой улице звали Мария Петровна. Бабой Ягой ее прозвали местные мальчишки — за своеобразную внешность и сварливый характер. Петровна мальчишек гоняла, родители их ругали, но между собой посмеивались — а ведь и правда похожа. Ну а какая может быть у Бабы Яги внучка? Разумеется, Ёжка. Внучка, правда, против прозвища особо не возражала, оно ей нравилось даже больше, чем собственное имя. Потому что в самом деле, ну что это за имя — Настя... Настасья... На-а-астенька, тьфу! А Ёжка — другое дело. У нее и волосы вечно торчали ёжиком - она их стригла коротко, чтобы не тратить время на расчесывание.

Девочки Ёжку не любили, а вот мальчишки хоть и дразнили, но всегда звали в свои игры. А потому что фантазия у нее была богатая. С Ёжкой обычная прогулка по соседним дворам превращалась в исследование неведомых планет, а простые казаки-разбойники в охоту на космических пиратов.

Про родителей своих Ёжка никогда не говорила, да к ней и не приставали с вопросами — у всех свои проблемы. Иногда она исчезала вдруг на день-два, возвращалась всегда мрачная и раздражительная, больше обычного дерзила учителям, зато после таких исчезновений у нее появлялись обновки или новый велосипед, а то и телефон.

* * *

— Настасья, вставай!

—- Ну ба, ну рано же еще...

—- Вставай, говорю. Звонили, только что вот, вызывают.

Из-под одеяла раздалось раздраженное рычание.

— Настасья, ты же знаешь, что я...

— Да встаю я, встаю!

Сердитая, взъерошенная и сонная Ёжка выползла из-под одеяла и поплелась в ванную.

Спустя полчаса, добравшись до места, попутно проснувшись, но не став от этого ни веселее, ни причесанней, она торопливо попыталась навести положенный порядок, однако почти сразу же за окном послышался чей-то задорный голос:

— Избушка-избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом.

Чертыхнувшись, Ёжка поспешила ухватиться за подоконник, и тут же пол под ногами дрогнул и с жутким скрипом начал вращаться. Не успел он остановиться, в низкую дверку уже просунулась русоволосая голова, повертелась, пытаясь разглядеть что-нибудь в полумраке, и наконец ее обладатель появился целиком. "Ну, что он Иван — на лбу написано" — сходу определила Ёжка. — "Интересно, царевич или дурак? На вид вроде ничего... симпатичный. Наверное, все же царевич". Симпатичный Иван, между тем, заметив фигуру у окна, начал было:

— Скажи-ка, бабушка... — но тут разглядел собеседницу получше и удивленно захлопал глазами. — А где бабка?

"Не, все-таки дурак", — хихикнула про себя Ёжка, а вслух сказала:

— Я за нее.

— Как это?

— Ну как-как, просто. У бабушки возраст уже, сердце, артрит, ей колдовать тяжело, а зарплата-то нужна, вот я за нее и подрабатываю. Ну, давай, рассказывай, чего тебе?

Оправившийся от удивления посетитель протянул:

— Ты бы это... гостя сначала накормила, напоила, спать уложила...

— Ага, сама рядом легла, — ехидно продолжила Ёжка.

— Малолетками не интересуюсь, — обнаглел гость. — Ну хоть сесть-то можно?

— Можно, можно, — сжалилась хозяйка. — И накормить можно, и уложить, у нас все по правилам.

Ёжка щелкнула пальцами, пошарила ухватом в загудевшей печи, вытащила огромный горшок и с сомнением заглянула под крышку. На лице ее отразилось что-то вроде смущения.

— Только... понимаешь, у меня с традиционной кухней как-то... не очень. Может, согласишься на гамбургер, а?

Через десять минут, запивая завтрак шипящей в глиняных кружках колой, она втолковывала Ивану.

— Значит смотри. Смерть Кощея в серебряной игле. Игла в золотом яйце. Яйцо, сам понимаешь, в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук, как обычно, висит на дубе. Плавать умеешь? Угу, хорошо. Дуб на острове, остров на реке, река во-о-он там, по тропинке налево. Помощниками запасся? Ну, там, орлы-волки-медведи? Нет? Эх ты, а еще царевич. Ну, значит, придется все самому делать. Как иглу добудешь — сразу не ломай, иди в замок к Кощею, он на том берегу за рекой, там увидишь. Ну, давай, удачи тебе. Ага, привет Василисе.

Когда Иван, поблагодарив и откланявшись по всем правилам, вышел из избушки, Ёжка для верности подождала еще несколько минут, дожевывая картошку, а потом выскользнула из двери и тихонько направилась следом. А что, все по честному, иглу царевичу, скорлупу от яйца золотого ей. На одну-то бабкину зарплату особенно не проживешь, а так, может быть, даже на игровую приставку хватит.

* * *

Иван-царевич, сжимая в руке с трудом добытую иглу, ворвался в главный зал Кощеева дворца и на одном дыхании выкрикнул:

— Выходи на смертный бой, Кощей, отдавай мне Василису Прекрасную!

— Ой, да забирай на здоровье! Она тут всех достала уже своими рыданиями, тоже мне, раскрасавица.

Царевич ошеломленно уставился на трон, на котором сидел, болтая ногами, мальчишка в дырявых джинсах, черной футболке и съехавшей на ухо короне.

— А... а ты кто?

— Ну, Костик я, Кощеев внук, и чего? Дед, он, знаешь, хоть и бессмертный, но не вечно молодой же. Ему как с утра спину скрутило, так и до сих пор отлеживается, вот меня и попросил посидеть тут. Ну, что смотришь? Ты ж не собираешься с детьми драться? Тебе не положено, ты герой. Так что, давай сюда иглу, забирай свою Василису, и топайте быстрее, а то мне еще домашку по литературе делать. "Тема борьбы добра со злом в устном народном творчестве". Тьфу, скучища! Терпеть не могу сказки.

Брат

Она вытащила его из воды вместе с рыбой. Да он и был похож на рыбу — такой же мокрый, холодный и бледный — но еще дышал. Она с трудом притащила его в свой дом — он был потяжелее рыбы — стянула обрывки одежды, закутала в мех и уложила поближе к огню. Но человек все равно умирал. Он даже не дрожал уже, просто синели медленно губы и затихало дыхание. Холодное северное море выпило его жизнь и собиралось забрать ее до конца. Но ей было не привыкать спорить с морем, и она знала самый верный способ отогреть замерзающего. Она скинула одежды, забралась под меховые одеяла и прижалась к нему, обнимая. Ее горячее молодое тело было полно жизни, ее тепло спугнуло смерть, уже сидевшую у изголовья. Всю ночь она обнимала его и тихо, без слов, пела старую песню — ту, что что испокон веков поют матери детям долгими зимними ночами. А еще она разглядывала его и удивлялась — откуда он тут такой взялся. Человек не был похож на жителей их деревни или любой из окрестных деревень. Они все были коренастыми, круглолицыми, с волосами всех оттенков рыжего. Этот же человек был высокий и какой-то весь вытянутый, волосы его, высохнув, стали легкими и светлыми, как снег на утреннем солнце, а глаза, когда он открывал их, бессмысленно глядя в закопченный потолок, были тоже светлыми, то ли голубыми, то ли серыми, как бледное небо летних сумерек.

Она все-таки отогрела его и долго еще лечила, поила бульоном и отварами семи трав, и грела своим телом, когда вернувшийся озноб сотрясал его ночами. Когда ему стало лучше, и он уже мог говорить, он сказал, смешно выговаривая слова:

— У моего народа есть обычай. Если мужчина и женщина оказываются в постели... одни.. без одежды... чтобы сохранить ее честь, мужчина должен назвать ее женой, а себя ее мужем.

— Смешной обычай, — кивнула она. — У моего народа есть обычай — новорожденный младенец спит в одной постели со своей матерью, и на нем нет никакой одежды. Если хочешь называть меня — зови матерью, в конце концов, я тоже дала тебе жизнь.

— Смешно, — согласился он. — Как мне звать матерью ту, что моложе меня?

В конце концов, он назвал ее своей сестрой, а она его братом, и так оно и было, отныне и навсегда, для них и их потомков.

Санни

Санни всегда молчит. Она даже губы редко размыкает. Когда она сердится или боится, губы сжимаются в тонкую линию, когда радуется или хочет кого-то успокоить — растягиваются в слабом подобии улыбки. Нет, она не немая, она все слышит, и многие горожане помнят ее смешливой разговорчивой девчушкой. Отец ее был уважаемым в городе торговцем, он души не чаял в своей жене, может потому и согласился взять ее с дочкой в очередную поездку с товаром. А потом на торговый караван, с которым они отправились, напали то ли разбойники, то ли еще кто — но караван больше не видели. Со временем про него забыли... а полгода назад Санни вернулась в город. На расспросы она не отвечала, людей чуть сторонилась. Хозяин "Трех соек" пожалел ее и взял судомойкой в трактир, там она и питается, там и живет в каморке под крышей. Люди болтают всякое, языки-то у всех длинные да охочие до чужой беды, но Санни словно не замечает косых взглядов. И все время молчит.

Как-то заезжий колдун долго пытался узнать у Санни, что же с ней случилось, все расспрашивал, но она лишь качала головой, прячась за жалкой улыбкой. Потом он взял ее голову в свои руки — она напряглась, но не отшатнулась и ни звука не издала. Колдун пробормотал что-то и отправился к стойке. Трактирщик поспешил наполнить ему кружку пивом доверху, рассчитывая, что тот поделится обнаруженным, но колдун лишь пожал плечами:

— Физически с ней все в порядке. И магических повреждений нет — это не заклятие, не порча. На вопросы она не отвечает, ну а мысли я читать не умею.

Так и шло все, пока однажды утром не понесла лошадь Рыжего Билла, стражника. Не ясно, что с ней случилось, но она сбросила хозяина и понеслась по улице, пешеходы только и успевали отскакивать с ее пути. А вот бабка-торговка не успела, застыла посреди дороги, видно, уже воочию видя собственное тело, подмятое копытами. И вдруг раздался громкий крик: "Стой!". Когда Санни выскочить на улицу успела — никто не заметил, увидели только — она стоит прямо перед лошадью, а та встала, как вкопанная, только бока ходят да глаза сверкают. Санни помогла бабке подняться, молча кивая на ее оханье и всхлипы, а тут как раз и Рыжий Билл нагнал свою клячу, матерясь и потирая отбитый бок. Он взял ее под уздцы, чтобы отвести в конюшню, да не тут-то было. Он и тянул, и уговаривал, и кулаки в ход пускал — лошадь косила на него глазом, но ни шагу не сделала.

Начала собираться толпа, люди зашушукались, что что-то тут не ладно. И точно, кобылка вела себя странно: она тянула голову вперед, взмахивала хвостом, по коже ее пробегала дрожь, но она ни разу не переступила копытами, словно они приросли к земле. И глаза у нее были совсем дикие, испуганные. Тут меж зеваками протиснулась Санни, подошла к лошади, погладила ее меж ушей и шевельнула губами — словно сказала что-то, только очень тихо, никто не услышал... Но лошадь вдруг вздрогнула, шарахнулась в сторону и, развернувшись, медленно потрусила в сторону казармы. А Санни поспешила обратно в трактир, кривовато улыбаясь и качая головой.

Вечером в "Трех сойках" выступал бродячий менестрель. Ну, как менестрель... голос у него был не ахти какой, да и слух подкачал, а старенькая лютня очень быстро совсем расстроилась, терзая слух дребезжанием вместо музыки. Но зато баллад, легенд, сказок, преданий, историй и просто слухов этот парень знал огромное количество — ну а горожанам большего и не надо. Трактир был полон, даже хозяин так заслушался, что забывал подгонять служанок. Сани тоже выбралась с кухни и пристроилась в уголке, послушать менестреля. А тот, усевшись на краю стола, с важным видом вещал теперь о разных храмах и религиях.

— Жрецы, — говорил он, прихлебывая пиво, щедро поставленное хозяином, — они тоже всякие бывают. Иные и впрямь помогают страждущим и спасают заблудших. Но есть среди них и такие, от которых впору самим спасаться. Люди говорят, что был еще совсем недавно такой Храм Истины. Прямо так он и назывался, ибо тамошние жрецы считали, что только им ведома настоящая истина. А еще говорят, что под тем храмом был глубокий колодец. В древние времена было предсказано, что тот, кто сможет спуститься в него и вернуться — и уцелеть при этом — тому будет подчиняться все живое в мире, а люди признают его Владыкой Земным. Сами жрецы в этот колодец не спускались, считая себя якобы недостойными, а по мне так просто боялись. Но повсюду, по всем городам и странам искали они детей, по каким-то им одним известным признакам выбирая подходящих. А найдя, забирали у родителей — иногда выкупали, а чаще обманом или даже силой. И вот этих детей по одному опускали в колодец в надежде на то, что кто-то из них получит обещанную силу, а уж там жрецы сумеют его силой воспользоваться. Что там внизу было — никто не знает, и никто не рассказывал, но очевидно, что было это нечто ужасное и страшное, потому что все, кто туда спускался, все как один теряли рассудок.

Слушатели заохали, понимающе закивали.

— Долго эти жрецы наводили страх на народ, похищая детей годами, десятилетиями... Наводили бы и сейчас, но только в один день, воистину прекрасный, они вдруг все исчезли. Просто исчезли. Говорят, местные крестьяне пришли в храм, чтобы как обычно принести продукты и товары — все окрестные села платили жрецам дань — пришли, а храм пуст. Все вещи кругом лежат, как будто хозяева только что вышли, и очаг на кухне еще теплый, но во всем храме нет ни души. Крестьяне, разумеется, испугались и разбежались по домам, и даже, заметьте, ничего из храма не взяли, хоть и был он богат и полон всяких сокровищ. Говорят, это проклятия всех родителей, потерявших детей, разом упали на головы жрецов, уничтожив их, и храм этот теперь проклят, и люди боятся к нему приближаться. Вот такие дела творятся в мире! — заключил менестрель и одним махом осушил остатки пива.

Сознание медленно выплывало из темноты... все тело болело, словно попало между мельничными жерновами, и не один раз... голова раскалывалась, чьи-то резкие голоса злыми птицами клевали виски. Всхлипнув от боли, она попыталась открыть глаза и увидела Их, тех, кто отправил ее на эти муки, навстречу ужасу и тьме. Все Они столпились вокруг, жадно вглядываясь, спрашивая, тормоша, требуя ответа. Каждый звук отзывался в бедном теле словно удар. Сжав голову руками, она крикнула: "Замолчите!". И наступила тишина. Они по-прежнему окружали ее, открывали рты — но из них не вылетало ни звука. Переглянувшись, Они кинулись, потянулись к ней, выкручивая ей руки, зажимая рот, в ужасе она вывернулась и завизжала: " Не трогайте меня!"

Сжавшись в комок, она испуганно оглядывалась. Десятки людей тянули к ней руки, но их пальцы шевелились, не касаясь ее. Искаженные злобой и ужасом лица, выкаченные глаза, безмолвно кричащие рты, словно возвращение кошмара, словно он не закончился, словно он никогда не закончится, она обречена, ее никто не спасет, никто... Ужас вновь начал захлестывать разум темной волной, она зажмурилась, обхватив себя руками, твердя: "Нет, нет, нет! Сгиньте! Сгиньте все! Нет, не хочу, сгинь, сгинь, сгинь..."

Когда она успокоилась наконец, перестала всхлипывать и рискнула открыть глаза, комната была пуста. И соседние комнаты тоже. И коридоры, кухни, подвалы, сараи и пристройки. Нигде никого не было. Она осталась одна, совсем одна.

Санни махнула головой, словно отгоняя видение, словно память это муха, которую можно прогнать. Зал таверны все еще был полон, менестрель опять что-то рассказывал, посетители смеялись, меж ними сновали служанки, разнося полные кружки. Да, грязной посуды нынче будет много, пора приниматься за работу. Девушка плотнее сжала губы и тихонько выскользнула из зала, возвращаясь к привычным занятиям.

Летняя площадь

Жаркий летний день. Залитая солнцем площадь. Мамы с детьми, туристы, случайные прохожие. Стая голубей собирает привычную дань крошек.

Маленький мальчик кидает что-то птицам, сладким голоском подзывая:

—Иди ко мне... иди... Ты будешь моим. А что если я вот так? А если я тебе дам пластилин? А вот тебе, получи...

Нет, не мальчик. Высокий человек в черном балахоне склонился над замученным узником. Голос его нежен и сладок, как мед, он зовет, он обещает:

— Ну же, сознайся, сознайся в ереси, признай свои грехи. Ты знаешь... разница между грешником и святым лишь в раскаянии. Я лишь помогаю тебе раскаяться, я приближаю тебя к царствию господню. Раскайся же! Не хочешь? А если так? Ну же...

Нет, нет! Это просто ребенок, это просто голуби.

Вот другой малыш бросает по одному куски хлеба стае и с громким смехом наблюдает, как дерутся из-за крошек птицы, как хитрый юркий воробей утаскивает горбушку из-под клюва у важного неповоротливого голубя.

Смеется ребенок... нет, смеется, заливается смехом юный принц, золотой мальчик, надежда всей империи. Смеется, бросая с высокого балкона блестящие монеты, наблюдая, как толпа на площади внизу ворочается, вскипает драками и руганью. Смеется юный принц, и со смехом поворачивается к старому советнику:

— Народ, говоришь? Смотри! Смотри на них. Они готовы перервать друг другу глотку за мелкую монету. Смотри, как они хитрят, как обманывают, как сильный грабит слабого. Их мне любить? О них заботиться? Что мне до этих мерзких людей, которых ты зовешь народом?

Звенит смех принца...

... нет, всего лишь глупого мальчишки. Мать ловит его за руку и уводит прочь с площади.

Вот еще один малыш. Присел на скамейку с пакетом семечек... не успел за них взяться — тут же слетелись голуби. Он бросает семечки им, горсть за горстью, бормоча:

— Подождите, я сейчас, я еще...

Выворачивает карманы, отдает все, что купил себе, ищет, может где-нибудь завалилась еще штучка. Голуби окружают его, не давая пройти, а он чуть не плачет, потому ему больше нечего им дать. Смешной мальчик...

Нет, это старик-отшельник пришел на площадь. Он известен своим бескорыстием, он давно раздал свое имущество бедным, он помогает всем, не требуя ничего взамен. И толпа окружает его, каждому нужно его благословение... благословение — и кусочек благодати. Что-то, к чему прикасались руки святого. И отшельник отдает все, что было при нем, но людей так много, они хотят еще и еще... вот трещит по швам одежда, тут же раздираемая на сотни благословенных клочков... но толпе и этого мало, и тянутся, тянутся жадные руки, впиваются, рвут... уж наверное самая сильная, самая верная благодать — в святых мощах, в кусочке благословенного тела... и тихий стон тонет в жадном крике:

— Дай! Мне, мне! Дай!

Нет! Нет толпы, нет крови на камнях. Это только голуби, только крошки хлеба, только дети. Площадь. Солнце. Лето...

Ангел

Лиза поглубже натянула капюшон, сердито сунула руки в карманы и попыталась спрятать лицо от ветра. Бесполезно. Погода отвратительная: метель, колючий снег, который, как ни крутись, все равно летит прямо в лицо. Фонари горят через один, вокруг темно и холодно — точно как у нее на душе.

Как же они все ей надоели. Все! Родители со своими вечными поучениями, все твердят — учиться надо, учиться надо. И учителя туда же, только и знают, что пугать экзаменами, а ей не страшно, ей уже ничего не страшно. Одноклассницы сплошь болтают о тряпках и мальчиках, скучища, поговорить не с кем. Лучшая подруга и та… тащится от какой-то дурацкой группы, покрасила волосы в черный, учит корейский и общается с такими же чудиками. Даже Сергей! Зачем она вообще с ним разговаривала, зачем, а он пялится на эту Машку, еще бы, та все делает, чтобы мальчишки на нее глазели. Но она не такая, и если он не понимает — ну и пусть катится к Машке, скатертью дорога. Лиза сердито всхлипнула и потерла замерзшие щеки. Плохо быть одной, когда никто не понимает тебя, когда все против... весь мир! Так и хочется уйти из дому, исчезнуть. Кто бы ее забрал отсюда.

Тут же Лизе представилось, как перед ней появляется ангел, прямо как в том аниме, что она смотрела, белый ангел с огромными крыльями и говорит ей, что на самом деле она чужая здесь, и что он забирает ее отсюда с собой в другой мир, где она принцесса! Или нет, лучше героиня, избранная, и должна всех спасти. Она бы сразу согласилась, она бы не стала раздумывать.

Сильный порыв ветра подхватил пригоршню снега, бросил в глаза девушке, заставил отвернуться и зажмуриться, а когда она открыла глаза, перед ней стоял ангел. Именно такой, каким она только что его представила — высокий, с сияющим нимбом и с огромными пушистыми крыльями, сложенными за спиной.

— В-вы кто?! — ошарашено ляпнула она.

— Ан…ан…, — то ли от неожиданности, то ли от глупости ее вопроса незнакомец начал заикаться, поскользнулся и взмахнул руками.

Ну точно, ангел! Значит, она и вправду не из этого мира, и сейчас он ее заберет с собой. Заберет навсегда. А она так и не досмотрела «Охотников»… жаль, она никогда не узнает, чем там все закончится. Что за дурацкие мысли лезут в голову? Ей надо подумать о том, как проститься с этим миром, а она почему-то вспоминает, что в субботу собиралась с подругой в кино. И что с зарплаты папа обещал купить ей новый телефон. И что Муську нельзя взять с собой, а кто еще будет ей мурлыкать по ночам? И с кем она будет там спорить про героев «Охотников»? И что подумает мама, она наверно будет плакать, а у дедушки сердце, и класс хоть и дурацкий, но без них будет скучно, и вдруг там не будет Интернета, и… Лизе вдруг ужасно захотелось домой, в свою комнату, к компьютеру, кошке, книгам и даже, о ужас, учебникам. При мысли о том, что со всем этим придется расстаться, ее охватил такой страх, что она даже отступила и затрясла головой, бормоча: «Нет, нет».

Ангел наконец-то восстановил равновесие и произнес:

— С вами все в порядке? Простите, что напугал, я не хотел, честно Меня Антон зовут, я с тренировки иду. Да вы не бойтесь, правда.

Антон? Лиза присмотрелась к незнакомцу. Обычный парень в заснеженной куртке, но без шапки, очень светлые пушистые волосы поблескивают снежинками в свете фонарей, словно нимб. А за спиной… через одно плечо переброшен рюкзак, на другом висит что-то длинное в чехле, все это обильно припорошено пушистым снегом — вот тебе и крылья.

— Все в порядке! Спасибо! — хихикнула Лиза и, развернувшись, побежала в сторону дома. На душе было неожиданно легко. Вот здорово, слава богу, что ее никто никуда не забирает. И вообще, надо же было такую глупость придумать!

Парень проводил странную девушку взглядом, покачал головой, вздохнул и пробормотал:

— Уф, повезло, успел. Слава богу, что она не заметила. И вообще, надо же было так неосторожно выбрать место для посадки!

Он еще раз оглянулся, убедился, что больше свидетелей нет, и, расправив крылья, взлетел в заснеженное небо.

Белошвейка

Так вот, Айви — она белошвейка. Лучшая в городе. Вы скажете, велика ли сложность — шить простынки да рубашки? Шить может и не велика, но Айви славится своей вышивкой. Так украсить белье, как она, никто не умеет. Цветы из-под ее иголки выходят совсем как живые, птицы того и гляди заскачут по подушке, а бабочки вот-вот спорхнут с листьев и закружатся по комнате.

Все знают Айви, потому без заказов она не остается. Работы всегда много, сидеть приходится допоздна. Хорошо, что Айви шьет быстро. Бывает, она задумается о чем-то, а то и задремлет над работой — а пальцы все равно не останавливаются, кладут стежок к стежку. Вот только случается так, что Айви очнется, глянет на дело рук своих — и не понимает, откуда что взялось. Вышивала-то она одно, а выходит что-то совсем другое. И не просто другое.

Вышивала она как-то рубашку для жены бургомистра. Та хотела вышивку с белыми розами, Айви и вышила розы — только получились они алыми, как брызги крови, и шипы на их длинные, черные, страшные. А через неделю бургомистр застал жену в постели с любовником. Как раз в той самой рубашке. И что вы думаете, такой солидный человек, а выхватил кинжал и жену заколол. Раз двадцать, говорят, ударил, все рубашка в крови.

А вот еще вышивала она простыни для четы Халетов. Все знают — Гутра Халет бесплодна, она и молилась, и пожертвования в церковь носила, и к святым местам ходила, да не дал господь ей ребеночка, они с мужем и надежду уже потеряли. Да и возраст уже какой. А Айви возьми и вышей им на простынках гнездо малиновок с птенцами. Гутра поначалу расстроилась, даже забирать заказ не хотела. А теперь смотрите-ка — у старой Гутры родилась двойня, да такие хорошенькие, крепенькие мальчишки.

А сегодня так и вовсе чудное случилось. У герцога нашего сын родился. Конечно пеленки для младенца — шелковые, не иначе — заказали у Айви. Взялась она вышивать и задремала. Очнулась — вышивка закончена, на самом видном месте монограмма герцогская, вокруг венок из колосьев, а в них — вот скандал-то — сорный василек, да так нахально синеет. Вот сидит Айви, на вышивку-то смотрит и не знает, что делать. А рядом лежит простенькая льняная пеленка, которую на последние деньги заказала Айви посудомойка из герцогского замка. И на ней цветы и травы сплетаются сами собой в герцогскую корону.

Ой, что же теперь будет?

Письма издалека

За окном раздался клёкот, хлопанье крыльев, и на подоконник приземлился большой взъерошенный голубь. Он решительно прошелся туда-сюда, запрыгнул на стол, сделал по нему победный круг, клюнул лист бумаги и посмотрел на Тиш хитрым глазом.

Письмо от Данки! Автора Тиш определила, даже не читая. Ну кто еще может прислать голубя с розовыми, лиловыми и зелеными перьями в крыльях? Тиш осторожно взяла птицу в ладони, погладила встопорщенные пёрышки и шепнула слова заклинания. Миг — и вместо теплого тельца птицы у нее в руках оказался свернутый лист бумаги. Тиш медленно развернула его, уже догадываясь примерно, что она там прочитает.

"Тиш, ты не представляешь, как же тут здорово!"

Она на миг опустила бумагу, усмехнулась. Ну, так и есть. Сколько раз она уже читала и слышала эти слова? Но все равно, интересно, что же именно нашла Данка.

"Тиш, ты не представляешь, как же тут здорово! Я никогда не думала, что бывают такие места, где каждый день как праздник, и этот праздник никогда не надоедает.

Вот представь — маленький город на берегу океана, со всех сторон окруженный джунглями. Дома здесь белые-белые, с плоскими крышами, на которых люди спят, когда внутри становится слишком жарко. А по вечерам на каждом доме зажигаются фонари всех цветов радуги. В маленьких кафе и тавернах, что ютятся тут на каждом углу, играет музыка и танцуют люди. Ты не поверишь, здесь все танцуют: даже маленькие дети, даже старики, и как танцуют!

А какие тут делают украшения! Браслеты, самые звонкие из всех, что я когда-нибудь видела. Я купила себе три штуки. И еще серьги. И пеструю юбку. Позавчера я танцевала всю ночь до утра, и парень, что провожал меня к моей гостинице, сказал, что я была лучше всех. Он всем так говорит, конечно, но как же тут весело! А вчера был праздник в честь покровительницы города. Ее статую пронесли по всем улицам, и дети несли цветы, и всюду была музыка. А вечером на берегу жгли костры, и снова были танцы, и я снова уснула лишь под утро.

Я знаю, что ты скажешь, но несмотря на такой режим, мне и работа здесь дается легко. Никогда я еще не делала таких сильных амулетов, никогда мне не давались так легко самые сложные заговоры. Я заплетаю ветра, чтобы они несли лодки к косякам рыб, а рыбаки делятся со мной уловом.

Тиш, я остаюсь. Я останусь здесь, я все решила"

Тиш улыбнулась. Да, она правильно все поняла.

" Я остаюсь здесь, я все решила, я знаю, что здесь мое место. Приезжай, тебе обязательно тут понравится! Напиши, когда тебя ждать.

Твоя подруга,

Дана Рис"

Ну что же, это чудесно. Вот и непоседа Данка решила осесть. Тиш не сомневалась, что подруга действительно нашла то самое свое место, это был понятно с первых строк. Вот и Данка... а кто еще? Да пожалуй всё, все уже определились.

Три года прошло с тех пор, как их класс, их отчаянный, бесшабашный, дружный класс, ужас и гордость учителей, закончил обучение в школе магии. Три года с того момента, когда они шагнули за порог школы, полные сил и надежд. Три года их носило по свету, они путешествовали поодиночке и шумными компаниями, они без устали шагали, плыли, ехали и летели, чтобы увидеть как можно больше. Три года Тиш наблюдала, как то один, то другой ее товарищ вдруг замирал, широко распахнутыми глазами впиваясь в картину перед ним, останавливался на полушаге, всей грудью вбирая новое ощущение, видела, как вспыхивали их глаза и расправлялись с новой уверенностью плечи, когда они находили наконец свое место силы. Ведь у каждого мага есть такое место, где все получается особенно хорошо, где он ощущает гармонию с миром и людьми и где его колдовство приносит больше всего пользы.

Тиш аккуратно сложила листок и положила его в ящичек, где хранились другие такие же послания, а еще сувениры из самых разных стран. Она пробежала пальцами по стопке писем, перебирая в уме лица. Как же далеко их разбросало. Вот письмо от Колина, он осел в столице, завороженный вечным шумом этого неспящего города, толкотней широких проспектов и неожиданной тишиной маленьких переулков, тысячами человеческих историй, проходящих перед глазами каждый миг. А Трит наоборот забрался в лес, в самую чащу. Пишет, что новые рецепты зелий ему подсказывают суетливые белки, хитрые лисы, мудрые гадюки и степенные медведи, а к людям он выбирается раз в месяц, хотя они уже протоптали к нему тропку... да, Трит всегда был талантливым травником. Мелису привлек южный городок у моря, где раскаленные улицы ведут к каменным пляжам, а порт полон кораблей со всех сторон света. Алана осталась в суровом северном городе, над которым нависает древняя крепость, городе булыжных мостовых и кованых фонарей, ледяных ветров и немногословных людей. Лита заблудилась и осталась в зеленых холмах среди пасущихся коров и развалин древних аббатств. Феликс прикипел к древнему городу, живущему больше историей, чем настоящим, где каждый камень несет в себе свидетельства прошедших веков и павших империй. И только Брай не осел нигде, его позвала дорога, она оказалась его местом силы, в ее ветре черпает он вдохновение для своих заклинаний.

Тиш со вздохом закрыла ящичек и подошла к окну. За ним кипела обычная жизнь обычного провинциального города. Возились в пыли настоящие голуби. Спешили на рынок с корзинами добропорядочные хозяйки. Вот высыпались из ворот школы ученики и с криками и смехом помчались в сторону парка, где показывали сегодня представление заезжие артисты. И плыл, плыл над городом пьянящий запах цветущих каштанов и сирени, приправленный дымом кухонный печей, криками торговцев и дрожью прогретого солнцем воздуха. Он пропитал все ее существо, наполнил голову легким звоном, привязал сотнями тоненьких, незаметных на первый взгляд нитей. Может быть именно поэтому, пройдя с друзьями и в одиночку сотни дорог, увидев сотни городов, удивившись сотням чудес, она всегда возвращалась сюда. К добру или к худу, но ее место силы оказалось прямо у нее под носом. Может быть мастер Маттей, старый директор школы, не зря предлагал ей должность учителя в начальных классах? Может быть он раньше самой Тиш понял, что нигде не будет ей так легко дышаться и так вдохновенно колдоваться, как на этих родных и привычных с детства улицах.

Решено. Завтра она пойдет и подаст заявление. И дни ее будут проходить среди заинтересованных детских лиц, веселых уроков и шумных перемен. Она будет возвращаться с работы по знакомой улице, каждый раз замечая что-нибудь новое, здороваться с хозяином булочной, который помнит ее ребенком, ходить по воскресеньям в парк, известный до мельчайших деталей.

В окно ворвалась музыка — видно началось то самое представление. Тиш невольно улыбнулась. Странно, но она вовсе не чувствовала себя разочарованной. А Данке она напишет, что обязательно приедет в отпуск. Дороги и чудеса ведь никуда не деваются оттого, что у тебя появляется Дом.

Свет

Вечер. Свет фонарей с трудом разгоняет вязкую осеннюю мглу. Ледяной дождь с холодным упорством пытается залить город, скрыть его под водой. Волосы давно намокли, и холодные капли стекают по шее под одежду. Клен, растерявший к ноябрю всю свою листву, совсем не защищает от дождя, но она все равно не уходит. Она стоит здесь уже час…как стояла вчера и будет стоять завтра. Перед ней, через дорогу — мрачная громада многоэтажного дома. Чтобы остановить бег мыслей по кругу, она в который раз пересчитывает горящие окна. Каждый раз число получается разное, но те два окна, угловые на седьмом этаже — они все еще темны. Она терпеливо ждет, она привыкла ждать. Зябко поводит плечами и гонит прочь мысль о простуде. Вдруг сердце совершает прыжок и замирает где-то около горла. Да, так и есть…слабый отблеск — открылась входная дверь…а вот зажегся свет в коридоре. Губы вздрагивают в подобии улыбки — она почти слышит его слова: «Ну здравствуй, здравствуй, звереныш. Заждался, да? Ты уж прости лентяя. Сейчас, сейчас накормим тебя…ну же, дай раздеться, кошачья твоя морда.». Вспыхивает левое окно — он зашел на кухню…сейчас он включает чайник…а сейчас — открывает холодильник, небось почти пустой, если не считать кошачьей еды. Второе окно освещается пляшущим голубым светом — он включил телевизор. Она представляет, как он не спеша стягивает свитер, попутно разговаривая с диктором новостей, комментируя все его высказывания. Вот мелькнула тень в кухонном окне — он заваривает чай, достает из принесенного с собой пакета булочки — он сладкоежка, может забыть купить хлеб или картошку, но булочки не забудет никогда. Свет на кухне гаснет — он устроился на диване с огромной кружкой в руках. Спустя какое-то время загорается желтоватый круг — это он выключил телевизор…теперь будет читать до полуночи, чуть щурясь в слабом свете лампы под стареньким абажуром… а потом так и уснет, с книгой в руках. Она снова улыбается и тихо шепчет: «Спокойной ночи, любимый.» Когда-то давно, в прошлой жизни, все было бы иначе. Свет на кухне горел бы еще до его прихода, и чай уже ждал бы его, и не только чай. И он сначала обнял бы ее, а уж потом погладил кота. А потом она хохотала бы над тем, как он спорит с выступающим по ТВ журналистом, потом слушала бы его рассказ о том, что случилось днем, а потом он бы замолчал и уверенно потянулся к ней … И много позже, засыпая и счастливо улыбаясь, она шепнула бы ему на ухо : «Спокойной ночи, любимый. » Но это все было давно… до ставшего чужим взгляда, и холодных слов, и боли. «Так будет лучше для нас обоих». Пусть будет так, любимый. Я надеюсь, что тебе и правда так лучше. Я обещала, что не буду пытаться увидеть тебя… Я выполняю обещание. Она вздохнула, запахнула поплотнее пальто и направилась к остановке. Время позднее, ее ждет дом, семья… и никто не знает, что она живет ради вот этих двух часов, когда в его окнах загорается свет.

* * *

Стоя у окна, за шторой, он проводил ее долгим взглядом. Он давно научился узнавать ее фигурку при любом освещении, в любой одежде. Знал, что она появляется всегда примерно в одно время и замирает там, под кленом, не сводя глаз с окон. Несколько раз он порывался спуститься и окликнуть ее…но что он ей скажет? Пожав плечами, он выключил в квартире свет, вышел на лестницу и запер за собой дверь. Что он скажет незнакомой женщине? Он ведь ничего о ней не знает. Как не знает и того, почему его друг отдал ему ключи и документы от квартиры и попросил каждый вечер приходить и в определенном порядке зажигать в комнатах свет. Он не знает зачем, но тогда, в больнице, когда все было уже ясно и ничего было не исправить, он пообещал другу выполнить его просьбу. И он выполнит. Пока она приходит под этот клен, свет в окнах будет зажигаться.

Чудо

— Я люблю тебя.

— Я тоже, милый. Люблю.

— Так ведь будет всегда?

— Да, конечно...так будет всегда. Что может нас разлучить?

Радостная улыбка осветила его лицо. Она была готова все на свете отдать ради этой улыбки, ради того, чтобы ему было хорошо. Все на свете. Это так мало...

— Спи, милый...отдыхай. Тебе понадобятся силы завтра.

Он поймал ее за руку:

— Ты ведь не уйдешь? Ты останешься здесь? Со мной?

Как ребенок, которому страшно оставаться в темноте. Она улыбнулась ему, мягко пригладила волосы.

— Конечно я не оставлю тебя. Я здесь. Спи.

Он послушно закрыл глаза. Но она все еще улыбалась... Она улыбалась, наблюдая за тенями на худом лице, улыбалась, поправляя одеяло, улыбалась, шагнув к выходу. И только выйдя за дверь, она позволила улыбке сползти с лица и обессиленно прислонилась к стене. Хотелось завыть. Не кричать, не плакать — выть без слов и интонаций, как дикий зверь. Но этого было делать нельзя. Оставалось только кусать губы и моргать, пытась остановить слезы. Бесполезно.

"Так будет всегда", звенело в ее голове. Слово "всегда" показалось вдруг ужасно глупым и нелепым. Сколько это - всегда? До конца времен? До конца дня? До конца жизни? Сколько у них осталось этого "всегда"?

Сквозь туман слез она разглядела появившуюся в коридоре высокую фигуру. Ей не надо было приглядываться, она знала, кто это. С трудом оторвавшись от стены, сделала несколько шагов навстречу и облегченно ткнулась лицом в плечо. Огромные руки обняли ее, как привыкли обнимать еще в детстве, когда она жаловалась любимому кузену на злых мальчишек, неверных подружек и сбитую коленку. Большой, добрый и молчаливый, эдакий медвежонок, он всегда заботился о ней даже больше, чем о родных сестрах.

Он молчал, молчала и она, молчание разрасталось, свивалось, нависало над ними огромной тяжелой чашей. Не выдержав этого груза, она тихо всхлипнула. Он нерешительно похлопал ее по спине.

— Ну что? — он был краток, как обычно. — Что-то новое?

Она покачала головой:

— Нет..все так же, без изменений. Завтра... — голос сорвался, она боялась этого слова ужасно. — Все будет завтра. Но ты ведь знаешь... они сказали - не надеяться.

— Глупости, сестричка, — его знакомый бас срезонировал со стеклами в окне, и они тихонько зазвенели, словно выражая свое возмущение. Он смущенно улыбнулся, и повторил гораздо тише. — Глупости! Надеяться надо всегда. Ты должна надеяться.

— Я не могу. Я устала, — пожалуй, он единственный, кому она могла это сказать. — Я так устала, я не верю уже ни во что, ни на что не надеюсь. Они говорят — только чудо. Но я давно не верю в чудеса.

— Ну как же не веришь? А помнишь наше большое приключение? Разве это не было чудо?

Невольно она улыбнулась, вспоминая это "приключение". Ей было всего семь лет, ему двенадцать, когда в один прекрасный день они отправились путешествовать вдоль грязной и заросшей речки, протекавшей в балке за их домами. Конечно, это для взрослых река была грязной и заросшей, для их детского воображения она представлялась большой и прекрасной. И именно тогда, после многих "опасностей" и "приключений", перемазавшись в грязи, исцарапавшись и очень устав, они увидели ЧУДО. Речка подпитывалась родниками, и в одном месте добрые люди обложили камнями такой родничок на берегу. Вода переполняла получившийся маленький бассейн, выплескивалась в реку через край и над этим миниатюрным водопадиком стояла такая же маленькая, но очень яркая радуга. Она бросалась в глаза, она переполняла их сиянием, переливами цвета и радостным свечением. Это было так... неправильно, невозможно и нереально в окружающей грязноватой действительности, что они сразу поняли, вот оно — чудо. И до сих пор, вспоминая тот день, она улыбалась... не искала объяснений, а просто улыбалась чуду. Вот и сейчас ей словно плеснуло в глаза веселым разноцветьем, и тоска, сжимавшая сердце много дней притихла, не исчезла, но отступила и спряталась в глубине, выжидая своего часа.

— Помню, — всхлипнула она и попыталась вытереть слезы. — Но боюсь, завтра нам понадобится гораздо большее чудо.

— Значит оно случится. Ты когда последний раз спала?

Она покачала головой:

— Не знаю.. вчера наверное... или...

— Все ясно, — он вздохнул, обнял ее за плечи. — Сестричка, сходи домой, выспись. Я побуду здесь.

— Нет! — она вскинулась так, что он даже отшатнулся. Добавила уже тише: — Нет... я не могу, я обещала, что буду с ним все время. Не хочу оставлять, ни на минуту... кто знает, сколько...

Голос прервался. Она не хотела произносить вслух все то, что вертелось в голове. Сколько еще их будет, этих минут?

В конце концов брату все же удалось уговорить ее прилечь, точнее свернуться кое-как в жестком кресле в углу комнаты. Она была уверена, что не сможет уснуть, но стоило закрыть глаза — усталость последних недель накатила черной глыбой и она провалилась в сон — слава богу, без сновидений.

* * *

Утром все вернулось на свои места — тоска, боль, отчаянье... и вчерашняя надежда на чудо снова показалась смешной, детской и невозможной. Никогда еще улыбка не давалась ей с таким трудом, но она улыбалась, рассказывала любимому, какая за окном погода, шутила по поводу какой-то статьи в газете и строила планы на следующее лето. Одна мысль утешала ее — он смеется, он совсем не боится предстоящего и ничуть не сомневается, что все будет хорошо. Эта мысль давала ей силы улыбаться и смеяться — для него. И только в последний момент, когда его уже увозили, она поймала быстрый взгляд и... словно ножом резануло — он знает. Он знает, что надежды нет. Все это время он знал, но смеялся, шутил и улыбался — для нее.

А потом потянулись часы ожидания. Она словно слышала, как скрипит, поворачиваясь, колесо времени, как медленно, тягуче, падают в никуда капли-секунды, как отдается эхом в пустоте каждое движение стрелки в часах. И каждая минута уносила с собой кусочек надежды — пока наконец ее совсем не осталось. Не осталось света, не осталось воздуха... лишь глухая пустота отчаянья.

Как сквозь вату слышала она голос брата, чувствовала, как он тормошит ее, обнимает, пытается в чем-то убедить. Его голос причинял почти осязаемую боль — он говорил о чуде, о надежде... и ей так хотелось верить... она пыталась верит... у нее даже получалось верить... на мгновение — а потом она снова срывалась в черную пропасть. И в отупевшем от горечи мозгу бродила страшная мысль — пусть все закончится. Как угодно. Пусть самое плохое, только бы закончилось это ожидание.

Она не сразу поняла что изменилось, и брату пришлось несколько раз буквально встряхнуть ее, прежде чем она заметила, что в коридоре есть еще кто-то. Знакомое лицо. Ах да, врач. Неужели правда закончилось? Только что она мечтала об этом моменте,но сейчас вдруг поняла, что все отдаст, чтобы его оттянуть. Она шагнула назад, не очень понимая, что делает. Надежда, про которую она успела забыть, вдруг всколыхнулась в душе. Может быть... нет, это невозможно... но все же... Не отрывая взгляда, смотрела она в лицо врача, и словно маяк вспыхивал и гас в ее глазах. Надежда... отчаянье... вера... боль... свет... тьма... Губы врача шевелились, с них слетали какие-то слова, но их смысл не сразу дошел до ее измученного сознания.

Чудо все-таки произошло.

Вечной любви не бывает

Звезды подмигивали друг другу и луна улыбалась, глядя вниз, на двух влюбленных, и все было как в тысячи и миллионы других романтических ночей. Он держал ее за руки, он целовал ее волосы, он смотрел ей в глаза, он шептал:

— Я люблю тебя, — и свет в его глазах говорил, что это правда. — Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Она улыбнулась и коснулась пальцами его губ:

— Вечной любви не бывает.

Она была на полтора года старше его и на целую вечность мудрее — так ей казалось. Поэтому она мало говорила о любви, зато именно она уверенно толкнула дверь пустой квартиры (родители на даче, сестра у подруги) и потянула его за собой.

* * *

Солнце было ярким… слишком ярким. Оно било в окна, слепило глаза, и они слезились. Да, именно из-за солнца, а не потому, что он стоял напротив и прятал глаза, и все, что он никак не мог сказать, было написано у него на лице.

— Все в порядке, — у нее хватило сил улыбнуться и ласково погладить его по плечу. — Я знала, что это скоро случится.

— Ты… ты знала? В смысле, ты не обижена? — Какой же у него смешной, мальчишеский вид… взъерошенные волосы и глаза тонущего котенка.

— Нет, конечно нет… На что мне обижаться? Нам было хорошо вместе, но все кончается когда-то. Вечной любви не бывает. Я желаю тебя счастья.

Это было сказано вполне искренне. Она еще проводила его до двери, весело помахала рукой вслед, тщательно заперла замок и рухнула на кровать, прижимаясь лицом к подушке и глотая рыдания.

* * *

Падал снег. Он падал уже который день, и все в городе было укрыто толстой белой пеленой. Раньше она любила зиму, этот свежий запах, эту особую тишину, долгие вечера. Но сейчас ничто это не радовало. Наоборот — вечера-то и стали настоящим испытанием. Долгие, темные, холодные… и пустые.

Сестра плюхнулась на диван рядом:

— Слышала? Твой ненаглядный жениться собирается. Быстро они, а?

— Он не мой! — по привычке бросила она, и только потом поняла. — Жениться?

— Ага. Мне Юлька сказала, у них же матери дружат. Нет, ты представляешь, встречаются меньше полугода… меньше чем с тобой — и уже жениться. Может по залету, а? Ой, прости! Ну что ты, ну не надо… Прости меня, дуру, сестричка…

— Все хорошо. Так и должно быть, — ну почему слезы никак не остановятся? Она ведь совсем не хочет плакать. Не хочет и не будет. Пусть. Пусть женится, пусть делает, что хочет. Она забудет его, забудет, не будет вспоминать, она сможет, справится… И закончится этот кошмар. Скоро закончится. Ведь вечной любви не бывает.

* * *

Дождь лил стеной, и от него было не спрятаться под зонтом. Она чувствовала себя немного мокро и немного глупо, стоя здесь. Зачем, в самом деле? Зачем она это делает? Ни радости, ни облегчения эта затея ей не принесет. Она уже почти уговорила себя, когда дверь подъезда распахнулась и сердце прыгнуло к горлу.

Да, он изменился… пополнел, взгляд потускнел, на висках появились залысины. Из тонущего котенка превратился в сытого домашнего кота. Но она не злорадствовала и не жалела, нет, ее сердце заходилось от нежности. Она сделала шаг навстречу, но тут дверь опять хлопнула и на порог выскочила женщина в домашнем халатике:

— Подожди… ой, хорошо, догнала. Ты же зонтик забыл, растяпа мой, смотри, какая погода…

Женщина еще что-то говорила, заботливо поправляла на нем плащ, совала в руки зонтик. Жена. Его жена. Та, что всегда рядом с ним. Вот — повернулась, ушла в дом, он поежился, глядя на небо, и пошел к остановке.

Она еще какое-то время стояла, беспомощно опустив руку с зонтом, и вода стекала по ее лицу… дождь и слезы. Почему, почему ей никак не избавиться от этого глупого, никому не нужного чувства? Ведь прошло столько лет, ничто не длится так долго, вечной любви не бывает.

* * *

Солнце постепенно скрылось за деревьями, выглянули звезды. Те, что вечно перемигиваются и шепчутся с улыбающейся луной… ведь каждая ночь для кого-то — самая романтичная.

Недалеко, за оградой, горел фонарь. В его свете буквы на памятнике казались совсем черными. Имя, годы жизни… так мало. Говорят, он поспорил с женой. Говорят, сел за руль пьяным. Но разве это важно? Важно вот это — памятник, буквы, цветы…его больше нет. Его нет уже год, а она все не может успокоиться, и все сильнее боль в груди. Говорят — сердце… Наверно. Наверно оно просто устало любить, ведь столько лет. Но ничего, осталось немного, скоро все закончится, ведь вечной любви не бывает, у каждого чувства свой срок.

Просто иногда жизнь оказывается короче.

Память

У нее всегда была отличная память. Она гордилась ею с глубокого детства, когда именно ей поручили выучить самое длинное стихотворение — целых 12 строчек — чтобы приветствовать Деда Мороза на утреннике в детском саду.

Стихи она запоминала с лету. Если в школе задавали выучить отрывок — она рассказывала целиком. Если стихотворение просто ей нравилось — она запоминала его наизусть. Как-то она на спор читала стихи полтора часа подряд и ни разу не сбилась. Учебники тоже запоминались легко. Ей вообще легко давалась учеба. А еще она помнила людей — детей, с которыми познакомилась летом на море, дальних родственников, приезжавших в гости к бабушке три года назад, соседей по купе в прошлогодней поездке в столицу. Помнила случайные бесполезные факты, попавшиеся в журнале, названия увиденных краем глаза фильмов и больше иностранных слов, чем могло ей пригодиться.

У нее была отличная память, она это точно знала. Поэтому очень удивилась, встретив на улице женщину, назвавшуюся ее воспитательницей в детском саду. Женщину она точно не помнила. Но мама ее узнала. Что же... значит и отличная память иногда может подвести. Она пожала плечами и стала жить дальше.

Перед выпускными экзаменами, чтобы отвлечься, она вытащила с полки книгу. Мама с улыбкой спросила: «Перечитывать будешь?» «Я не читала еще этого», - отмахнулась она. Мама удивилась. Она удивилась еще больше, найдя в книге любимую когда-то закладку, которую считала потерянной.

Экзамены она сдала на отлично, да и с поступлением проблем не было. Проблемы случились, когда она забыла вовремя принести требуемые документы — просто вылетело из головы. Пришлось побегать и поумолять, но проблемы решились. Осталось недоумение — раньше такого с ней не приключалось.

Первый курс это всегда столько нового. Новые люди, новые понятия, новые знания. Она бросилась в учебу с головой, получая от нее настоящее удовольствие. Хорошая память тут очень пригодилась. И она ее не подводила — она помнила все определения, теоремы, доказательства и даты, и не забывала их на следующий день после экзамена. Но что-то стало ее цеплять... что-то казалось неправильным. Забытый телефон маминой работы, который она всегда знала наизусть. Пропущенное назначение у стоматолога. Рассмешивший анекдот — и удивленное лицо однокурсницы, мол, ты же сама мне его рассказала на той неделе. Последним толчком стала забытая дата дня рождения подруги. Подруга обиделась. Она сама — испугалась.

Найти врача, который не отмахнулся бы, назвав ее проблему надуманной, оказалось непросто. Но она справилась, нашла. Потом были обследования. Тесты, анализы, томографии. Консилиумы. Консультации. И диагноз. Да, ей не почудилось. Да, ее отличная память и впрямь стала ее подводить. Редкий случай, уникальное заболевание, затрагивающее как кратковременную, так и долговременную память, всего пара таких случаев на миллион. Как объяснил врач в доступных ей терминах «это как будто компьютер, которому недостаточно памяти... чтобы что-то записать на диск, нужно сначала что-то стереть». Причем, что стирать, а что оставлять ее мозг, похоже, решал сам, и процесс не поддавался контролю.

- Мы не можем этого исправить, - сказал ей врач, сочувственно кивая. - Это нельзя вылечить. Можно только приспособиться.

И она стала приспосабливаться.

Подумав, перевелась на заочный. Меньше требований, меньше информации запоминать. Ограничила чтение — каждая ли книга стоит того, чтобы ради нее что-то забывать? Стала записывать то, что раньше просто запоминала: телефоны, адреса, даты встреч.

Жизнь продолжалась. Подруги поддерживали и старались рассмешить — ничего, зато тебе никогда не будет скучно, одно и то же можно читать по сто раз. Она улыбалась послушно в ответ. Да, конечно, если бы только быть уверенным, что ты забудешь именно то, что можно перечитать, а не то, что хранится лишь в твоей голове. Дни рождения подруг были записаны крупными буквами на календаре, висящем на видном месте.

Время шло. Она закончила университет. Не так отлично, как школу — теперь она старалась запомнить только то, что считала необходимым в дальнейшей работе. Работа тоже нашлась. Сотрудники сначала посмеивались над ее манерой заклеивать стол листочками-напоминалками, потом привыкли.

Время шло. Воспоминания в ее голове перемешивались, словно карты в колоде, и неконтролируемость этого процесса сводила ее с ума. Почему она помнит дурацкое стихотворение, выученное в 12 лет на день рождения подруги, но не помнит, как звали подругу? Почему телефон — но не кому он принадлежит? Она приобрела привычку называть людей ласковыми прозвищами или отвлеченными наименованиями — на случай, если забудет имя. Одной из первых обзавелась смартфоном — и потратила кучу времени, настраивая всевозможные программы, предназначенные напоминать ей о важных датах, назначениях, свиданиях. Кстати о свиданиях — упаковка с противозачаточными была прикреплена скотчем к зеркалу в ванной, так про них было сложнее забыть. Впрочем, очень скоро она нашла более постоянное решение. В конце концов, не то чтобы она могла позволить себе иметь детей. Вдруг она однажды их забудет?

Спустя несколько лет она перешла на работу из дома. Так легче, и никто не удивляется тому, что человек с ее опытом заглядывает в справочник за названиями простейших функций. Жизнь текла сама по себе, словно вода сквозь пальцы, и она не старалась ее удержать, не старалась что-нибудь запомнить... чем больше запоминаешь, тем больше забываешь, оправдывалась она. И пыталась вспомнить лицо отца. Лицо маячило где-то на границе восприятия, туманным облачком. Она злилась, доставала старые фотоальбомы, вглядывалась в фотографии. Кого-то узнавала. Кого-то нет.

Мама все понимала. Мама все понимала, но иногда не выдерживала и обижалась, или просто плакала, когда она забывала, что не звонила вчера, или что на той неделе была годовщина свадьбы родителей, или еще какую-нибудь мелочь. Напоминалки помогали, но не всегда. Иногда она просто забывала, что же именно ей нужно себе напомнить. Иногда она забиралась с ногами на диван и ревела, мечтая уже все забыть, вообще все, и может быть так будет легче, но потом пугалась и твердила, сама не зная кому: «Нет, нет, не слушай меня, не хочу. Только не так».

А однажды она встретила его. Не то чтобы она сразу поняла, что это он, или даже Он — вот так, с большой буквы. Но все случилось так быстро, молниеносно, и это, наверное, было хорошо, потому что она пока еще помнила каждый миг, который они провели вместе — и не хотела его забывать. Она отбросила ограничения. Она не хотела экономить. Каждый день, перед тем как заснуть, она прокручивала в голове все проведенное с ним время, стараясь запомнить получше каждое его слово, каждый взгляд, каждый неуверенный наклон головы, каждое осторожное прикосновение. Она знала, что это стоит ей других воспоминаний, и ей было все равно. Она забыла как выглядел дом ее детства, но помнила, как пахли липы в день их второго свидания. Забыла адрес офиса, где получала зарплату, но помнила рисунок мелких морщинок у его глаз, когда он улыбается. Забыла лица школьных друзей, но помнила его голос, и что он сказал ей две недели назад, позвонив разбудить утром.

Она рассказала ему, конечно она рассказала, было бы нечестно скрывать, что ее ждет. Он лишь улыбнулся и сказал, что будет напоминать ей все, что понадобится. И столько, сколько понадобится.

- Я боюсь забыть тебя, - шепнула она.

- Я постараюсь быть незабываемым, - ответил он с этой своей странной полуулыбкой, которую она так любила.

Она знала, что это бесполезно. Знала, что ни от него, ни от нее не зависит, что она запомнит, а что забудет. Знала, но до последнего держалась за свою надежду.

В день, когда она забыла, какого числа они познакомились, она поняла, что надежда лжет. Она отправила ему СМС «Я больше не хочу тебя видеть», выключила телефон и ушла из дома. Она не знала, зачем, куда, и что будет делать, все казалось одинаково невозможным, беспросветным, безрадостным. Два дня она ночевала в каких-то развалинах. Она не помнила, ела ли хоть раз за все это время, и что именно. Она помнила, о чем думала. И эта мысль одинаково пугала и притягивала ее.

Он нашел ее на третий день. Он не объяснил как, и она не спрашивала. Он только обнял ее и она прижалась к его плечу, не в силах больше сопротивляться притяжению тепла, притяжению его рук.

- Никогда больше так не делай, слышишь? - его голос был очень серьезен.

- Что если я забуду тебя? Я не хочу, чтобы ты это видел. Не хочу, чтобы ты это чувствовал. Это может случиться, ты же знаешь.

- Знаю.

- Это будет больно.

- Знаю.

- Тогда почему?

- Ты ведь помнишь меня? - ответил он вопросом.

- Сейчас — да, но...

- Тогда не будем тратить время.

Он решительно повел ее домой. И она пошла, потому что защищать человека против его воли можно лишь до определенного предела. Пусть все будет так, как будет. Пусть все идет своим путем.

Но поздно ночью, когда он уже заснул, она лежит, прижавшись щекой к его плечу, смотрит в темноту и твердит, сама не зная кому: «Пожалуйста, пожалуйста, только не его. Только не его.» Потом зажмуривается, словно усилием воли может заставить свой дурацкий мозг выбрать, что сохранить, а что стереть. Она слушает его дыхание, чувствует его тепло, вдыхает его запах и заставляет себя верить, что если впитать его, вобрать полностью, пропитаться им, сделать его своей сутью — то чудо случится и он останется с ней. Навсегда.

Драконы

Драконы в наших краях не живут уже давно. Раньше, говорят, жили, и много. Почти у каждой деревни был свой дракон. Не то, чтобы люди им владели, нет, конечно, просто жил обычно хоть один неподалеку. Да и то, чего бы ему было не жить поближе к еде. Бед от драконов было не так уж и много. Ну, утащит он барана или там корову раз в пару месяцев, неприятно, конечно, но обычно народ в деревне скидывался, чтобы пострадавшему помочь и ущерб стаду возместить. Ну пролетит иногда над деревней, кур распугает, собак переполошит, девчонок визжать заставит, так им бояться да визжать только в удовольствие. А в остальном драконы вели себя прилично: пожаров не устраивали, дев не воровали, жертв не требовали. А главное — за что, собственно, люди и терпели их присутствие рядом - драконы умели отвечать на вопросы, на любые вопросы, и говорили всегда чистую правду. Потому и шли к ним люди за советом, если попадали в беду, или если случалось что-то странное, непонятное и пугающее. Конечно, то, что дракон сказал правду, еще не означало, что ее легко понять. Любило их племя напустить туману да дыму, заплести слова в хитрые узлы да петли. Бывало, всей деревней неделю разобрать не могли, что ж такое дракон сказал. Однако острому уму и драконья хитрость не страшна. Были, говорят, даже специальные умники, что занимались толкованием драконьих ответов. По мне так лишнее это, лучше до смысла своим умом дойти, тогда и пользы от него больше. Ну так то только я так думаю, люди-то, они разные бывают.

Вот, говорят, от того, что люди разные, драконы и перевелись. Слишком уж часто стали к ним за ответами ходить. Чего напрягаться, самому думать да решать что-нибудь, если всегда можно дракона спросить? Он-то не обманет, он-то истину укажет. Бывало, кто-нибудь так в драконью правду уверует, что каждый день ходит с вопросами — когда, мол, лучше репу посадить, чтобы самый большой урожай был, да как сына назвать, чтобы самый удачливый вырос, да какую цену назначить, чтобы лучше соседа товар продать.А потом ведь еще и сосед придет — как, мол, мне отыграться получше, да как соседу отомстить за то, что удачливее оказался.

Чем дальше, тем чаще люди драконов спрашивали, тем больше дел совершали по драконьей подсказке. Только ведь у каждого дела свои последствия, не все видишь сразу, да не все понравятся. И повадились люди во всех неприятных последствиях драконов винить — это они, мол, нарочно нас подговаривают, это они, мол, людей не любят... погубить нас хотят. Ну и сначала один пострадалец пошел да со злости убил дракона... они тогда доверчивее были, не прятались, съедят барана да растянутся на камушках спать... потом в другом месте вся деревня на дракона с кольями ополчилась... Вот драконы и стали по одному исчезать, перебираться в места подальше да побезопасней. Стали они сторониться не только людей, но и друг друга, да и с едой в новых краях было похуже, так что постепенно драконов становилось все меньше и меньше, а теперь и вовсе никто не знает, есть ли они где.

А жаль. Я бы хотел драконов увидеть. Я бы им вопросов не задавал, честное слово, мне бы просто увидеть, как переливается их чешуя, как расправляются крылья, как сверкают золотом их глаза... как парят они над землей увидеть бы... а правду я, так и быть, уж сам как-нибудь найду.

Медвежонок

Лешка нашел в лесу медвежонка и притащил его домой. Об этом, разумеется, быстро узнала вся деревня. Во-первых, потому что это деревня и тут вообще все быстро узнается, ну а во-вторых потому что Лешка — балабол еще тот, да и похвастаться же находкой хотелось. А потому всего через час у его дома собралось все подвижное население Терёшек. Даже бабка Серафима притащилась, даром что спина не разгибается и ноги еле ходят.

Лешка никого не гнал, наоборот, ходил по двору гоголем и весь светился от общего внимания. Медвежонок-сеголеток сидел на цепи возле будки, оставшейся от помершей зимой Лешкиной собаки, и увлеченно жевал кусок колбасы. Задняя лапа его была кривовато замотана бинтом.

— Он в овраг, видать, свалился, и на сухую ветку напоролся. Ну и не смог выбраться, сидел там да ревел, я по реву его и нашел. Еле вытащил: склон крутой. А он даже не сопротивлялся и лапу перевязать дал. Сообразительный, видать, знает, что ему на пользу.

— Да уж колбаса ему вряд ли на пользу, — вмешалась Светлана Сергеевна, местная любительница животных, знаменитая в деревне тем, что многочисленных своих кошек кормила не как остальные, обычными продуктами, а то и объедками со стола, а специально купленным кошачьим кормом. — Ему же плохо будет!

— Чего это? Нормальная ж колбаса. Я ее жрал и ничего мне не было, и ему не будет, — отмахнулся Лешка. — Вот залечу ему лапу, да продам в зоопарк. Или лучше нет, себе оставлю. Научу его команды выполнять и буду в аренду сдавать всяким киношникам. А что, я читал, за послушного зверя они хорошо платят. А то может и сам его снимать буду. И в интернете выкладывать, во, стану знаменитым этим… видео-блогером. Будут у меня тысячи зрителей, глядишь, на телевидение пригласят.

К обычным Лешкиным фантазиям все давно привыкли. Прекрасно знали, что дальше фантазий дело редко доходит, а потому словам его значения никто не придавал. Дети пытались тайком от родителей подобраться к медвежонку поближе. Светлана Сергеевна спорила с Семенычем о правильном питании для зверя. А мужики обсуждали между собой, насколько повезло Лешке, что он не наткнулся на мамашу медвежонка, и было ли тому причиной обычное везение, сопутствующее дуракам, или с матерью что-то случилось, и медвежонок остался сиротой, потому и попал в беду.

Как любые новости, история с медвежонком быстро устарела, и через пару дней о ней уже почти и не думал никто, кроме детей, продолжавших бегать к Лешкиному двору как в зоопарк. Поэтому когда в деревне появилась незнакомая женщина лет тридцати в потрепанном спортивном костюме и с туристическим рюкзаком за плечами и принялась спрашивать, нельзя ли тут у кого переночевать, ее отправили к Лешке, даже забыв предупредить про дикого зверя во дворе. Туристка, кстати говоря, зверя не испугалась, наоборот — сунулась его гладить, словно ручную собачку. Лешка ее, понятное дело, турнул, и она послушно отошла от будки. Пришедшая представилась Анной, сказала, что шла с группой, но ей пришлось раньше возвращаться, что надеялась за полдня добраться до станции, но не рассчитала силы. О ночлеге они договорились быстро, Анна и деньги сразу Лешке отдала, от шутливых его заигрываний отмахнулась и, сославшись на усталость после целого дня на ногах, легла спать почти сразу.

А утром, когда Лешка продрал глаза, постоялицы его и след простыл. А вместе с нею исчез медвежонок — лишь аккуратно расстегнутый ошейник с цепью сиротливо валялся в траве возле будки. Лешка, понятное дело, сразу поднял крик, ну как же, какая-то баба украла его будущую интернет-славу вместе с миллионами, которые он собирался заработать на рекламе.

— Не выйдет, не достанутся ей мои денежки, — пыхтел он, натягивая ботинки и пристраивая на плече старое, отцово еще, ружьишко. — Вот догоню и…

— И чего, убьешь? — хохотнул Семеныч. — Тебе на что ружье-то?

— А чтоб припугнуть, — серьезно сообщил Лешка. — Чтоб знала, что я так просто этот грабеж не спущу. И подмогу еще с собой возьму, чтоб все при свидетелях было.

— С чего ты вообще взял, что она зверя увела? — вмешалась наблюдавшая за происходящим соседка. — Ошейник-то тут остался, как она медведя-то увела? За руку, что ль?

— Может она его просто на волю выпустила? — добавил соседкин сын, тринадцатилетний Никита. — Может она из этого… из гринписа, и против того, чтоб диких зверей на цепи держать.

— Я ей выпущу! — смутно пригрозил Лешка. — Да засунула небось в рюкзак свой да и утащила. А значит, далеко ей не уйти, щас догоню и все-е-е скажу. Ну, кто со мной?

Как ни странно, спутники ему действительно нашлись, движимые не столько желанием помочь Лешке вернуть зверя, сколько любопытством — чем история закончится. Нашелся даже водитель: Стас, Лешкин дружок, раскочегарил свой ржавый газик, и трое бравых преследователей двинулись в путь.

Дорога через Терёшки была всего одна, и мужики двинулись по ней в сторону станции, не очень-то задумываясь, что «похитительница» могла и соврать насчет того, куда направляется. Минут через десять они, правда, начали сомневаться, а потому при виде ехавшего навстречу грузовика остановили свою машину, замигали фарами и дружно замахали руками.

Водитель грузовика охотно притормозил — он никуда не спешил — и на расспросы ответил, что и впрямь видел идущую по дороге навстречу ему женщину. Да, с рюкзаком. Нет, медвежонка при ней не было, а был парнишка лет четырех, которого она как раз на глазах водителя спустила с плеч, видно, тяжеловато нести было.

Мужики пожали плечами. По описанию женщина была та самая, но откуда бы взяться ребенку? Вопрос отложили на потом, запрыгнули снова в машину и двинулись вперед. Только вот когда они добрались станции, выяснилось, что никакой женщины — ни с ребенком, ни с медвежонком — там никто не видел.

Стас решил, что на этом приключение закончилось, и собрался ехать домой. Но Лешка — Лешка не готов был так просто сдаваться. А потому Стас высадил их с Андрюхой в том самом месте, где они встретили грузовик, и парочка двинулась по дороге пешком, высматривая что-нибудь приметное на обочине.

И ведь высмотрели. Километрах в восьми от деревни между двух холмов деревья подходили прямо к дороге — сюда дотягивался самый край огромного лесного массива. Вот там-то мужики и увидели следы двух пар ног, ведущие от дороги прочь. Оба были охотниками, и следы читать умели, а потому не сомневаясь двинулись между деревьями, внимательно вглядываясь в отметины на земле.

Следы вели почти по прямой в самую глубину леса, и охотнички принялись вслух удивляться, чего эта странная баба забыла в чаще, да еще с ребенком, но тут как раз следы резко свернули влево и вниз, в овражек. Лешка обрадовался: вот сейчас найдем их, небось, спрятались и отдыхают. Но не тут-то было. Найти они и впрямь нашли — рюкзак, старательно спрятанный под кустом и присыпанный палой листвой. В рюкзаке оказалась только одежда, женская и детская, да грязные бинты. Лешка порылся в них, все еще надеясь найти что-то интересное, но тут Андрюха вдруг пнул его в бок и каким-то странным голосом произнес:

— Эй… Эй, Леш! Валим отсюда, а?

Выпрямившись, Лешка увидел, что приятель все еще пятится, уставившись на что-то под ногами. Он вгляделся в землю и почувствовал, как по спине пробежал нехороший холодок. На влажном от росы участке четко отпечатался след медвежьей лапы. Большой лапы. Прямо скажем — огромной тяжелой лапы. Чуть дальше виднелись и еще следы, а между ними отпечаток поменьше, словно бы детеныша. Медвежонка.

В лесу тихо посвистывали птицы, шелестели листвой деревья и ничего, совершенно ничего не говорило об опасности. Но оба охотника, не сговариваясь, припустили к дороге со всех ног. Они не оглядывались. И не обсуждали виденное. Даже потом, когда вернулись в деревню и поправили нервы бутылкой Серафиминого самогона. Да и чего тут обсуждать, в самом деле?

Всех поименно

Звонкий голос малого колокола разносился по всему Храму, настойчиво напоминая обитательницам о том, что ночь прошла, и их ждут утренние дела и заботы. Найка сладко потянулась, выскочила из-под шерстяного одеяла и принялась расталкивать соседку. Магра – настоящая соня, без посторонней помощи ей в такую рань не проснуться. Ну, то есть, это для нее рань, сама-то Найка привычна к еще более ранним пробуждениям. И то сказать, в деревне просыпаешься, когда небо только-только серым станет, и сразу за работу, а тут вон и солнце уже выглянуло из-за горизонта. Но Магра – городская, да не из самой бедной семьи, привыкла валяться в кровати. За полгода жизни в Храме она так и не рассталась со старыми привычками. Да и к чему? Через год родители заберут домой подучившуюся наследницу, и будет Магра снова допоздна отсыпаться на мягких перинах. Третья обитательница их комнаты, новенькая Джанна, уже склонилась над тазиком для умывания, старательно намыливая лицо и руки.

Найка была из них трех самой опытной, она жила в Храме уже третий год, с тех пор, как новая отцова жена родила ему двойню и уговорила мужа отдать старшую дочь в Храм, мол, годы пошли неурожайные и троих им не прокормить. Найка, конечно, скучала по отцу, по дому, но зла на мачеху не держала – чего уж тут, кому охота с чужим ребенком возиться, когда свои есть. Тем более что после деревни жизнь в Храме казалась ей просто сказкой: еды в избытке, работы немного, даже свободное время остается. Правда, приходится еще учиться грамоте и прочим храмовым премудростям, но и это оказалось не таким сложным, а то и интересным. Единственным действительно скучным делом было ежедневное заучивание наизусть длиннющих Списков ангелов. Это и впрямь было тоскливо – сидеть два часа подряд и нараспев повторять вместе с остальными девочками: «Алеций, Болеций, Гонзаций, Дедоник, Феброник, Аспигрис…» – словно считалку на незнакомом языке. К сожалению, знание имен всех трехсот ангелов было одним из главных требований в Храме, старшие послушницы могли рассказать весь Список с любого места, хоть их посреди ночи разбуди.

Найка умылась и принялась заправлять постель – времени до завтрака оставалось всего ничего. А вот Джанна, еле расправив одеяло, разложила на нем исписанный пергамент и напряженно уставилась в него, быстро шевеля губами и пытаясь одновременно заплести косы. Списки повторяет, поняла Найка. И тут ей стало интересно.

- Джанка, слушай, как же это? Ты говоришь, что в Храме старом два года прожила, а Списков до сих пор не знаешь. Ты, небось, лентяйничала там, да?

- Вот еще! – новенькая обиделась, даже щеки вспыхнули. – Я, между прочим, была лучшей ученицей.

- Ага, из двух лучшей. Сестра Тара говорила, в вашем Храме всего две послушницы осталось, вот его и закрыли.

- Вовсе и не две! – вскинулась Джанна. И поспокойней уже добавила. – Ну, нас, конечно, поменьше было, чем тут. Пять послушниц, да сестры. Но все-таки хватало. А потом, когда мать Марисса умерла… все не так пошло. Сначала Нала с каким-то наемником сбежала, а ведь уже посвященная была! Потом Верну с Аммой тетка забрала. У тетки-то своя дочь померла, вот она тогда о племянницах и вспомнила. Сестра Велла и раньше больная была, всегда, как весна – одними отварами питается. Ну вот… Новых девочек к нам уж год как не приводили, подношений, как тут, не возили, и даже торговать с Храмом отказывались, а самим нам было уже не управиться с хозяйством. Ну, вот Храм и закрыли. А нас, оставшихся, по другим разобрали.

Найка покачала головой. В их краях Храмы пользовались уважением, все знали – сестры ежечасно заботятся, чтобы ангелы не оставили людей без защиты. Многие деревни на праздники снаряжали в ближайший Храм гонцов с подношениями, крестьяне и горожане победнее нередко отправляли туда младших дочерей: кто просто учиться, а кто и насовсем. Она слышала, что так оно далеко не везде, что на севере люди Храмов стали сторониться и бояться, но до сих пор об этом не задумывалась. Впрочем, и сейчас ее интересовало другое.

- Ну, так все-таки, как же вышло, что ты в своем Храме лучшей была, а тут сразу все Списки позабывала?

- Ничего я не забывала! Хочешь, прямо сейчас расскажу, с начала до конца. Только они-то другие были, не такие, как у вас.

- Как это другие? – Найка недоверчиво уставилась на новенькую.

- А вот так! Совсем другие. Вот, слушай, - Джанна выпрямилась, словно на уроке, и, заложив руки за спину, затараторила: - Гленнаред, Архиред, Имморн, Даллер, Карморед…

Найка аж головой потрясла. Имена эти она слышала впервые.

- Но как же так? Разве могут ангелов в одном месте звать так, а в другом – по-другому?

- Может, это другие ангелы? – робко предположила прислушивавшаяся к разговору Марга. – В каждом Храме – свои?

- Не может быть! – авторитетно заявила Найка. Оттарабанила, повторяя выученный наизусть урок: – Сказано в старых книгах, что когда Проклятый хотел покорить весь мир, на защиту людей встали ангелы, и победили они Проклятого, и изгнали из нашего мира, и стали на страже его, за что и поминаем мы доселе их имена. Так если везде разных поминают – кто ж из них Проклятого победил, кто сторожит? Не, не может быть…

- Может и не может быть, - протянула Джанна, - а только мне теперь вдвое больше помнить придется. Мать Илена сказала, что я должна здешние Списки выучить, но и старые тоже не забыть.

Марга вздохнула сочувственно, Найка – удивленно, но тут прозвенел колокол к завтраку, и девочки поспешили в трапезную. Любопытство любопытством, а голод сильней.

После завтрака были занятия, потом работы по хозяйству, и утренний разговор вылетел из голов послушниц. То есть, у двух вылетел, а вот Найка никак не могла перестать размышлять. С ней всегда так было, как втемяшится что в голову – будет думать да копать. Хотя, сама тут много не надумаешь. Может, спросить сестру Тару? Так она почти на все вопросы о Храме отвечает одно и то же: узнаешь, мол, после посвящения. А до посвящения еще три года ждать… долго, так можно от любопытства помереть. Заглянуть в храмовые книги? Но хранилище закрыто, и ключ только у матушки Илены.

Зал Служения! Эта мысль мелькнула так быстро, словно испуганно, и Найка даже замерла над грядкой, которую пропалывала, ужаснувшись собственной наглости. Зал Служения – самое запретное место в Храме, послушницам туда вход заказан. Зато именно там проводятся посвящения, а значит, наверняка там найдется ответ на ее вопрос. И ведь дверь Зала никогда не закрывается. Оно и понятно, без нужды туда никто не сунется под страхом… хм, вообще-то никто не знает, что будет, если в Зал проберется послушница. Сестры всегда пугают чем-то ужасным, но чем именно… Найка задумалась… нет, что грозит нарушительнице, никто никогда не говорил. Конечно, это может означать нечто ужасное. Но может и… Найка вспомнила, как вся детвора в деревне боялась старого деда Наддима. Про него говорили, будто умеет он что-то страшное, но не говорили что, и малыши представляли себе ужасы один хуже другого. А Найка тайком бегала к деду менять собранные в лесу ягоды на вырезанные им свистульки и знала, что слухи эти распускает сам дед, чтоб малышня не лазила в его сад за самыми сладкими в деревне яблоками. Конечно, Зал Служения – не сад деда Наддима, но все-таки… Любопытство зудело у нее внутри хуже любой чесотки и, наконец, девочка решилась.

Улучив момент, когда коридоры были пустыми, Найка подкралась на цыпочках к заветной двери. Чуть дыша, толкнула тяжелые створки. Они подались на удивление легко, и ослушница поспешила проскользнуть внутрь, чтобы закрыть дверь за собой. Испуганно перевела дыхание, огляделась. Зал был небольшим, круглым, совсем без окон, зато в потолке, в самом центре было круглое же отверстие, и лучи высоко еще стоящего солнца попадали в него, освещая все вокруг. Посреди зала в полу было углубление, выложенное корисским красным кирпичом, на нем – куча дров и щепок, словно в очаге, готовом к растопке. Стены были покрыты полустертой резьбой, вдоль стен стояли высокие подсвечники витого металла с десятками толстых свечей, между ними – старинного вида сундуки. Найка уже было шагнула к одному из них: там точно должны быть все ответы, но тут ее взгляд упал на Колокол. Девочка замерла. Вот она – главная загадка, святая святых каждого Храма – сторожевой Колокол. Тот самый, что призывает сестер на Служение. К нему никто не может прикоснуться, никто не может сдвинуть его с места, но он начинает звонить сам, когда Проклятый рвется в мир, из которого изгнан, и тогда посвященные сестры собираются в этом Зале, чтобы взывать к ангелам, просить их о помощи.

Найка сама не заметила, как оказалась рядом с Колоколом. Осторожно опустилась на колени, чтобы рассмотреть его получше. Небольшой серебристого цвета колокол был намертво закреплен на каменных подпорках. Девочка наклонилась ниже, присматриваясь. Ни веревки, ни молотка, ничего, и даже… странно – языка у колокола тоже не было. Почему-то стало совсем не по себе. Найка поднялась на ноги, попятилась, уже жалея о своей смелости и размышляя, а не сбежать ли поскорее отсюда, сбежать и забыть про все загадки. Вдруг пол под ногами мелко задрожал. Затем затряслись стены, издавая низкий гул. Девочка испуганно заметалась по Залу, и тут в воздухе повис чистый пронзительный звук. Найка не сразу узнала его, ведь раньше ей доводилось слышать его лишь издали, но звук повторился, и все сомнения отпали. Звонил сторожевой Колокол.

Смешно сказать, но первым ее порывом было посмотреть на колокол, потрогать его – как это он звучит, не двигаясь? Но в следующий же миг Найка спохватилась. Колокол! Звонит! Это значит, сейчас все сестры, где бы они ни были, кинутся сюда, в Зал Служения. Ее застукают, и даже представить страшно, как рассердится мать Илена. Найка бросилась к дверям, но за закрытыми створками уже слышались голоса бегущих сестер. Оставалось только одно – ужом скользнуть в узкую щель за ближайшим сундуком и надеяться, что везение ее окажется не меньше заведшего в беду любопытства.

Она еле успела. Сестры вбегали в Зал и усаживались на колени вокруг центрального углубления, две из них торопливо разжигали сложенные там дрова. Огонь уже начал потихоньку разгораться, когда в Зал вошла мать Илена. Она заняла место напротив Колокола, который все звенел, и быстро скомандовала: «Начнем!». Десять пар глаз уставились в огонь, десять пар губ шевельнулись одновременно, произнося первые имена из Списка.

Найка скорчилась за сундуком. Никогда в жизни ей не было еще так страшно. Пол мелко дрожал, звон заполнил всю голову. Свет в зале начал меркнуть, вдоль стен сгущалась мгла, странная, серая, бесцветная. Не в силах даже зажмуриться от ужаса, девочка, словно за спасительную нить, цеплялась за привычный шепот, сама не замечая, как повторяет вслед за сестрами знакомые слова: «Артомед, Деодарх, Лидигон…»

Сестры добрались до конца списка и начали повторять его с начала. Стены совсем уже исчезли, словно их и не было, откуда-то взявшийся ветер пригнул к полу пламя, а из серой мглы стали выступать лица: молодые и старые, бледные и загорелые. Люди в старинных одеждах, с оружием в руках, один за другим подходили к огню, становясь кругом за спинами сестер. Те, наконец, закончили называть имена, мать Илена поклонилась подошедшим и устало произнесла:

- Я благодарю вас, воины, и приветствую.

- Вы звали, мы пришли. Так и должно быть, - ответил ей голос из толпы.

Следом за матушкой поднимались остальные сестры, странные люди приветствовали их, как старых знакомых. И тут прямо за спиной Найка услышала удивленный мужской голос:

- А эт-то что такое?

Над ней, опираясь на копье, стоял высокий темноволосый мужчина. Как и другие, одет он бы в странную кожаную тунику с металлическими нашивками, в темный плащ, отброшенный сейчас за спину. Серые глаза, широкое лицо, наметившиеся уже морщины говорят о привычке часто улыбаться.

- Это что же тут за чудо? - спросил человек, легко поднимая девочку на ноги.

- Я н-не чудо, я Найка, - пробормотала послушница, все еще вздрагивая от страха, но чувствуя, что любопытство уже побеждает. – А в…

- Найрина! – да, мать Илена и впрямь рассердилась. Найка втянула голову в плечи. Ой, попадет ей, ой попадет… - Найрина, что ты тут делаешь?! Как ты попала в Зал? Как ты осмелилась…

- Я… я просто… я только хотела узнать… Только на минуточку, я же не думала что Колокол зазвонит, я нечаянно, правда!

- Я тебе…

Но тут за Найку вступился тот самый человек, что ее нашел.

- Ладно вам, матушка, уж не ругайте ее так. Вон, видите, она и так уже раскаивается. Правда же? – он подмигнул Найке. – Ничего плохого ведь не случилось.

Мать Илена собралась сказать что-то еще, но взглянула на говорящего, и лишь покачала головой. Бросив Найке «Никуда не отходи от костра», она поспешила в толпу.

Высокий человек рассмеялся, потрепал девочку по волосам:

- Не бойся, малышка.

- Я и не боюсь, - буркнула та, и не выдержала, расплылась в ответной улыбке. – Я уже не малышка.

- Сколько же тебе лет… Найка?

- Двенадцать уже.

- Уже-е, - протянул человек. – Моей младшей вот тоже…

Лицо его дрогнуло, и он резко замолчал. Потом улыбнулся снова – но Найке показалось, что ему совсем не весело.

- А вас как зовут? – полюбопытствовала она.

- Меня-то? Дедоник.

- Как? – ахнула Найка. – Так вы значит… этот… ангел?

- Что, не похож? Да нет, малышка, не ангел я. Просто солдат. Да и то…

Но тут стоящий у костра человек поднес к губам что-то вроде рога, и над толпой взлетела мелодия сигнала.

- Ну вот, мне пора, скоро бой. Не отходи никуда от костра, слышишь, Найка?

Мужчина коснулся широкой ладонью ее щеки, резко повернулся и поспешил туда, где строились в шеренги остальные воины. Найка проводила его взглядом. Сестры отходили от строя посерьезневших мужчин, махали руками, желали удачи. Одна даже обняла стоявшего впереди паренька, ткнулась губами в щеку и, отскочив, спряталась за спиной подруги. Выглядело это как… ну, Найка никогда не видела, как провожают на войну, но вот так оно и должно было быть в ее представлении. Но ведь если Колокол звонил… и если сестры читали Список… значит все эти воины – те самые ангелы? И идут сражаться с Проклятым? Картина перед глазами была такой... такой простой, человеческой, что никак не вязалась с ангельскими силами и священной битвой.

Вновь протрубил рог, и построившийся отряд зашагал прочь от костра, быстро скрывшись в серой мгле. Сразу стало как-то неуютно. Найка поспешила поближе к огню, покосилась было на мать Илену, но та лишь махнула рукой:

- Не бойся, не буду я тебя ругать. Раз уж оказалась тут – садись к огню поближе, ждать будем.

- Чего ждать, матушка?

- Конца боя, Найрина. Ждать возвращения воинов.

Остальные сестры тоже рассаживались вокруг костра, кто-то шептался с подругами, кто-то молча смотрел в огонь. Найка устроилась на большом камне, но любопытство снова взялось за свое, заставляя ее ерзать и вертеть головой. Мать Илена, глядя на девочку, вздохнула с улыбкой:

- Ну, давай уже, задавай свои вопросы. Лучше я сразу на все отвечу, чем ты снова влезешь куда-нибудь без спросу.

От неожиданности Найка даже растерялась – слишком уж много вопросов у нее было, и не сообразишь, с чего начать, а потому ляпнула, не думая.

- Матушка, а почему они совсем на ангелов не похожи?

Сестры вокруг захихикали, но мать Илена ответила очень серьезно:

- Да потому, что они люди, девочка. Обычные люди, - и, видя Найкино изумление, продолжила. – Давай-ка я расскажу тебе все по порядку, так проще будет. Слушай, девочка… Давным-давно, много веков назад, был в одной стране король, который захотел завоевать весь мир.

- Проклятый? – не удержалась Найка.

- Да, сейчас мы зовем его так, но раньше у него было имя. И была армия, огромная армия, которой не могло противостоять ни одно королевство.

- Но ведь… он же был демоном, да?

- Нет, девочка. Не бывает никаких демонов. Как и ангелов, впрочем. Есть только люди, и их поступки. Страшные поступки, и прекрасные, и героические… и это все – только люди.

Тот король очень хотел владеть всем миром. Он был жестоким и бесчестным, и люди во всех землях проклинали его. Потому и зовем мы его Проклятым, а имя его предано забвению. Но тогда… тогда он чуть не добился своего. Его солдаты шли вперед, разрушая все вокруг. И вот на их пути встала последняя преграда – объединенные остатки армий всех королевств. Там были не только воины. Крестьяне, торговцы, мастеровые – все взялись за оружие, чтобы защитить свои семьи от проклятого короля. Много было битв, много сражений, но в конце концов король был побежден, и армии его рассеяны и уничтожены.

Тяжкой ценой далась та победа, много появилось могил на нашей земле. Вот тогда-то и возникли первые Храмы. Они ведь изначально были поминальными, их строили возле полей сражений, там, где хоронили погибших, строили, чтобы поминать в них ушедших воинов, и имена их выбивали на стенах Храмов.

- Имена?.. Списки! – Найка чуть не подпрыгнула. – Значит, эти списки…

- Да, девочка. Те Списки, что вы учите наизусть – это имена воинов, павших в сражении возле нашего Храма. Раньше это знали все люди, но ведь и камень крошится, и книги истлевают, а человеческая память еще более хрупка. То, что было памятью, постепенно превратилось в легенду… в сказку… И злой король в ней стал демоном, а простые воины, защитившие свою землю, превратились в могучих ангелов. Только в Храмах хранят еще настоящую память.

- Но почему?

- Слышала ли ты когда-нибудь такую пословицу – человек живет, пока его помнят?

- Д-да, - Найка насупилась. – Дед Наддим… он сказал мне это когда... когда мама умерла. Он сказал, что пока я ее помню, мама всегда будет со мной.

- Мудрый человек твой дед. Но вряд ли даже он знает, что это не просто пословица, а часть древнего знания. И умершие, которых помнят в мире живых, действительно не исчезают, не уходят в небытие, а остаются существовать как бы между нашим миром и ничем. И их можно призвать, совершив обряд, назвав их имена.

- Как вы сейчас?

- Да, как мы. Мы призвали ушедших, чтобы они помогли нам, чтобы защитили мир.

- От кого?

- Понимаешь, Найрина… Человеческая память – действительно странная вещь. Люди забывают предательство и боль, но помнят могущество, славу и власть. Такие люди восхищаются Проклятым, поклоняются ему. Такие люди сохранили его имя, чтобы оно не исчезло. И чем дальше уходят дни той войны, Найрина, тем больше становится таких людей. А чем больше людей помнит о нем – тем сильнее Проклятый, тем прочнее он привязан к нашему миру. Постоянно то тут, то там находятся такие почитатели, которые, используя древнее знание, пытаются призвать Проклятого, вернуть его в мир живых. Да, девочка, вернуть мертвого возможно, есть такие средства. Но последствия будут ужасными, ведь он будет уже не просто человеком. Однако его почитателей это не пугает. Снова и снова взывают они к Проклятому, и тот становится все сильней и рвется в наш мир. И тогда во всех Храмах звонят сторожевые Колокола, специально созданные когда-то, чтобы предупреждать всех помнящих. Вот только… живые не могу сражаться с ушедшим. Пока Проклятый не проник в наш мир – мы бессильны, а когда проникнет – будет уже поздно. И потому, девочка, мы обращаемся к тем, кто однажды уже победил Проклятого. Мы называем их имена – и они снова приходят на помощь, снова сражаются с ним, снова останавливают его.

- Но разве нельзя найти и остановить тех, кто взывает к нему?

- Конечно, те, кто понимает всю опасность, пытаются бороться с этими безумцами. Мы не сидим сложа руки, Найрина, мы тоже сражаемся по-своему, каждый день. Но зло хитроумно, оно умело прячется, оно наносит удары исподтишка. Зло отравляет умы неграмотных людей, затмевая им глаза мнимым величием. И всегда оно противостоит Храмам, обманом, хитростью и силой пытаясь избавиться от тех, кто еще помнит.

- Как на севере? – вспомнила Найка.

- Да, девочка. Сейчас они убедили правителей и людей севера, что Храмы вредны и опасны, потому что не подчиняются никому. Нашим сестрам приходится тяжело в тех краях, Храмы пустеют, а зло… зло радуется и распространяется все шире.

Посмотри вокруг, Найрина, - мать Илена повела рукой и Найка послушно огляделась, хотя серая мгла была почти непроницаемой. Только кое-где в ней проглядывали далекие огни. - Видишь? Каждый огонек – это костер в одном из Храмов. Возле каждого собираются сестры, чтобы позвать тех воинов, чьи имена хранят в их Храме. А потом все эти отряды отправляются на бой с Проклятым. Но он силен, и с каждым годом становится все сильнее…

- А мы? – шепот получился испуганным.

- А мы…, - мать Илена помолчала. – Даже во времена моей молодости этих огней было больше, а когда-то, говорят, их свет разгонял здешнюю мглу. Но Храмов становится все меньше, они закрываются, их разоряют. Нам не хватает сил, мы не успеваем восстанавливать все разрушенное. Все меньше огней зажигается во тьме, все меньше имен, все меньше сил. Когда-нибудь, Найрина… когда-нибудь исчезнет последний Храм, будет забыто последнее имя, и Проклятый сможет вернуться в мир живых.

- И что тогда?

- Война, девочка. Будет война, и она будет куда страшнее той, прошлой.

Мать Илена взглянула в широко распахнутые глаза Найки и улыбнулась ей:

- Не грусти, девочка. Это случится еще не скоро. Мы постараемся, чтобы это случилось не скоро.

Вокруг костра воцарилась тишина. Найка смотрела в огонь, пытаясь представить, каково это – сражаться с тем, кого однажды уже победил, сражаться вновь и вновь, не зная покоя даже после смерти. Сражаться и понимать, что победить полностью невозможно.

Она, наверное, задумалась очень глубоко, потому что не сразу заметила человека, медленно вышедшего из серой мглы. Заметили сестры – вскочили, кинулись к воину, чье лицо было залито кровью. Следом начали появляться другие фигуры – окровавленные, грязные, сгорбленные, опирающиеся на копья, поддерживаемые товарищами, они медленно добирались до костра и устало опускались на камни. Воины возвращались из боя.

Найка тоже вскочила, пытаясь найти среди одинаковых, серых от усталости и боли лиц «своего» воина. И нашла. Два солдата принесли его на плаще и осторожно положили на землю. Глаза его были закрыты, дыхание вырывалось из груди со страшным хрипом, лицо, руки, все тело были залиты кровью. Найка кинулась на колени, не зная, что делать, как помочь, неумело попыталась зажать страшную на вид рану ниже ключицы. Воин со стоном открыл глаза, но, увидев всхлипывающую девочку, постарался улыбнуться.

- Эй, ну что ты, - выдохнул Дедоник. – Не плачь, малышка. Это все пустяки… нас ведь нельзя убить, слышишь? Больше нельзя… мы ведь и так…

- Но вам же все равно больно? – тихо спросила Найка.

- Это пустяки, - повторил он, - это скоро пройдет.

И закусил губу, чтобы не пугать ее стонами.

Вот тут Найка и разревелась.

- Это нечестно! Нечестно! – всхлипывала она. – Все говорят, будто смерть – это покой. А вам… вам даже тут не дают отдохнуть, даже тут все время зовут! Никакого покоя… только умирать... умирать… опять и опять. Это же ужасно, почему они не дают вам покоя? Кто это придумал?

- Нет, - очень твердо сказал вдруг Дедоник. – Не надо… не вини никого, малышка. Мы ведь сами приходим, слышишь? Нас не заставляют. Мы ведь можем и не отвечать на зов. Мы приходим сами.

- Почему?!

Воин попытался пожать здоровым плечом, скривился от боли. За него ответил сидящий рядом бородатый солдат, прижимающий к телу раненную руку.

- А как же мы можем не прийти, девочка? Что же тогда будет? Такое, значит, наше дело.

Когда догорел костер, и серая мгла вновь сменилась каменными стенами Зала Служения, мать Илена обняла Найку ласково, как не обнимала никогда раньше.

- Иди к себе, девочка, отдохни. Но помни: то, что ты видела сегодня, остальные узнают только после посвящения. Не нужно рассказывать другим послушницам об этом, сами все увидят в свое время.

- А я? Я ведь не смогу как раньше… я же теперь знаю. И я хочу помочь, очень хочу! Что же мне, еще три года ждать?

- Может быть и не три. Для посвящения главное не возраст, а решимость. А решимости у тебя даже с избытком, верно? - улыбнулась матушка. – Но до тех пор, прошу, сохрани тайну. Ну, иди…

Девочка кивнула и побрела в свою комнату, провожаемая задумчивым взглядом матери Илены.

К удивлению подружек, Найка промолчала весь вечер. Молчала она и за ужином, и после, и только когда были погашены все огни, и послушницы уже ложились спать, она попросила соседку по комнате:

- Джанка… Ты, знаешь… ты завтра перепиши мне Списки, которые учили в твоем старом Храме, хорошо? Обязательно перепиши.

Про летчика

Памяти А.С.Э.

— Дедушка… Ну деда же! Расскажи сказку?

— Фу-у, сказки для маленьких. Расскажи историю, настоящую.

— Ага, чтобы про любовь.

— Не, про войну!

— Чтобы с чудесами.

— Глупая, чудес не бывает.

— А вот и бывают, бывают…

— Тише, малыши, не ссорьтесь. Хорошо, я расскажу вам историю. Слушайте…

* * *

Жил-был однажды маленький мальчик. Самый обыкновенный, не лучше, но и не хуже других. Немного непослушный, немного мечтательный. Любил маму и папу, книжки с картинками, мороженое по воскресеньям. А еще очень любил свою коробку с красками и карандашами. Целыми днями он мог сидеть и рисовать все, что видит. Конечно, в их маленьком городке редко встречалось что-нибудь необычное. Но мальчика это не очень расстраивало, ведь с ним была его фантазия, он смотрел ее глазами — и на страницах его альбомов расцветали диковинные цветы, взлетали тропические птицы, скакали сказочные животные, уходили к горизонту корабли.

Так он и жил своей обычной жизнью, пока не случилось кое-что особенное. В один прекрасный летний день поляна на окраине городка вдруг наполнилась яркими фургонами, лошадьми, людьми в пестрых одеждах. А потом посреди поляны вдруг вырос огромный шатер с крышей в желто-красную полоску. На улицах города появились афиши и зазывалы, и все они приглашали местных жителей непременно посетить «самый лучший, самый необыкновенный, самый известный в мире цирк-шапито».

Цирк! Все дети в городе были в восторге. Взрослые посмеивались над громкой рекламой, но тоже радовались — не так часто в их краях случалось что-то необычное. Мальчик тоже радовался и не мог дождаться, когда же попадет на представление. Мама, правда, была против, она считала цирк вульгарной забавой, но отец оказался на стороне сына, и вместе они отправились туда, где играл духовой оркестрик, и шумная толпа в воскресных нарядах вливалась в таинственную тьму под пестрым шатром.

Мальчику понравилось все. И жонглер, подбрасывавший в воздух тарелки, ложки и чашки и строивший из них пирамиды на собственной шляпе. И фокусник, извлекавший яйца изо рта и голубей из рукавов. И печальный тигр, ловко прыгавший с тумбы на тумбу. Вместе со всеми мальчик смеялся над проделками веселого клоуна в огромных ботинках и пиджаке с цветными заплатками. Но вот человек в блестящем костюме прокричал что-то про акробатов, и мальчик увидел её…

* * *

Это розовое облако… а может, оживший цветок?... сказочная фея в серебряных туфельках? Вверх, вверх взлетает она, и сердце взлетает вместе с ней и сладко замирает. Так бывает в сочельник, когда распахиваются двери комнаты, и ты видишь вдруг огромное, яркое, сияющее огнями дерево, и кажется, что в ушах твоих поет хор ангелов. Может быть, она тоже ангел? Может, она спустилась с небес, эта незнакомка с сияющими глазами и радостной улыбкой… Конечно ангел, поэтому так легко она взлетает над ареной, над задранными головами зевак, над натянутым канатом.

— Папа, кто это? Ну папа же… Кто?

— Это акробаты.

Нет, папа не понимает, ничего не понимает, он не чувствует этой переполняющей сердце радости, какую испытываешь только при встрече с чудом…

* * *

…увидел маленькую девочку в розовом платье с блестками. Она была, пожалуй, младше него, но как ловко она крутила колесо и сальто, как высоко прыгала, стояла на одной руке и даже бесстрашно ходила по канату, балансируя маленьким кружевным зонтиком.

Закончилось представление, погасли огни и разошлись зрители, а мальчик все никак не мог успокоиться. Всю ночь он вертелся в своей кроватке, думая только о маленькой циркачке, а на следующий день упросил родителей снова отпустить его в цирк. И на следующий день. И на следующий. Он убегал из дома тайком, он разбил свою копилку, и даже продал соседу свою игрушечную крепость, чтобы набрать денег на билет. За крепость ему, конечно, влетело, но это были мелочи, зато он снова и снова видел ее — девочку в розовом платье. Мальчик уже наизусть знал ее номер, и все равно каждый раз удивлялся тому, как легко взмывает она вверх.

Несколько раз по утрам он перебирался через легкую ограду, пролезал между фургонами и, спрятавшись за кучей реквизита, смотрел, как репетируют акробаты. И хотя вместо розовых кружев на маленькой гимнастке было старое заштопанное трико, а золотистые волосы вместо пышных локонов были затянуты в суровый хвостик, мальчик все равно не мог оторвать от нее глаз. А возвращаясь домой, он брался за карандаши и краски. Теперь все его альбомы были заполнены изображениями маленькой акробатки.

Но все когда-нибудь заканчивается, так устроена жизнь, время идет и его не остановить. Лето кончилось, цирк свернул пестрый купол и двинулся дальше, а мальчика родители отправили в школу в большом городе.

В этой школе не очень-то заботились о рисовании, в ней учили серьезным предметам — языку и алгебре, физике и географии, истории и биологии. И мальчик спрятал подальше альбом с рисунками, карандаши и краски. Нет, он не забыл о детском увлечении, но рисовал все реже и реже.

Шло время, и мальчик вырос. Он стал большим, красивым и умным, он выучил все предметы — и языки, и алгебру, и физику, и биологию. Но он не стал ни врачом, как мечтала мама, ни адвокатом, как хотел папа. Мальчик вырос и стал летчиком. Каждый день он поднимал свой самолет в небо и взлетал вверх …

* * *

Вверх, вверх! — поет что-то в твоей душе. Последний рывок, контакт — вздрагивает мотор, вздрагивает самолет, вздрагиваешь ты в предвкушении близкой встречи. Разбег, отрыв — и ты летишь, летишь, и эти прочные крылья, этот сильный мотор — они как продолжение твоего тела, ты одно целое с самолетом, и вокруг, рядом, в твоих глазах и в твоем сердце –—небо, огромное, необъятное, вечное. Это волшебное ощущение, и пусть говорят, что глупо, что просто работа, что скоро привыкнешь, устанешь — тебе никогда это не надоест. Потому что как не может надоесть вода в пустыне, так не может надоесть тебе небо, утоляющее твою вечную жажду чуда.

* * *

Он возил людей и возил грузы, удобрял поля, доставлял почту, занимался аэрофотосъемкой и ставил рекорды, и ему нравилась такая жизнь.

— А девочка?

— А девочка тоже выросла. Она тоже многому научилась — ездить верхом и дрессировать собак, летать на трапеции и жонглировать кольцами. Она по-прежнему выступала в цирке, и такая жизнь ей тоже нравилась.

А еще у нее появился ребенок — маленький сынишка, очаровательный мальчик с пшеничными кудрями и голубыми глазами. Сын, которого она бесконечно любила, единственная добрая память, оставленная по себе одним... впрочем, это не важно, малыши. Мальчик рос в цирке, играл в опилках манежа и засыпал в обнимку с дрессированными собачками.

Все было хорошо… пока в ту страну, где они все жили, не пришла война.

Сначала она была далеко, в газетах и смутных слухах, потом как-то сразу вдруг оказалась совсем близко. Скамьи в цирке, где выступала акробатка, все меньше заполнялись публикой. А у тех, кто все же приходил на представления, в глазах прятались растерянность и страх, который они неумело скрывали громким смехом и грубыми выкриками. Акробатке тоже было страшно, но чем сильнее страх сжимал ее сердечко — тем шире и ярче становилась улыбка, с которой она выходила на арену.

До летчика война тоже добралась. С легких почтовых и больших грузовых самолетов он пересел на боевой истребитель. Ему пришлось узнать, что в небе есть вещи пострашнее ночного шторма и грозы над морем, пришлось познать горечь потерь.

А потом война перешагнула порог страшным словом «капитуляция». Враг захватил страну, где жили акробатка и пилот. Улицы наводнили громкоголосые солдаты в крысиных мундирах, стены и столбы запестрели приказами и законами новой власти.

Один из этих приказов запрещал передвижные цирки, а их артистов приравнивал к бродягам, подлежащим аресту. Юная акробатка вздохнула и устроилась работать на фабрику. Работать там приходилось целыми днями, а денег едва хватало на еду да еще на оплату крошечной квартирки, в которой она теперь ютилась вместе с маленьким сыном и старым клоуном, который, сколько она себя помнила, заменял ей и отца, и мать. Нелегкая это была жизнь, нелегкая и невеселая.

Летчик тоже получил приказ, в котором говорилось, что все солдаты должны сложить оружие и вернуться к мирной жизни. Вот только впервые в жизни летчик решил, что не все приказы стоят того, чтобы их выполнять. Он сел в свой самолет и вместе со своими друзьями, такими же летчиками, отравился в другую страну, чтобы оттуда продолжать сражаться с врагом.

Он воевал смело и отважно, но однажды, осенним солнечным днем, в ясном небе над морем его самолет встретился с тремя вражескими.

* * *

Такая знакомая, как ни страшно это звучит, ставшая почти привычной смертельная карусель вдруг делает рывок… тупой стук… что-то неуловимо меняется… и лишь несколько секунд спустя ты понимаешь, что это что-то — звук твоего мотора. Он чихает, хрипит, стучит, жалобным скрежетом отвечают рули высоты, самолет неумолимо заваливается, порываясь сорваться в штопор… пламя лижет кабину… последняя очередь — и смолкают оба пулемета. Колпак заклинило? Нет, это не сгибаются пальцы, ищущие защелку… пламя радостно врывается внутрь, опаляя жаром лицо… в последний момент ты успеваешь оттолкнуться и перевалиться через борт кабины… где-то вдали мелькает, словно чужая, мысль: «Раскроется? Не раскроется?»… Раскрылся. А в следующий момент белый купол взрезает пулеметная очередь… смешно, словно строчка швейной машинки. Ты летишь… нет, падаешь… и море принимает тебя. У моря холодные соленые руки и твердая грудь. Потом ты лежишь на спине, тебя тянет вниз, а сверху — оно, небо, которое всегда было другом, которое делило с тобой чудо полета, твое небо — оно вдруг отвернулось от тебя, предало, оно поливает тебя свинцовым дождем, охотится на тебя, жаждет твоей смерти… да нет же, это не небо, оно не виновато, ему тоже больно носить этих железных птиц с черными метками на крыльях, этих громких смертоносных птиц… и ты ныряешь глубже, стаскивая с себя одежду и стараясь остаться под водой дольше, как можно дольше, пока птицы не выплюнут весь запас смертельного груза и не улетят прочь. А потом ты качаешься на волнах, а над тобой качается небо… чистое небо, мирное небо. И мысли твои тоже качаются, плывут, кружат, и это так славно, тихо, спокойно, что ты даже не замечаешь ничего вокруг, и только когда чьи-то руки хватают тебя и тянут куда-то, ты понимаешь, что солнце уже село, а еще видишь их — загорелые лица, сильные руки, хриплые голоса — рыбаки, возвращающиеся домой… и ты понимаешь, что спасен, что тебе снова повезло и это — настоящее чудо.

А потом эти добрые люди поят тебя анисовой водкой, они перевязывают твои раны и прячут тебя от вражеских солдат. Эти солдаты повсюду, а у тебя нет документов и подозрительное огнестрельное ранение, поэтому тебя, как важную тайну, укрывают — в подвалах, в сараях, на чердаках. Одни ты помнишь хорошо, другие теряются в тумане жара, в сумеречном бреду — часы, проведенные в осенней воде, сказались тяжелой пневмонией. И вот однажды ты открываешь глаза и видишь…

* * *

Сбитого летчика подобрали рыбаки. Они спрятали его от врагов, потом тайком переправили в город. Ему опасно было оставаться на одном месте, и поэтому его, как посылку, передавали из рук в руки по цепочке, из одного укрытия в другое. Вот так он и оказался в маленькой квартирке, где жили акробатка, ее сын и старый клоун. Он узнал ее сразу: не по розовым кружевам — их не было, не по золотым локонам — они давно были безжалостно сострижены, и не по ослепительной улыбке — она сжимала губы и хмурилась, устраивая его поудобнее на старом матрасе. Он узнал ее по глазам, которые по-прежнему светились, согревая все вокруг. И он, улыбнувшись, прошептал ей:

— Браво! Бис, браво, бис!

* * *

Наверняка она решила, что ты бредишь. Ты и сам не уверен, что это все не сон. Комната снова плывет вокруг, и ты проваливаешься в темноту.

Когда ты открываешь глаза снова, ее рядом нет. Оглядывая комнату, ты замечаешь маленького мальчика, что-то сосредоточенно выводящего огрызком карандаша. Рисунок, похоже, не получается, малыш хмурится, наконец бросает карандаш, сползает со стула и отправляется исследовать комнату. Конечно же ему интересен человек, лежащий в углу, и скоро ты видишь склонившуюся над тобой сосредоточенную рожицу. Ты не очень знаешь, как обращаться с детьми, поэтому просто приветливо улыбаешься. Посопев немного, малыш вдруг произносит:

—Нарисуй мне тигра!

—Тигра?

—Ага. У меня не выходит. Смотри, — он тычет тебе в руки помятый рисунок. Да, тигр и впрямь не очень похож на себя, ног многовато, и уши сползли на спину, зато зубы и полоски удались на славу.

—Нарисуй, — снова требует малыш.

—Почему тигра? – тянешь ты время.

—Потому что он страшный! Он прогонит всех плохих людей, и мама не будет плакать.

Ах, если бы это было так просто! Но ты все равно киваешь и берешь протянутый тебе листок серой бумаги. Ты еще слаб, пальцы плохо слушаются, да и рисовал ты последний раз очень давно, но все-таки что-то ты еще можешь, и малыш доволен твоим рисунком.

За следующие дни ты постепенно подружишься с этим мальчиком, он покажет тебе свою коробку с сокровищами и доверит страшную тайну — фарфоровый кот, стоящий на комоде, вовсе не фарфоровый и по ночам превращается в настоящего, он сам видел, как кот сверкает глазами! А ты будешь рисовать для него разных зверей и рассказывать про города и страны, которые повидал.

Гораздо больше времени потребуется, чтобы разговорить старика, живущего тут же — его ты тоже узнал, ты помнишь веселого клоуна из цирка. Сейчас он вовсе не весел, в его глазах застыл страх, и тебя он поначалу тоже боится, но ты упрям, а старику больше не с кем поговорить, и постепенно вы познакомитесь ближе, и он объяснит, что боится не за себя.

— Я-то уже стар, мне нечего терять, но она… они — вся моя семья, она и малыш, но она так безрассудно рискует. В городе все время аресты, облавы, но она и слышать не хочет о том, чтобы тихо сидеть дома.

Ты узнаешь, что бывшая акробатка теперь работает на фабрике, а после работы «встречается с опасными людьми» и «занимается опасными делами»… Да ты и сам ведь одно из таких опасных дел.

Саму ее ты видишь мало — она возвращается домой поздно, бледная от усталости. Привычными жестами касается твоего лба, дает лекарства, меняет повязки. Однажды ты ловишь ее руку и подносишь к губам, бормоча «Спасибо».

— Это мелочи, — на ее губах мелькает тень прежней улыбки.

— Мне уже гораздо лучше — и все Вашими заботами.

— Это отлично, что лучше. Только все равно Вам придется задержаться здесь. В городе было несколько взрывов и теперь повсюду патрули, перемещать Вас слишком рискованно, — она словно извиняется, но ты не можешь скрыть радости… ты рад тому, что останешься рядом с ней.

* * *

Сбитый летчик остался в доме бывшей циркачки надолго. Сначала его нельзя было перевозить, а потом он сам не захотел уйти. Друзья девушки раздобыли для него документы, теперь он считался дальним родственником, приехавшим из деревни, и мог выходить из дому. Раны его зажили, болезнь прошла, и теперь он тоже целыми днями пропадал где-то, помогая таинственным «опасным людям». Он крепко подружился со старым клоуном и с малышом, а самое главное — они с акробаткой полюбили друг друга. И вот в ночь на Рождество, он признался ей в любви.

* * *

Шторы на окнах плотно задернуты, а улицы за ними полны опасности и страха. И все же это праздник, и вы все постарались сделать его веселым. Накрыт стол — скудный, ведь продукты так дороги, но все же праздничный. И рождественское дерево у вас есть — точнее ветка, конечно, но все равно живая, настоящая, и под ней малыша ждут подарки — с трудом раздобытая коробка новеньких карандашей, и краски, и деревянный конь, и даже шоколад, такой редкий по нынешним временам. У тебя тоже есть подарок, он для всех, ты рисовал его долго, вспомнив все свое подзабытое умение…

Ты открываешь бутылку вина. Вино дрянное, надо признать, другого теперь не найти, но ты умудряешься превратить его открывание в целое представление, словно это шампанское из лучших виноградников. Собеседники подхватывают твою игру, и старые стаканы в их руках превращаются в драгоценный хрусталь, а бедный стол — в угощение, достойное королей. И звенит в комнате смех, настоящий смех, которого так давно не было слышно.

Усталый и счастливый малыш засыпает прямо за столом, и вы укладываете его в кроватку. Старый клоун, печально вздохнув, тоже отравляется спать, и вы остаетесь одни в комнате. Одинокая свеча заставляет ее глаза поблескивать в полумраке. В стареньком радиоприемнике — такие, вообще-то, положено сдавать, но горожане считают делом чести саботировать этот приказ — ты долго ловишь подходящую волну, и вот сквозь треск и шум помех в комнату врывается вальс — и ты приглашаешь свою даму на танец. Вы кружитесь по маленькой комнатке, и ты видишь ее такой, как когда-то — золотые локоны, розовое кружево, но ярче всего — блеск ее глаз, сияние ее улыбки, и ты точно знаешь, что никогда, никогда еще никого так не любил и не будешь любить.

Потом музыка заканчивается, но вы все стоите, обнявшись, и секунды, словно снежинки, вьются вокруг вас, сталкиваясь с мелодичным звоном. И тогда ты целуешь ее, и она тебе отвечает.

* * *

— А дальше? Деда, ну чего ты замолчал?

— Да, что было дальше?

— А дальше… Они жили долго и счастливо.

— И победили всех врагов?

— Да, малыш.

— Как в сказке? И умерли в один день? Деда… Дед, ты чего?

— Всё, малыши. Всё, пора спать. Ну-ка, быстро по кроваткам. Доброй ночи, маленькие, спите.

Старик поправляет одеяльца, целует детские лбы и выключает свет. Долго стоит у окна, потирая левую сторону груди. Нет, нельзя поддаваться слабости, нельзя болеть. У него есть дело, ведь кто-то должен заботиться о детях. И кто-то должен помнить.

* * *

Нет, они не умерли в один день.

Летчик погиб весной. Они возвращались вместе с опасного задания — они все теперь делали вместе — и напоролись на патруль. Он сделал единственное, что мог — увел солдат за собой, отстреливаясь, давая ей время укрыться. Он умер, прошитый автоматной очередью, так и не успев узнать, что у него будет дочь.

Циркачка погибла через год. Точнее, тогда ее арестовали — глупо, нелепо, безо всяких оснований, ведь она просто вышла из дома в магазин. Но дела на фронте у захватчиков шли все хуже, и они хватали всех без разбора. Позже, когда город освободили, ее имя было найдено в списках расстрелянных врагами перед самым уходом. Тела ее так и не нашли.

* * *

Старик подходит к стене и тяжело опирается на нее. Долго смотрит на рисунок в тонкой рамке. Света в комнате едва хватает, чтобы различить контуры, но ему и не нужен свет, он и так помнит. Серая бумага, бледные краски. Хрупкая девушка в розовом платье с блестками, на плечи ей накинут дурацкий пиджак с цветными заплатками, а за плечом — старый клоун с раскрашенным лицом и грустными глазами. В углу той же рамки вставлена маленькая фотография, потертая и попорченная водой, с нее смотрит прямо и открыто молодой человек в летной куртке.

Дети тихо спят в своих кроватках. За окном покачивается усыпанный блестками шатер неба. Вот и вся история.

Вот и вся…

Железное сердце

Жили-были король с королевой и не было у них детей. Долго не было, они почти потеряли надежду, когда вдруг случилась в их доме радость — долгожданный ребенок. Все радовались, все праздновали. Одна беда: девочка родилась слабенькой, плач ее был еле слышным, кожа бледной, а губы почти синими.

Встревоженные родители призвали лучших врачей и колдунов, магистров и мэтров, академиков и профессоров. Три дня этот консилиум изучал крошку-принцессу, а потом сообщил невеселый диагноз.

- У принцессы слишком чувствительное сердце, - проскрипел самый старый и мудрый доктор. - Она так сильно чувствует каждую эмоцию, каждое малейшее расстройство, что ее сердце от горя увеличивается в три раза и рискует совсем разорваться.

Магистры и мэтры печально покивали, соглашаясь. Старый маг добавил:

- Единственное, что можно сделать — это оградить принцессу от малейших поводов для расстройства. Так она сможет выжить.

Королева заплакала, а король глубоко вздохнул. Они оба были людьми начитанными и прекрасно знали, чем обычно заканчиваются такие советы. Сколько не запирай дочь в высокой башне, все равно найдется принц или бродяга, который найдет ее и уведет в широкий мир, полный огорчений. Сколько не прячь от принцессы острые вещи или острые чувства — обязательно отыщется где-то всеми забытая прялка или грустная история.

- Нет, так не пойдет! - решительно заявил король. Он поблагодарил мэтров с магистрами и отпустил их по домам. А потом приказал собрать всех самых дерзких, самых спорных, самых возмутительно-непослушных ниспровергателей научных авторитетов и попросил их придумать, как спасти принцессу.

И что удивительно — они это сделали.

Юный хирург сам провел операцию на младенце. Он раскрыл крошечную грудную клетку и обнажил сердце. Храбрый ученик кузнеца сковал из заговоренного железа прочную клетку и окружил ею сердце принцессы, чтобы прутья не давали сердцу слишком сильно увеличиваться. А многообещающая выпускница магической академии заколдовала эту клетку так, чтобы та росла вместе с принцессой, всегда оставаясь нужного размера — не сдавливая сердце, но и не позволяя ему опасно переполниться. Хирург зашил рану на груди ребенка, а колдунья исцелила оставшийся шрам.

Все замерли, наблюдая, как розовеют щеки принцессы, как как ясно смотрят ее глазки и как решительно и сильно она кричит, требуя приложить себя к груди матери.

Благодарный король щедро наградил всех участников смелой операции и отпустил их по домам. Он не просил их держать случившееся в тайне, он знал, что во дворце тайн не бывает и они всегда выбираются наружу. Вот так и пошло, что сначала столица, а потом и вся страна узнали, что у крошечной принцессы железное сердце (да, слухи имеют привычку изменяться по пути, и тут тоже ничего не поделаешь).

Шли годы, принцесса росла здоровой и счастливой. Все в замке очень любили ее, и она тоже любила всех. А ведь когда любишь, всегда хочешь помочь, поддержать, оградить любимых людей от проблем и невзгод. Вот и принцесса всем была готова помогать.

Однажды принцесса увидела, как плачет девушка-птичница.

- Почему ты плачешь? - спросила она.

- Мне нужно выбрать, каких уток убить, чтобы их приготовили к королевскому обеду, - пояснила девушка. - А как я могу выбрать, если я растила их с того момента, как они вылупились из яиц?

- Хочешь, я сама их выберу? - предложила принцесса.

- Что вы, ваше высочество, разве подходящее это дело для принцессы? - воскликнула девушка.

- Конечно подходящее, - кивнула принцесса. - Ведь тебе больно выбирать жертв, а мое сердце укреплено железом, мне будет легче это сделать.

И птичница, которая, как и все, слышала про железное сердце принцессы, согласилась.

С тех пор задача отбора птиц и животных, которые попадали на королевский стол, лежала на принцессе.

Шло время. Однажды принцесса увидела, как ее матушка королева сидит в своем любимом кресле и тяжело вздыхает, и на глазах ее стоят слезы.

- Матушка, что так расстроило тебя, почему ты плачешь? - спросила принцесса.

- Ах, милая, мне нужно сказать одной из моих служанок, что она слишком стара и не справляется со своей работой, что ей пришла пора покинуть замок. Я приготовила для нее хороший дорогой подарок, но знаю, что она все равно расстроится, и это нелегко. Увы, таковы обязанности королевы.

- Матушка, давай, это сделаю я, - предложила принцесса.

- Что ты, милая, разве это подходящее дело для юной девушки?

- Конечно подходящее. Я ведь тоже когда-нибудь стану королевой, мне нужно готовиться к этой роли, - резонно заметила принцесса. - К тому же мое сердце укреплено железом, мне будет легче это сделать.

И королева не могла не согласиться. С того дня принцесса взяла на себя управление королевской прислугой, она сама решала, кого нанимать, а кого увольнять, и всегда брала на себя труд лично сообщать о своем решении тем, кого оно касалось, потому что никого не хотела этим отягощать.

Прошло еще время. Однажды принцесса заметила, как ее отец долго сидит над какими-то бумагами, вздыхает, задумчиво трет лоб и иногда тревожно смотрит в пустоту. Вид у него был очень несчастный, и принцесса поспешила обнять короля и спросить, что его так расстроило.

- Я подписываю приговоры Верховного королевского суда, - пояснил король. - Это всегда нелегкое дело, большая ответственность и большая печаль. Особенно когда приговор суров. Увы, справедливость — дело нелегкое.

- Хочешь, их буду подписывать я? - предложила принцесса.

- Не подходящее это дело для юной девушки! - возразил король.

- Но ведь я когда-нибудь тоже буду править, и от моих решений тоже будут зависеть человеческие жизни, - заметила принцесса. - К тому же мое сердце укреплено железом, и мне будет легче это сделать.

Король не хотел соглашаться, но он очень не любил эту свою обязанность. А принцесса так хорошо справлялась с остальными делами. Вот так и получилось, что на принцессу легла обязанность подписывать приговоры Верховного королевского суда, осуждать на смерть и даровать жизнь.

Прошло еще время. Одну за другой принцесса брала на себя тяжелые, грустные и неприятные обязанности. Постепенно все в замке привыкли к тому, что если что-то случилось и требуется принять нелегкое решение, среагировать на печальное происшествие или решить тяжелую проблему, нужно звать принцессу. Этому перестали удивляться, ведь все знали про железное сердце принцессы, которое позволяло ей не бояться горя и тревог. И даже король с королевой, которые помнили правду и знали, что сердце у их дочери живое и настоящее, хоть и укрепленное железом и магией, привыкли поручать ей неприятные дела и уже не представляли, как можно обойтись без нее.

Принцесса не возражала. В конце концов, она ведь сама предлагала всем свою помощь. И ей нравилось помогать, нравилось чувствовать себя полезной и даже незаменимой. Постепенно она и сама поверила, что без нее все эти нелегкие и невеселые дела некому будет сделать, что никто не справится со всеми обязанностями, которые она взяла на себя. Принцесса привыкла заботиться обо всех и все делать сама, и ее это ничуть не расстраивало. Конечно, она порой уставала, иногда ей казалось, что у нее не хватит сил, но тогда она напоминала себе, что ее сердце укреплено железом, оно сильнее, чем у обычных людей, и значит она сможет справиться со всем.

А когда усталость становилась слишком сильной — принцесса уходила гулять в огромном королевском саду. Она смотрела, как вьются и жужжат пчелы над сладко пахнущими цветами. Как роняет лепестки отцветшая вишня. Как розовеют яблоки среди сочной листвы. Как желтеют и скользят в потоках ветра листья берез. Как лопаются колючие шкурки каштанов, выпуская на волю блестящие боками плоды. Как упрямо зеленеют под снегом лапы елей. Как сменяют друг друга сезоны, без сожалений об ушедшем, без страха перед грядущим.

А еще принцессе нравилось наблюдать за работой старого садовника. Она смотрела, как с одинаковой любовью он укрывает на зиму розовые кусты и огородные грядки, как заботливо поддерживает тепло и влажность в оранжерее с орхидеями, как решительной рукой обрезает лишние ветви и прореживает рассаду, чтобы оставшиеся побеги могли свободней расти и развиваться. Принцесса однажды по привычке попробовала предложить ему свою помощь, но садовник только отмахнулся загорелой морщинистой рукой и ласково улыбнулся.

- Что вы, ваше высочество! Да разве ж мне тяжело? Это моя любимая работа. Всяк своим делом заниматься должен.

Принцесса больше не предлагала садовнику сделать за него его работу, но ей все еще нравилось за ним наблюдать. Она привыкла к согбенной фигуре старика, к его неторопливым шагам и ласковой улыбке.

Поэтому, разумеется, принцесса очень удивилась, увидев однажды совершенно незнакомого человека, обрезающего кусты сирени у западного крыла дворца. Настолько удивилась, что подошла и потребовала объяснить, кто он таков и где старый садовник. И конечно принцессе даже в голову не пришло звать стражу прежде, чем подойти к незнакомцу. Зачем волновать стражников, она и сама сумеет со всем справиться.

Незнакомец же спрыгнул с небольшой лестницы, на которую он забрался, чтобы дотянуться до верхних веток, и протянул принцессе тонкую веточку сирени.

- Я новый садовник. Прежний уже слишком стар, ему тяжело работать, вот меня и наняли.

- Но я не помню, чтобы отправляла его в отставку.

- Потому что он ушел сам, когда почувствовал, что пришло его время, ваше высочество, - пояснил новый садовник.

- Ты знаешь, кто я? - удивилась принцесса. - Ты меня видел раньше?

- Все в стране знают принцессу.

- По портретам. Я очень уважаю придворного художника, но у него ужасная привычка приукрашивать действительность.

Садовник улыбнулся.

- Он не так уж сильно и приукрасил. К тому же я видел вас на балу в магистрате. Моя тетушка была приглашена туда, - уточнил он, заметив удивленный взгляд.

Принцесса кивнула и продолжила прогулку. В конце концов, у нее было не так много времени, через час соберется Королевский совет, и от нее там будут ждать решений.

С тех пор каждый раз, когда принцесса гуляла в Королевском саду, новый садовник заговаривал с ней и дарил цветок, или горсть ягод, или букет листьев. Однажды она спросила его, почему он дарит ей подарки, ведь обычно бывает наоборот — принцесса награждает подарками подданных. Однако садовник возразил, что это все растет здесь же, в Королевском саду, а значит и так принадлежит семье принцессы.

- А значит, оно не может быть подарком, - заключил он. - Я просто… просто помогаю вам радоваться тому, что у вас есть, ваше высочество.

И принцесса вынуждена была признать, что в его словах есть логика.

Обычно, когда принцесса встречала садовника в саду, он занимался своими садовничьими делами — поливал, подстригал, пропалывал или окапывал. Но однажды она застала его за необычным занятием: садовник заглядывал в окна дворца, словно пытался разглядеть, что происходит в большом бальном зале.

- Что ты делаешь? - спросила принцесса.

Садовник испуганно обернулся, даже чуть подпрыгнул от неожиданности. Увидев принцессу, он немедленно расслабился и честно ответил:

- Разглядываю гостей. Я любопытен. Обычно это помогает мне лучше выполнять мою работу, но сегодня, увы… - И он беспомощно пожал плечами, чуть улыбнувшись. - Простите меня.

- Любопытство — вовсе не грех, - согласилась принцесса. - Тут нечего прощать, ты никому не причинил вреда.

- Однако сейчас мое любопытство все же грозит навлечь на меня гнев вашего высочества, - виновато опустил голову садовник.

- Каким же образом?

- Оно подталкивает меня спросить, что вы делаете в саду во время королевского приема в честь иностранных гостей. И не просто гостей, а… - садовник замялся, словно не знал, стоит ли продолжать.

- Можешь говорить прямо, - кивнула ему принцесса. - Это вовсе не секрет, что прием устроен в честь очередного сватающегося принца. Именно потому я и сбежала сюда.

- Сбежали? Неужели вам не интересно узнать побольше о потенциальном женихе?

Принцесса устало опустилась на каменную скамью, прячущуюся под ветвями плакучей ивы.

- Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы узнать, что принц знаменит своей любовью к женскому полу. А ему понадобилось столь же мало времени, чтобы попытаться пристать к одной из служанок. И рассказать, что он собирается продолжать подобное поведение и после свадьбы, ведь жена с железным сердцем не обидится, не будет ревновать и не потребует верности.

- Я не знал, что принцы бывают настолько неумными, - пробормотал садовник.

- О, поверь, они бывают удивительно глупыми. И откровенными, когда думают, что нашли сочувственное ухо. Чего я только не слышала от так называемых женихов… Что ради престола можно вытерпеть бесчувственную жену. Что после свадьбы они избавят королевство от жестокого монстра и благодарные подданные превознесут их подвиг. Что это облегчение, когда не надо изображать страсть, ведь если я на нее не способна — я не буду ждать ее от будущего мужа.

- Неужели они были настолько глупы, чтобы сказать это вам в лицо?

- Нет, конечно, - принцесса наконец смогла улыбнуться. - Они рассказывали это простой служанке, которая умеет задавать нужные вопросы и еще лучше умеет слушать. Все эти приукрашенные официальные портреты, от них все же есть польза.

- О! - садовник тихо рассмеялся. - Хотел бы я видеть лица этих дураков, когда они впоследствии видели эту служанку в костюме принцессы.

- Да, их лица бывают поистине достойны кисти того самого придворного живописца.

- Значит, и вот этот? - садовник протянул руку к окну, за которым медленно двигались пары.

- Вскоре будет иметь удовольствие танцевать со служанкой, к которой так настойчиво пытался залезть под юбку.

Садовник нахмурился, словно ему очень не нравилась эта мысль, но ничего не сказал. Помолчав, он покачал головой.

- И все же я не понимаю, как могут принцы, люди образованные и просвещенные, верить в чепуху про бесчувственное железное сердце? Как бы ни было укреплено ваше сердце, ваше величество, всем ведь понятно, что там, внутри своей клетки, оно не менее живое, чем наши, и так же, как наши, умеет чувствовать.

- Увы, далеко не все знают, в чем именно состояла операция, спасшая мне жизнь. Многие действительно верят, что мое сердце полностью заменили. На самом деле, я удивлена тому, как много об этом знаешь ты. Откуда?

Садовник смутился.

- Моя тетушка, о которой я вам говорил, ваше высочество, она колдунья. Та самая колдунья. За это время она стала весьма знаменитой и востребованной, потому и на бал в магистрате ее пригласили, а она взяла с собой любимого племянника.

- Ах вот оно что…. Что ж, ты прав, мое сердце умеет чувствовать то же, что все остальные. Любовь, грусть, радость, отвращение, сожаление, боль.

- Боль? - вскинул голову садовник.

Принцесса поджала губы, но говорить, не сдерживая себя, оказалось так непривычно и так приятно, что она не стала останавливаться и сказала то, о чем не знал больше никто.

- Боль. Каждый раз, когда я испытываю радость или горе, каждый раз мое сердце пытается вырасти в моей груди и упирается в прутья железной клетки, и я чувствую это. Эта клетка спасает мою жизнь, но делая это, она причиняет мне боль.

Принцесса подняла голову и увидела, что садовник смотрит на нее, но не с сомнением или жалостью, а с пониманием.

- Поэтому вы так любите быть одна в саду?

- Поэтому.

Они замолчали. Наконец садовник выдохнул:

- Я думаю, этот идиот, там, в бальном зале, не заслуживает и секунды ваших страданий.

Принцесса улыбнулась. Подумала и улыбнулась еще шире.

- Ты прав. Поэтому я сейчас вернусь в зал, приглашу принца на танец, с удовольствием полюбуюсь на его красное от стыда лицо и не буду ни секунды грустить из-за всего случившегося.

- Отличная идея, - согласился садовник и протянул принцессе розу, сорванную с одного из кустов, вьющихся вокруг дворцовых окон.

Принцесса поблагодарила его, приколола розу к корсажу платья, там, где она могла иногда к ней прикасаться, и отправилась обратно в зал. На губах ее играла улыбка, а сердце ровно билось в своем железном хранилище.

Принцесса и садовник больше никогда не возвращались к этому разговору. Да в этом и не было необходимости — каждый раз, когда принцесса выбиралась погулять в Королевском саду, что случалось все чаще, у них находились десятки других тем для беседы. И лишь одно омрачало эти встречи. Очень уж часто они заканчивались тем, что запыхавшиеся служанки или суровые посыльные звали принцессу обратно в замок: на заседание Королевского совета, на совещание с управляющим прислугой, рассудить спор между двумя придворными, решить, какие блюда подавать к обеду, какую из посудомоек повысить в кухарки и что делать с захромавшей лошадью.

- Ваше высочество, - не выдержал однажды садовник. - Разве нет у вас огромного штата подчиненных и управляющих, чтобы решать эти вопросы? Разве входит в обязанности наследницы престола управление делами кухни и конюшни?

- Это вовсе не обязанность, - пояснила принцесса. - Я сама захотела решать эти вопросы. Чтобы помочь матушке и управляющим,быть полезной им. Мне ведь не сложно, а они без меня…

- Вы думаете, они не могут справиться со своими обязанностями?

- Могут, конечно, могут! Просто им бывает сложно, а я могу облегчить им жизнь, так почему не сделать это? Простите, мне пора идти.

И принцесса ушла следом за посыльным, даже не задумавшись о том, почему извиняется перед простым садовником. Сам же садовник надолго задумался. И в следующий раз, когда принцесса нашла его в саду, он решительно взял ее за руку и повел за собой.

Принцесса ничуть не испугалась, но поинтересовалась:

- Куда мы идем?

- Позвольте показать вам кое-что, ваше высочество.

- Ах, теперь вы спрашиваете моего разрешения, - рассмеялась принцесса.

Смущенный садовник немедленно выпустил ее руку, но принцесса лишь рассмеялась еще громче и сама подхватила его под локоть:

- Ну, показывайте!

Садовник привел принцессу с стеклянному зданию, которое, она знала, было оранжереей, хранящей самые редкие, самые нежные и теплолюбивые виды цветов со всего света. Она удивилась, но не подала виду. А садовник меж тем провел ее среди огромных зеленых листьев, с которых капала влага, среди экзотических благоухающих цветов, прямо в тот угол оранжереи, где росли орхидеи. Но не они интересовали ее спутника. Садовник отвел рукой ветку, покрытую белыми бутонами, и с заговорщицким видом поманил принцессу ближе. Она наклонилась вместе с ним и обнаружила, наконец, что он показывает ей. Посреди орхидей, лишайников и лиан из земли выглядывал удивительно знакомый желтый цветок на трубчатой ножке.

- Не может быть!

- Может, ваше высочество.

- Как же он оказался тут?

- Совершенно случайно, поверьте. Очевидно, корень этого одуванчика занесли сюда вместе с почвой. А вы ведь знаете, что нет цветка настойчивей. Если хоть одно семечко, хоть кусочек корня куда-то попадет — больше от него не избавиться, захватит весь сад, прорастет среди любых цветов, сквозь камни пробьется.

- Я слышала что-то такое, - улыбнулась принцесса. Ей нравился упрямый цветок.

- Когда мой предшественник обнаружил этого дикаря здесь, он не стал его выбрасывать, а позволил расти вместе с орхидеями и прочими цветами. Здесь ему не нужно было бороться за жизнь, здесь ему всегда хватало влаги и тепла. Но знаете, что мы заметили со временем?

- Что же?

- Чем легче условия жизни у этого одуванчика, чем больше забот мы берем на себя, чем больше проблем вокруг него устраняем — тем нежнее он становится. В прошлом году он чуть не погиб от того, что маленькая гусеница покусилась всего на один его лист. Одуванчик, испугавшийся гусеницы, вы можете представить? Но самое печальное не это. Он теперь всегда остается желтым. За несколько лет никто не видел здесь белой пушистой головки. Этот одуванчик настолько разнежился, что его семена не вызревают. Он больше не способен позаботиться самостоятельно ни о себе, ни о своих потомках. Вы понимаете, о чем я, ваше высочество?

Принцесса встревоженно нахмурилась.

- Кажется, я понимаю. Но ведь это значит, что я права, и мои родные действительно больше не справятся без меня. Может я и напрасно приучила их к тому, что все решаю сама, но теперь они уже не умеют иначе. Теперь они действительно не выживут без помощи, как этот одуванчик.

- Но разве так обязательно, чтобы этой помощью были именно вы, ваше высочество? Знаете, даже в этой оранжерее помимо меня работают несколько человек.

Принцесса вздохнула и устало опустилась в плетеное кресло, пристроившееся в тени раскидистого тропического дерева. Какое-то время она молчала, потом подняла на садовника печальный взгляд.

- Что же мне делать? Я… я правда не знаю, как вести себя по-другому.

- Позвольте мне помочь вам, ваше высочество? - садовник опустился на колени рядом с креслом и взял в руки ладонь принцессы. Она внимательно посмотрела на него. Вот человек, который знает, как заботиться обо всем живом, обеспечивая все потребности, ограничивая, где нужно, защищая, когда надо, и при этом позволяя расти самостоятельно. У кого же еще ей учиться, как не у садовника? «Может быть, он сможет позаботиться и обо мне», - мелькнула у принцессы осторожная мысль, но она немедленно прогнала ее. Она ведь была сильной, ее сердце было укреплено железом, конечно она прекрасно могла позаботиться о себе сама.

Сердце ее при этом больно стукнулось о железную решетку. И принцесса сама не заметила, как кивнула, сама не зная толком, на что соглашается.

- С чего же мне начать? - удивилась она вслух.

У садовника, как ни странно, нашелся ответ и на этот вопрос.

- Смотрите, ваше высочество, - сказал он, указывая рукой куда-то в сторону и вверх. Принцесса проследила взглядом за его сильными пальцами и увидела распахнутые створки больших окон в стеклянной стене. - В этой оранжерее всегда поддерживаются оптимальные условия для растущих здесь цветов. Но даже ее иногда нужно проветривать, чтобы впустить воздух. Маленькое, но очень важное действие.

Принцесса задумалась — и кивнула.

На следующее утро за завтраком принцесса удивила родителей заявлением, что отправляется на прогулу по лесу за пределами столицы. И что вернется только к вечеру.

- Но… как же мы без тебя? - удивилась королева. - А если что-то случится?

- Я думаю, что даже если что-то случится, вы обязательно со всем справитесь. У вас ведь столько помощников! Ну а если нет — я все сделаю, когда вернусь. До свидания, матушка. До свидания, отец.

Принцесса поцеловала в щеки растерянных родителей и вприпрыжку пустилась в сторону конюшни, где уже ждал ее садовник с двумя оседланными лошадьми. Ворота дворца сомкнулись за их спинами, впереди расстилалась дорога. Пусть поездка в ближний лес и не могла считаться таким уж приключением, в груди принцессы что-то сдавило. Но без боли, как бывало, когда стены железной решетки врезались в ее сердце. Это больше было похоже на огромный воздушный шар, который наполнил ее грудь теплом, а тело непривычной легкостью. Принцесса бросила хитрый взгляд на ехавшего рядом садовника, пришпорила свою лошадь и радостно закричала:

- Вперед! Догоняй!

- Вперед! - подхватил ее спутник, и глаза его горели смехом и чем-то еще, чего принцесса никогда раньше не видела, но что ей очень и очень понравилось.

Они скакали по пустой дороге, и впереди у них был целый огромный мир и целый долгий летний день, когда от них не зависел никто, кроме них самих.

Дракон, который не умел летать

Давным давно в одном далеком северном королевстве стоял маленький городок Улькерн. Рядом с ним раскинулся густой лес, в центре этого леса возвышалась гора, в горе была пещера, а в пещере жил дракон по имени Вилли.

На самом деле его, разумеется, звали не так, он же все-таки был драконом. Но дело в том, что драконьи имена очень трудно записывать человеческими буквами, а уж произносить и вовсе невозможно, если вы не умеете одновременно с речью перекатывать в горле огненный шар. Так что я буду звать дракона Вилли. К тому же он и сам предпочитал это имя, потому что так звали его человеческую ипостась.

Вы, конечно, знаете, что все драконы умеют превращаться в людей. Ходят слухи, что эта способность исчезает у них с возрастом, только это чепуха. Да, годам к полутораста драконы начинают превращаться реже, считая это поведение несолидным и недостойным взрослого дракона. Но, прожив еще несколько веков и поняв, что им совершенно наплевать, солидно или нет их поведение, снова начинают с удовольствием превращаться и крутиться среди людей. Если вы когда-нибудь были знакомы с человеком, который очень любил тепло, мог необъяснимо исчезнуть на пару лет, а потом появиться как ни в чем ни бывало, и к тому же был увлеченным коллекционером, есть большая вероятность, что ваш знакомый был на самом деле драконом.

Вилли был драконом молодым, ему совсем недавно исполнился первый век. Но свою человеческую ипостась он предпочитал драконьему облику вовсе не поэтому. Дело в том, что у Вилли была одна особенность, которая отличала его от других драконов и заставляла держаться поближе к людям. Заключалась она в том, что Вилли… ну… он не умел летать.

Нет, с его крыльями все было в порядке. Большие, кожистые, изумрудно-зеленого цвета, перламутрово переливающегося на солнце, они были абсолютно здоровыми и сильными. Но крылья это только одна часть полета, сами по себе они используются разве что для маневрирования в воздухе. А чтобы поднять дракона в этот воздух и удерживать там сколь угодно долго, нужна магия.

Вот с магией-то у Вилли и была проблема. Прямо скажем, магией он почти не владел, если не считать способности превращаться да маскировать от чужого глаза все, что пожелает. По человеческим меркам и это уже очень много, знавала я волшебников, которые только и умели, что создавать иллюзии, и тем зарабатывали всю жизнь, прибившись к какому-нибудь двору. Но для дракона это умение все равно что для нас с вами способность прыгать на одной ножке — забавно, но бесполезно, и способностей почти не требует.

Итак, Вилли предпочитал проводить время среди людей, потому что они не знали о его особенности, а значит не могли жалеть или презирать его. Люди просто считали Вилли странным, немного эксцентричным, но в принципе безобидным и даже любопытным. Он держал небольшой антикварный магазинчик на углу Медной и Бумажной улиц в Улькерне, и одинаково охотно скупал у горожан и проезжих прабабушкины сервизы, резные маски с дальних островов, карты неизвестных стран и просто непонятные предметы, безделушки и сувениры. Продавал он их с гораздо меньше охотой, зато мог внезапно отдать какому-нибудь бродяге ценный амулет в обмен на причудливую историю и обещание вернуть потом, когда предмет станет ему ненужным. Он быстро стал известен среди местных жителей как самый безнадежный торговец, который непонятно, как только не разорился до сих пор. Никому ведь не приходило в голову, что чудак Вилли относится к содержимому своего магазина так, как и положено дракону относиться к сокровищу. Драконы не любят расставаться с тем, что им принадлежит, это правда, но они чувствуют нити судьбы и знают, когда нужно отпустить сокровище, которое еще не выполнило свое предназначение. И что характерно — одолженное драконом в свое время обязательно возвращается к нему, так или иначе.

Был обыкновенный весенний день. Из тех дней ранней весной, когда снег еще лежит на крышах и в тени, но на солнце мостовые уже подсохли, когда сосульки на прощание сверкают особенно ярко, и в воздухе пахнет не травой, но ожиданием травы. Вилли за сегодня успел купить статуэтку танцовщицы с отбитым носком одной изящной ножки, старую книгу без обложки, макет королевского замка, сделанный из ракушек, и моток веревки, про которую ему пообещали, что именно ею когда-то знаменитая колдунья Жильерена поймала легендарного радужного единорога. Учитывая, что колдунья, как считалось, жила четыре века назад, а веревка выглядела почти новой, это было маловероятно, но Вилли все равно ее взял, отдав принесшему ее парню с бегающими глазами четыре серебряных монеты. Тидик, приятель Вилли, который как обычно вертелся после обеда в антикварном магазинчике, только глубоко вздохнул.

- Точно тебе говорю, дружище, твои доброта с доверчивостью до добра не доведут. Ну вот зачем ты этому проходимцу деньги дал?

- Потому что он выглядел голодным, - спокойно пояснил Вилли, привыкший к упрекам приятеля.

- Ну конечно. И что ты теперь будешь делать с этой веревкой? Неужто на продажу выставишь? Так ведь кроме тебя никто в эту историю про Жильерену не поверит!

- Может и выставлю. А может быть мешки ею свяжу. Раз пришла она сюда, значит пригодится.

Тидик, тоже привыкший к обычной отговорке торговца, так же привычно закатил глаза.

Когда за окнами стемнело, и Вилли уже готовился закрывать магазин, медный колокольчик над дверью сообщил, что пришла та, кого он ждал. Марена всегда появлялась перед самым закрытием. Входила серой тенью, чуть переваливаясь, протискивалась между шкафами, то и дело что-то задевая или роняя. Иногда она замирала то перед одной, то перед другой полкой, по-птичьи склонив голову набок и разглядывая расставленные там безделушки. Ее дырявые деревянные башмаки оставляли грязные следы на каменном полу, но Вилли никогда не упрекал девушку в этом.

- Здравствуй, Марена, - улыбнулся дракон, когда посетительница добралась наконец до главного прилавка. Тидик лишь одарил ее недовольным взглядом, но промолчал, наученный горьким опытом. - Как прошел твой день?

Девушка снова наклонила голову набок, разглядывая хозяина магазина с таким же пристальным вниманием, как и его товар. После затянувшейся паузы она решительно кивнула:

- Мой день прошел стороной. Тучи совсем перестали слушаться. Говорят глупости, кидаются дождем. Злые!

Тидик фыркнул, но Вилли бросил на него недобрый взгляд, и человек отвернулся. Он, как и большинство жителей Улькерна, считал Марену жалкой сумасшедшей бродяжкой. Добрые горожане жалели девушку, подавали ей еду и иногда делились теплой одеждой, но в целом считали, что присутствие в городе подобных лиц ничуть его не украшает. Вилли считал их всех глупыми слепцами. С другой стороны, они ведь не имели драконьего зрения, не могли заглянуть внутрь и удивиться тому, насколько яркая суть прячется под грустной серой оболочкой.

- Тучи просто не хотят уходить. Но они знают, что их время пришло. Не грусти, Марена, у меня есть для тебя подарок.

- Подарок? - девушка выпрямилась, в глазах ее мелькнула живая искра.

- Вот, - Вилли поставил на прилавок принесенную сегодня фигурку танцовщицы.

Марена осторожно взяла ее обеими руками, бережно прижала к груди. Глаза ее на миг закрылись, потом она снова посмотрела на дракона, грустно улыбнулась: «Ты добрый», и тихо заковыляла к двери.

Тидик покачал головой.

- Ты не добрый, ты странный. Если тебе уж так жаль сумасшедшую, лучше бы ты дал ей еды, а не дурацкую игрушку.

- У нее есть еда, - отмахнулся Вилли, - люди всегда дают ей еду. А вот найти правильную игрушку могу только я.

Вилли наконец-то закончил запирать лавку и отказался от приглашения Тидика навестить таверну. Вместо этого он поднялся в маленькую комнатку над магазином, одним плевком зажег огонь в очаге и на кончике фитиля свечи, устроился в кресле и раскрыл на коленях приобретенную сегодня книгу — ту самую, без обложки и с неровными, словно опаленными краями страниц. Он читал ее очень внимательно, иногда поднимаясь и вытаскивая из шкафа другие книги и сверяясь с ними. Только под самое утро он захлопнул толстый том и, довольно щурясь, уставился в окно на медленно выплывающее из-за крыш солнце.

Зашедший как всегда после обеда Тидик обнаружил, что Вилли бродит по магазину, иногда переставляет что-то на полках, иногда снимает и относит к прилавку. Там уже красовались пыльный венок из засушенных экзотических цветов, мятая миска из какого-то рыжего металла, старое огниво и невесть как попавшая в магазин коллекция бабочек, пришпиленных булавками к толстому листу.

- Наконец решил избавиться от хлама? - обрадовался Тидик. - Давно говорил тебе, хватит принимать все, что тебе несут, оставь место и деньги для настоящего товара. Ну кому придет в голову купить вот это уродство?

Тидик потряс в воздухе облезлым чучелом толстой белки. Вилли бросил на нее быстрый взгляд, тут же оживился и кивнул.

- Вот она где! Давай ее сюда.

Куча на прилавке пополнилась еще парой вещей, а потом Вилли принялся складывать их все в мешок. Тидик, всегда готовый помочь, сказал, что может отнести его на свалку прямо сейчас, но Вилли покачал головой, загадочно сообщив, что не хватает одной вещи. Тидик снова пожал плечами.

Вечером в магазинчик опять заглянула Марена, но Вилли с сожалением сказал девушке, что у него нет ничего нового. Ее это ничуть не смутило и не расстроило, она все так же грустно улыбнулась и поблагодарила хозяина лавки.

Последующие дни ничем не отличались от предыдущих — Вилли так же открывал лавку с утра, так же охотно принимал все, что ему приносили, и так же ворчал, когда у него пытались что-то купить. Мешок с мусором, как заметил Тидик, так и лежал под столом, и Марена так же заходила по вечерам, обходила полки, что-нибудь задевала или роняла, говорила пару непонятных фраз и уходила иногда с подарком, а иногда с пустыми руками.

- Ты всегда даришь ей что-то, связанное с танцами! - сообразил однажды Тидик. - Статуэтки, куклы, кастаньеты, бальные туфельки. Почему?

- Потому что мне кажется, что ей нравится танцевать, - спокойно пояснил Вилли.

- С чего ты взял? Бедняжка еле ноги переставляет, и всегда такая неловкая. Представляю что бы было, пустись она в пляс. Хотел бы я на это посмотреть.

Тидик хохотнул, но Вилли кивнул совершенно серьезно.

- Да, я тоже хотел бы это увидеть.

Весна постепенно подходила все ближе, и наступил день, когда от снега в городе не осталось и следа, а на углу Рыночной площади появилась первая цветочница, предлагающая прохожим хрупкие тоненькие букеты подснежников. Небо приобрело тот особенный, глубокий синий цвет, какой бывает у него только весной. Вилли весь день заставлял себя отворачиваться от окна и не смотреть на это небо, потому что оно будило в нем невозможное желание полета. Может быть поэтому он был чуть более ворчлив, чем обычно, и совсем забыл о сегодняшнем подарке для Марены. Вспомнил он о нем, только когда девушка уже отвернулась и взялась за ручку двери. Он даже подумал, а не отложить ли это на завтра. Ну что, в самом деле, изменится, если бедняжка получит очередную бесполезную игрушку на день позже? Но с другой стороны, Марена была не виновата в его дурном настроении. Поэтому Вилли заставил себя окликнуть девушку, может быть чуть резче, чем стоило. А когда она испуганно обернулась, зацепив подолом и чуть не уронив кривоватую вазу с полки возле двери, он сунул руку под прилавок, достал и без лишних слов протянул ей маленькую шкатулку с трещиной, пересекающей деревянную крышку.

- Это мне? - удивилась Марена.

- Это музыкальная шкатулка, - пояснил дракон. - Ее нужно открыть и завести, вот тут, видишь?

Девушка осторожно взяла в руки протянутый ей подарок, послушно повернула торчащий сбоку ключик и, поколебавшись, медленно, словно чего-то опасаясь, приоткрыла крышку. Глаза ее широко распахнулись, губы приоткрылись. Вилли наклонился поближе, хотя он и так знал, что так удивило девушку.

Под крышкой таилась искусно сделанная восковая фигурка танцовщицы в шелковой юбочке и с уложенной вокруг головы золотистой косой, словно бы сплетенной из настоящих волос. Вилли нахмурился и наклонился еще ближе. Раньше он не вглядывался внимательно, а сейчас понял, что волосы и впрямь были настоящими. А лицо фигурки, хоть и крошечное, имело удивительное сходство с лицом Марены. Музыка продолжала играть, повторяя простенький мотив, куколка продолжала кружить, стоя на одной ноге на своей металлической подставке, Марена продолжала завороженно смотреть на нее. Вот она протянула дрожащий грязный палец и легко коснулась фигурки. Что-то внутри шкатулки громко зазвенело, словно лопнула струна, что-то в воздухе вокруг неуловимо изменилось, и Вилли удивленно выпрямился, почувствовав прикосновение чужой магии. Его взгляд снова упал на девушку — и он громко выдохнул.

Так бывает, когда во время весенней уборки со старой, забытой в углу картины стирают тряпкой накопившийся слой пыли, и яркие краски вдруг заиграют на солнце, оживляя изображение, которого раньше невозможно было даже разглядеть толком. Вместо привычной серой тени, неловко кутающейся в столь же серые лохмотья, перед Вилли стояла, гордо выпрямившись, ослепительная красавица. Красота ее была не в чертах лица, резковатых и необычных, и не в ярких красках: румянец на щеках, розовые губы, синие глаза под густыми бровями — все это казалось слишком ярким для тихого городка посреди северного леса. Но радостная улыбка, веселый прищур и жизнерадостные искры, пляшущие в глазах, и впрямь ослепляли, как первое весеннее солнце, впервые за много недель пробившееся сквозь тучи.

- Ма.. Марена? - выдохнул кто-то рядом, и Вилли только сейчас вспомнил, что Тидик, как обычно, составлял ему сегодня компанию. - Это… как это… что с тобой…

- Проклятие. - Пробормотал дракон. - Это было проклятие, на тебе было проклятие, верно? И ключ был спрятан в шкатулке. Так?

- Так. - Девушка взглянула прямо в глаза Вилли. - И ты помог мне его найти. Спасибо!

- Не за что. Я был рад помочь тебе.

- Есть за что. - Марена решительно кивнула, потянулась руками к шее и сняла висящую на ней цепочку. - Вот, возьми в благодарность.

- Мне достаточно и просто спасибо. Ты не должна мне платить, это был просто подарок.

- И все остальные вещи?

- Тоже были подарками.

- Ты очень хороший человек, Вилли, - улыбнулась Марена. - И очень плохой торговец. Тогда возьми это просто на память, хорошо?

И Вилли ничего не оставалось, кроме как взять протянутую ему подвеску и спрятать в ладони.

Марена повернулась и направилась к выходу, но у самых дверей ее снова остановил окрик, на этот раз опомнившегося Тидика.

- Постой! А как… кто проклял тебя?

- Ведьма, - пожала плечами девушка.

- Но за что?

- Я не помню подробностей, все так смешалось в голове. Но кажется… кажется, ей не нравилось, что я каждый день танцую на площади прямо у нее под окнами.

С этими словами Марена крутанулась на месте, прищелкнув пальцами и взмахнув подолом, даже не подумав задеть при этом многочисленные хрупкие товары на окружающий ее полках. Потом подмигнула вновь онемевшему от удивления Тидику и со смехом выскользнула из лавки.

Пока Тидик качал головой, все еще приходя в себя от потрясения, Вилли разжал ладонь, чтобы посмотреть, что такое оставила ему на память Марена. Это оказался полупрозрачный дымчатый камушек, вставленный в хрупкую оправу и подвешенный на простую металлическую цепочку. Нахмурившись, Вилли поднес камушек к глазам. Посмотрел сквозь него на стоящий на прилавке фонарь — камушек заискрился миллионами крохотных золотистых искр, и Вилли с изумлением понял, что перед ним весьма редкая разновидность кварца, именуемая среди ювелиров «сердцем дракона».

- Даже не знаю, чему я удивляюсь, - пробормотал он.

- Да как же тут не удивиться, когда такие дела творятся? - возразил Тидик. - Вот теперь, приятель, нам точно нужно выпить.

Вилли открыл было рот, чтобы отказаться. Посмотрел на камень в ладони, на мешок под столом. И кивнул:

- Да, друг, ты прав. Давай выпьем с тобой. За чудеса и за удачу.

С этими словами он погасил фонарь, запер дверь лавки и отправился следом за Тидиком прямиком в таверну, где осушил один за другим не меньше трех кувшинов вина, пока болтливый приятель с удовольствием рассказывал всем, желающим слушать, о том, как он сам лично (Тидик всегда довольно вольно обращался с правдой) освободил городскую сумасшедшую от ужасного проклятия.

Когда время перевалило за полночь и восхищенные слушатели Тидиковой истории начали расходиться по домам, Вилли тоже тихо выскользнул из таверны. Уверенными шагами он дошел до лавки, открыл заднюю дверь, взял ждущий под прилавком мешок и поднялся наверх. В своей комнатке он зажег сразу четыре свечи, расставил их по углам стола, подтащил поближе старинную подставку, на которой уже красовалась та самая книга без обложки, открытая на нужной странице.

Вилли мысленно поблагодарил неизвестного ему сородича, страдавшего от той же беды, что и сам Вилли, за то, что тот не побоялся доверить бумаге и свои опыты, и полученный в результате рецепт, раз и навсегда решивший его проблему. Он осторожно водрузил на стол между свечами сосуд из сплава меди и золота и принялся в строго определенном порядке бросать в него листья и семена, крылья и когти, перья и пепел. Словно драгоценность положил на получившуюся горку три чешуйки,оставшихся после его последней линьки, на них уложил вынутый из оправы камень — подарок Марены. Сверился еще раз с книгой, на одном длинном-длинном дыхании проговорил заковыристое заклинание и под конец дохнул в сосуд огнем. Компоненты заклинания занялись пламенем, которое постепенно менялось, пройдя все цвета спектра и под конец став ослепительно белым. Потом пламя погасло, оставив после себя лужицу маслянистой жидкости. Вилли нервно вздохнул, собрал жидкость в маленький пузырек и решительно выбрался из окна на крышу.

Если бы в почтенном городе Улькерне нашелся кто-то, мучимый бессонницей, кто решил бы в третьем часу ночи выглянуть в окно, он мог бы увидеть, как над крышами взметнулась большая тень, пронеслась, чуть не задевая флюгеры, сделала круг около Ратушной башни и принялась по спирали набирать высоту.

Вилли летел, гордо выпрямив шею, вдыхая полной грудью холодный воздух, всем телом ощущая, как ровно и уверенно работают крылья, как кипит и клубится в нем магия, смешанная с драконьим пламенем, как манит и зовет небо, приглашая поиграть с облаками.

Он будет играть и резвиться всю ночь, но перед рассветом, пока добропорядочные жители еще спят, вернется в свою комнатку в человеческом городе, чтобы заварить чаю и выпить его, закусывая вчерашними булочками. Он откроет лавку, как обычно, и как обычно будет не торгуясь принимать безделушки со всего света и отчаянно торговаться, не желая продавать их никому. А когда солнце поднимется высоко над башней, Вилли закроет лавку на обед и направится на Рыночную площадь — смотреть, как порхая над мостовой, изгибаясь и ловко пристукивая башмачками, танцует на удивление толпе счастливая Марена.