Орден трёх степеней

Глава 1 Как Царь Победил То, Что Победить Нельзя

В некотором царстве, в некотором государстве правил царь по имени Тимофей Второй — мужчина не злой, но основательный. И была у него одна заноза в державе: коррупция. Взяточничество, откаты, кумовство — всё это цвело махровым цветом, как лопух под забором.Царь боролся. Сначала — казнями. Повесил трёх самых наглых воевод. Через месяц на их местах сидели шесть новых, ещё наглее, и брали уже в два раза больше — за риск.

Тогда царь учредил Тайную канцелярию по борьбе с мздоимством. Канцелярия обошлась казне в три губернии дохода. Возглавил её боярин, который до того был пойман на взятке — но дал взятку тому, кто его ловил.

Потом царь попробовал гласность. Поставил на площади ящик, куда всякий мог бросить донос. Ящик украли в первую же ночь. Дважды.

Советники разводили руками: «Неистребимо сие зло, государь. Как тараканы».

И вот сидел царь однажды ночью, пил квас и думал. И думал так, что голова вспотела. И вдруг осенило его. Озарение было не от Бога, а от усталости.

— Если победить нельзя, — сказал он себе, — то надо возглавить! А что возглавляют? То, что идёт в казну!

Утром он созвал думцев и огласил указ. Указ был простой и дерзкий:

«Всякая мзда, посул и откат отныне суть законный государственный сбор. Облагается налогом в тридцать процентов от суммы. Утайка карается строже, чем сама мзда когда-либо каралась. Учредить Орден Трёх Степеней за заслуги в деле государственного мздоимства и исправной уплаты с оного в казну».

Первая степень — золотая, с изумрудом. Вторая — серебряная. Третья — бронзовая, для начинающих.

Думцы сначала онемели. Потом первый советник, старый и хитрый, встал и поклонился:

— Мудро, государь. Даже гениально.

И что бы ты думал, читатель?

Первые полгода — благодать. Казна наполнилась так, что царь смог построить флот и подлатать дороги. Чиновники приносили налог вовремя, ибо знали: за утайку — Сибирь, а за честную уплату — орден и повышение. Взяточники стали щеголять друг перед другом честностью в отчётности. Появилась новая профессия: налоговый ревизор по мзде. Это был самый коррумпированный цех в державе, но работал как часы.

Скоро, однако, поползли странности.

Чиновники стали брать взятки не деньгами, а услугами, ибо услуга налогом не облагалась. Кто-то придумал брать вперёд — за обещанную должность. Кто-то начал требовать мзду трижды с одного и того же бедолаги, оправдываясь «инфляцией». А один хитрец основал акционерное общество по коллективному мздоимству — и получил сразу Орден Второй Степени за «высокие показатели отрасли».

Ордена, что важно, стали цениться дороже денег. За золотой орден можно было выторговать место воеводы. За серебряный — откупиться от суда. А бронзовый орден бедняки… стали подделывать. Появились рынки фальшивых орденов — и это породило новый налог: на поддельные ордена.

Государственный аппарат раздулся вдвое: появились Управа Мзды, Палата Откатов, Департамент Посулов и Особое Совещание по Орденскому Этикету. Всё это, разумеется, тоже брало взятки — но теперь законно, с квитанцией.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

Мужик из деревни Гнилые Кочки приехал в столицу судиться с барином за межу. Раньше он бы просто дал взятку писцу. А теперь писец ему сказал:

— Налог с мзды уплати вперёд, тридцать процентов. Иначе бумаги не принимаю.

Мужик почесал затылок, посчитал, заплатил. Получил отказ. Пошёл выше — заплатил, получил отказ. На третьем круге он обнищал, но зато собрал полный комплект квитанций об уплате налогов с трёх взяток. И с этими квитанциями пошёл… в новую инстанцию — Управу Мзды, где сидел ревизор. Ревизор принял его, всё проверил — и, видя, что мужик уплатил положенное государству честно, — выдал ему справку о том, что он «исправный налогоплательщик мзды».

С этой справкой мужик пошёл в кабак и спьяну выиграл дело у барина на третейском суде — просто потому, что у барина справки не было, а взятки он давал без уплаты налога. Барина оштрафовали. Мужик вернулся домой, купил корову и развёл руками:

— Вот ведь. Три года судился незаконно, а как заплатил налог — сразу правда нашлась.

Прошёл год. Царь собрал совет. На столе лежал отчёт.

Коррупция — та самая, прежняя, дикая — почти исчезла. Но возникло нечто новое: легальная система мздоимства, встроенная в государственный бюджет, с орденами, чинами и отчётностью. Она была устойчивее прежней, потому что теперь у неё была законная основа и государственная защита. Отменить её означало уронить казну. Оставить — означало, что царство живёт не мздой вопреки закону, а мздой по закону.

Царь долго смотрел в окно, потом вздохнул и подписал указ об учреждении ордена Четвёртой Степени — для тех, кто честно не берёт, но налоги с чужих взяток платит исправно.

Мораль сей притчи, читатель, такова: иногда побеждают не тех, кого ловят, а того, кто ловит. Зло, ставшее законом, не перестаёт быть злом — оно лишь получает казённую печать и орден на шею.

А на площади, где когда-то стоял украденный ящик для доносов, поставили памятник — чиновнику с протянутой рукой и квитанцией в другой. Надпись гласила: «Трудами славен и казною честен».

Ящик, кстати, так и не нашли.

Глава 2 Как ревизор Устин Платонович попробовал жить без мзды

Был в Управе Мзды ревизор по имени Устин Платонович Кривошеин. Мужчина дородный, с брюшком, с золотым Орденом Второй Степени на груди и с репутацией человека, который «всё видит, всё знает и ничего не забывает».

Служба его была проста и прибыльна. Сидел он на проверке отчётов по мзде. И за то, чтобы отчёт сошёлся, брал. И за то, чтобы не сошёлся, тоже брал — уже с другого. И за то, чтобы проверить вовремя, брал. И за то, чтобы отложить проверку, брал. Оклад ему шёл от казны, а сверх оклада — от всякого, кто входил в его кабинет с папкой под мышкой.

И вот однажды сидел Устин Платонович на Пасху, разговлялся, и в голову ему пришла мысль. Мысль была опасная, как пороховая бочка в бане.

— А что, — сказал он себе, — если я возьму и не стану брать? Ничего. Ни копейки. Совсем.

Сказал и сам испугался. Перекрестился. Выпил. Подумал ещё раз — и решил: попробую месяц. Всё равно законом это не запрещено. Заберу, дескать, только то, что мне казна кладёт, а прочее — отдам.

Первое утро нового житья началось с бедствия.

Пришёл купец Сидор Спиридонович, принёс отчёт по мзде на десять тысяч, а сверху — конверт. Конверт был пухлый.

Устин Платонович отодвинул конверт.

- Проверка честная, — сказал он. — Отчёт сходится. Проходите.

Купец побелел. Прямо-таки взялся рукой за косяк.

— Ваше благородие… — прошептал он. — Отчёт-то у меня не сходится. У меня в третьей графе недостача. Я вам нарочно принёс, чтобы вы её не заметили.

— Так вы с недостачей ко мне пришли? — удивился Устин Платонович. — Добровольно?! Да я же вас в Сибирь!

— А раньше как же было?

— Раньше было по-другому. Раньше вы мне давали, я вас покрывал. А нынче я не беру. Так что — недостача налицо. Извольте объясниться.

Купец затрясся, бухнулся на колени, стал просить, стал совать конверт. Устин Платонович конверт не взял, а недостачу занёс в книгу. Купца оштрафовали, а через неделю посадили.

И тут, читатель, случилось непоправимое.

Народ заметил.

По всей Управе пошёл слух: «Ревизор Кривошеин сошёл с ума. Не берёт». Сначала смеялись. Потом забеспокоились. Потом — разъярились.

Потому что вся система, воздвигнутая указом о налоге на мзду, держалась на одном основании: чиновники берут — и платят; берут — и платят. Устин Платонович, отказавшись брать, выпал из этой гармонии. И его отказ был для системы не подвигом, а бунтом. Он был для неё тем же, чем для часового механизма — вывихнутое колесо.

Первым к нему явился сосед по службе, ревизор Колупаев, тоже с орденом, но только Третьей Степени. Пришёл вечером, без папки, с бутылкой.

— Устин, — сказал он вкрадчиво, — ты чего?

— Я как надо.

— Кто ж так живёт?

— Так ведь указ о налоге на мзду…

— Указ — это для порядка. А порядок — для нас. Ты подумай: если ты не берёшь, то как ты в казну налог платишь?

— Никак не плачу. Я и не беру, стало быть, и не плачу.

Колупаев долго молчал. Потом поставил стакан.

— В том и беда, — сказал он тихо. — Ты, стало быть, уклоняешься от уплаты налога с мзды тем, что мзды не берёшь. А это — статья. Ты в каком-то смысле хуже вора: вор хоть казне процент отчисляет.

Устин Платонович задумался. И, к своему ужасу, понял: Колупаев прав. По букве указа выходило, что честный чиновник — нарушитель. А берущий и платящий — добросовестный. Мир перевернулся.

Через месяц начались придирки.

Пришёл следователь.

— Господин Кривошеин, объясните: за отчётный период вы не уплатили в казну налога с мзды. Сумма налога — ноль.

— Потому что мзды не было.

— Так не бывает.

— У меня не было.

— У вас оклад тысяча рублей. Минимальный расчётный размер мзды по вашей должности — пятьсот рублей в месяц. Извольте объяснить, почему вы недополучили доход и недоплатили в казну.

— Позвольте… как же недополучили? Я не получал — значит, мне и не причиталось.

— Вот именно, — сказал следователь с торжеством. — Недополучили. А по указу уклонение от получения законного дохода, облагаемого налогом, есть служебное упущение. Вы, господин Кривошеин, подрываете фискальную базу державы.

Устин Платонович открыл рот и закрыл.

И пошло-поехало.

Его стали обвинять в том, что он «создаёт у просителей превратное представление о службе». Что он «дезорганизует единообразную практику мздоимства». Что он «унижает сослуживцев самим фактом своего воздержания».

Жена его, Марфа Игнатьевна, вернулась из церкви и сказала:

— Батюшка на проповеди поминал «ревизора-отступника, что отринул устои и впал в гордыню». Все на меня смотрели.

— Я же ничего худого не сделал…

— Оно и худо.

Дети в училище начали драться: «Твой отец не берёт — значит, он всех нас позорит». Учитель объяснял: «Ревизор Кривошеин — пример того, что бывает, когда человек ставит себя выше общего дела».

А потом пришёл орденский указ. Устина Платоновича лишили Ордена Второй Степени — за «несоответствие духу службы». И, дабы не оставлять вовсе без знака отличия, вручили бронзовый, Третьей Степени.

— За что?! — возопил он.

— За исправность в уплате налога с мзды за прошлые годы, — объяснили ему. — А нынешний отказ — это уже ваше личное дело, к ордену не относится.

И тут наступил самый горький день.

Сидел Устин Платонович дома, без дела — его от службы отставили «до выяснения», а выяснять было нечего, всё было ясно. Смотрел в окно. На столе — бронзовый орден, тусклый, как ломоть.

И вдруг стук в дверь.

Вошел купец Сидор Спиридонович — тот самый, которого он по недомыслию посадил. Посидел, отсидел, вышел — помилованный по случаю именин царицы.

— Устин Платонович, — сказал купец. — Вам поклон от всей улицы. И вот, примите.

Он поставил на стол мешочек. Звенел.

Устин Платонович посмотрел на мешочек. Потом на бронзовый орден. Потом на купца.

— Вы за что меня благодарите?

— За то, что вы — единственный честный человек, какого я на своём веку видал. И потому что я после вашей милости… чёрт с ним, я вам прямо скажу: я больше не беру. Ни мзды, ни посулов, ничего. Как вы. И у меня уже третий месяц дело не идёт. Торговля стала. Пустая.

Устин Платонович посмотрел на него долгим взглядом.

И взял мешочек.

— Кто это? — спросил купец.

— Это первый взнос, — сказал Устин Платонович глухо. — За прошлый месяц. Я нынче не беру, но налог с мзды уплатить обязан: иначе отчёт не сойдётся. Так что прошу вас — на будущее. Мне не приносите. А вот если кто другой понесёт — запишите. Я вам как ревизор говорю.

Купец ахнул. Потом кивнул. Потом оба заплакали — один от горя, другой от непонятного облегчения.

Прошёл год.

Устина Платоновича восстановили в чине. Орден Второй Степени вернули — с новой формулировкой: «За изыскание нетривиальных путей поступления мзды в казну». Система его в конце концов переварила.

Работал он теперь тихо. Брал — как все. Платил налог — как все. Только спал плохо.

А на площади, где стоял памятник чиновнику с протянутой рукой, приписали к подножию вторую строку:

«И тот, кто не брал, — платил».

Мораль сей второй части, читатель, такова: в державе, где зло узаконено, честный человек опаснее вора. Вора можно поймать и наказать — а честного нельзя ни поймать, ни наказать, ни понять: он выпадает из всякой мерки. И потому его не терпят — не за грех, а за правду, которая мешает отчётности.

А впрочем, всякое бывает. Бронзовый орден, говорят, у него до сих пор в шкатулке лежит. Под замком.

Глава 3 Как писарь Гаврюша завёл «Книгу Добрых Дел» и что из этого вышло

Был в Управе Мзды молодой писарь по имени Гаврюша — парень тихий, в очках, с чернильницей на пальце и с мечтой в голове. Мечта была простая: чтобы всё было по-честному.Служил он у того самого Устина Платоновича, в его канцелярии, и целыми днями переписывал отчёты по мзде. Писал он их красиво: с завитушками, с буквицами червонными, с полями золотыми. И вот однажды, переписывая в сотый раз столбик «взято/уплачено», он подумал:

— А ведь если так считать, то мы вроде как и не воры вовсе. Мы ж казне процент отдаём. Стало быть, мы… благодетели?

Мысль была не то чтобы глупая, а просто юная. И Гаврюша решил её проверить делом.

Он завёл тетрадь. На обложке вывел:

«КНИГА ДОБРЫХ ДЕЛ УПРАВЫ МЗДЫ. За год такой-то.»

И стал в неё записывать всё хорошее, что при его службе случилось.

Оказалось, записывать много. Взяточник, что не взял с нищей вдовы, — доброе дело. Писарь, что потерял бумагу о недоимке богатого купца, — доброе дело. Воевода, что «не заметил» поборов с деревни в голодный год, — доброе дело. Ревизор, что отложил проверку до Рождества, — доброе дело: человеку дали праздник.

За месяц у Гаврюши набралось двести дел. Он был счастлив. Он переписал их в столбик с итогом — и понёс начальству.

— Устин Платонович, — сказал он, — гляньте: двести добрых дел за месяц! Мы, стало быть, не только мзду берём, а и добро творим!

Устин Платонович — уже постаревший, уже вернувший себе орден и тихую тоску — посмотрел на тетрадку. Долго молчал. Потом сказал:

— Гаврюша. А ты вписал туда вот это дело: «Ревизор Кривошеин не взял с купца Сидора, отпустил с миром»?

— Вписал! В первый же день!

— А знаешь, чем это кончилось?

— Чем?

— Того купца в ту ж неделю посадили, потому что отчёт не сошёлся. А потом выпустили. А потом разорили. А потом он повесился. — Устин Платонович постучал пальцем по тетради. — Вот это доброе дело и есть. Бумага — доброе. А человеку — беда.

Гаврюша растерялся.

— Но ведь вы же не взяли, а не взяли — это честно…

— Честно — не значит хорошо, — сказал Устин Платонович. — Иной раз честность — дура. А иной раз — дура без жалости. Ты в своей книге горя людского не записал. Оттого она такая чистая.

И вот тут Гаврюшу осенило — уже по-настоящему.

Он вернулся к себе и завёл вторую тетрадь. Такую же, только с чёрной обложкой. И на ней надписал:

«КНИГА ЗЛА, ПОРОЖДЁННОГО ДОБРЫМИ ДЕЛАМИ УПРАВЫ МЗДЫ. За тот же год.»

И стал в неё записывать: кто разорился от «незамеченной» недоимки. Кто помер, не дождавшись «отложенной» бумаги. Кто из-за «не взятой» мзды был посажен и уже не вышел. Кто бросил детей, уехав судиться. Кто продал корову, дом, последний образ, чтобы заплатить налог с мзды, а потом всё равно не решил дела.

За месяц во второй книге набралось… семьсот дел.

Гаврюша сидел над двумя тетрадями: одна светлая, тонкая, радостная; другая чёрная, толстая, страшная. И понял он простую вещь: добро, посчитанное по одну сторону стола, вовсе не добро по другую.

Он понёс обе книги Устину Платоновичу.

Устин Платонович прочёл первую. Потом вторую. Потом перечёл вторую. Потом закрыл и перекрестился.

— Гаврюша, — сказал он. — А знаешь, чем ты теперь на свете занимаешься?

— Чем?

— Бухгалтерией возмездия.

И надолго замолчал.

А через неделю случилось чудо — не чудо даже, а диковинка.

Дело было так. Гаврюша, как всегда, сидел с пером. Входит проситель, мужик из дальнего уезда, Игнат. Пришёл с прошением о земле. И, по обычаю, положил на стол свёрток — коробочку с пряниками да узелок с медью.

Гаврюша посмотрел на свёрток. Потом на первую книгу. Потом на вторую. И вдруг сказал сам себе:

— А впишу-ка я это дело не в ту и не в другую. А впишу-ка я его в третью.

И достал третью тетрадь — чистую. Надписал: «КНИГА, ГДЕ МУЖИКА ПОМНЯТ». И вписал туда имя, уезд, просьбу, а про свёрток ничего не написал.

А мужику сказал:

— Пряники оставь себе, у меня зубов нет. А вот что я тебе скажу: подай прошение назавтра. И не по обычаю, а по-новому: напиши всё как есть, без сладостей. И пойдём к воеводе вместе.

Мужик не поверил. Но пришёл. И Гаврюша сам написал за него прошение. И сам отнёс воеводе — а воеводе в это время как раз доложили, что в Управе появился писарь, который ведёт учёт «чёрных книг» и «белых книг» и «уже сам не знает, чего хочет». Воевода заинтересовался.

Дело решили за месяц. Без мзды.

Об этом прознали. И по Управе пошёл странный слух: «Есть писарь, что всё может сделать без денег».

И вот тут началось самое опасное.

Пришли к Гаврюше двое. Один — от купцов, что устали платить мзду. Другой — от мастеровых, что устали подавать. Оба умоляли: «Помоги и нам».

И Гаврюша — тихий, в очках — вдруг взял и помог. Одному, другому, третьему. Не из выгоды. Из третьей книги. Из памяти.

За полгода он провёл сорок дел. Из них тридцать пять решили по закону. Три — не решили. Два — обернулись против него.

Потому что система заметила. Система, читатель, была как стоячее болото: спокойное, пока в него не бросят камень. А Гаврюша кинул.

Сначала его похвалил мелкий начальник — «за усердие». Потом наградил орденом Третьей Степени — «за добросовестную службу», чтобы заодно привязать к системе. Потом дали ему чин повыше. Потом посадили на приём жалоб. И вот тут-то его и подловили.

Потому что приём жалоб — это такая часть службы, где мзду брать полагается больше всего. А Гаврюша не брал.

Через месяц его обвинили: «Уклонение от получения дохода, облагаемого налогом». Сумма «недополученной» мзды была оценена в триста рублей. Писарю такому-то.

Гаврюша не понимал. Он показывал третью книгу.

— Тут же люди! У меня сорок дел, тридцать пять решено по закону!

— Сорок дел, — согласились ему, — но казна недополучила с этих дел налога с мзды. Извольте доплатить.

— Но я же не брал!

— Вот именно, — сказали ему ласково. — Недополучили. Уклонение.

Гаврюша сидел над третьей книгой и не знал, что делать. Первая книга была чистая и глупая. Вторая — страшная и мудрая. Третья — человеческая и никому не нужная.

Устин Платонович нашёл его ночью. Гаврюша сидел в канцелярии, при свече, и перелистывал всё три.

— Что делать? — спросил Гаврюша.

Устин Платонович долго молчал. Потом сказал то, чего никогда никому не говорил:

— Гаврюша. Я тебе объясню, как оно устроено. Вот первая книга — это то, как мы хотим о себе думать. Вот вторая — то, как оно на самом деле. А третья — то, чего никто не хочет знать. И знаешь, какая из них самая опасная?

— Какая?

— Третья. Потому что она не про добро и не про зло. Она про человека. А человек нашей державе не нужен. Нашей державе нужны либо добрые, либо злые, но непременно посчитанные. А ты людей посчитал. И потому тебя сжуют.

Гаврюша заплакал.

— И что же — всё? Ничего нельзя?

Устин Платонович помолчал. Потом улыбнулся — в первый раз за повесть.

— Можно, — сказал он. — Только не так, как ты. Ты книги вёл, чтобы правду записать. А надо, чтобы правда сама себя записала.

— Как это?

— А вот как. — И Устин Платонович взял перо и на чистом листе четвёртой книги, которую Гаврюша ещё не завёл, вывел заголовок:

«КНИГА СЛУХОВ».

— Ты думаешь, отчего система так боится честного человека? — спросил он. — Не оттого, что он не берёт. А оттого, что про это узнают. Слух — страшнее указа. Слух не прикажешь, не посадишь, не обложишь. Слух — как дым: вроде нет, а все видят.

И Гаврюша понял.

Он не вернулся на службу. Он уехал в деревню. Завёл пасеку. Стал жить тихо, никого не судить, ничего не писать. Только иногда к нему приезжали люди — один, другой, третий, — и спрашивали совета. И он советовал. И они уезжали.

А слух пошёл сам.

Скоро в народе говорили: «Есть на свете место, где дело решают без мзды». И ещё говорили: «Есть там человек, что книгу ведёт, а в книге — все мы». И ещё: «Он ничего не берёт, зато помнит».

Приезжали к нему и воры, и купцы, и попы, и воеводы. Одни за мздой — уходили ни с чем. Другие за советом — уходили с советом. Третьи — просто посидеть, помолчать.

А в столице тем временем Управа Мзды вдруг заметила, что дела её пошатнулись: мзду стали давать меньше, а налог с неё уплачивать исправнее. То есть — и взяток стало меньше, и казна не поредела. И никакого указа для этого не понадобилось. Только один человек, одна пасека и один слух.

Прошло ещё десять лет.

Устин Платонович умер, оставив после себя три шкатулки: с золотым орденом, с серебряным и с бронзовым. В бронзовом лежала записка: «Гаврюше. За четвёртую книгу. Она ещё не написана, но она есть».

А на площади, у памятника чиновнику с протянутой рукой, появилась рядом вторая фигура. Скульптор изобразил человека с пчелиным ульем и книгой под мышкой, без чина и без ордена. Подпись гласила:

«Он ничего не брал. И потому ничего не отдал».

Мораль сей третьей части, читатель, такова: держава, где зло узаконено, боится не воров и не честных, а тех, кто ведёт счёт людям. Потому что счёт золоту — это порядок, а счёт людям — это уже совесть. А совесть, в отличие от мзды, налогом не обложишь: она не берёт, она даёт.

И ещё, на всякий случай, присказка:

Книгу Добрых Дел напишет всякий дурак. Книгу Зла напишет всякий мудрец. А книгу, в которой люди, — не напишет никто. Её только живут.

Глава 4 Как царь Тимофей Второй приехал на пасеку, и что из этого вышло

А тем временем в столице дела шли ни шатко, ни валко, но зато — торжественно.

Дошло до царя Тимофея Второго, что в державе завёлся мужик, который «дела решает без мзды и слух пускает без указа». Доложили ему об этом не как о беде, а как о достижении — потому что Управа Мзды к тому времени обросла новым ведомством: Палатою Показных Дел и Всенародного Одобрения. Возглавлял её боярин Елисей Пустозвонов — человек такой гладкий, что за него и мухи не садились: не за что было зацепиться.

Доложил Пустозвонов царю так:

— Государь, в твоём царстве народилось диво дивное: пасечник, что дела судит без мзды. Народ от него в восторге. Дозволь — мы это диво в рамку вставим и по губерниям развозить станем. Как чудотворную икону.

Царь — уже седой, уже усталый, уже понявший, что ничего он не победил и никого не возглавил, а просто едет на телеге, которая сама катится, — сказал:

— Разве что на икону и тянет. Ну вези. А я поеду посмотрю сам.

— Ваше величество! — всполошился Пустозвонов. — К мужику?! На пасеку?! Это же… непротокольно!

— А ты протокол придумай.

Пустозвонов придумал в тот же час. И это, читатель, было первое большое очковтирательство в нашей сказке. Но не последнее.

О том, как готовили пасеку к царскому приезду

За две недели до государева визита на пасеку приехала комиссия.

Дивизия Показного Благолепия. Восемьдесят человек. С фурами.

Гаврюша в то утро вынес из хаты кринку мёда и сел на колоду. Смотрит: идут по лугу чиновники, за ними — плотники, за плотниками — маляры, за малярами — писари, за писари — особый чин с золотым сачком: обер-ловитель пчёл, должность учредили специально для этого случая.

Гаврюша поднялся.

— Вы кто?

— Мы, — сказал старший, — комиссия по подготовке к восприятию. Приказано довести пасеку до образцового вида.

— Она образцовая.

— Нет, — сказал старший ласково. — Не образцовая. Поглядите: ульи стоят не по ранжиру. Трава косо скошена. Мёд — медовый.

— А какой надо?

— Надо, — сказал старший, — чтобы мёд был образцовый.

И началось.

Ульи выстроили в два ряда, как солдат. Каждому присвоили номер и звание. На первом улье укрепили табличку: «Улей № 1. Пчёлы образцовые. Отвечают за производство образцового мёда». Пчёлы, читатель, читать не умели, но отвечать стали — как миленькие.

Траву перестелили заново — привезли с другого луга, уложили, как ковёр, прибили колышками, чтоб не уползала. Из соседней деревни пригнали двух коров — для пейзажа. Коровы были чужие, но об этом никому не докладывали.

Мёд, который стоял у Гаврюши, вылили в стеклянные банки с золотыми крышками и надписью «Образцовый». Настоящий, деревенский, спрятали в подпол: он на образцовый не тянул — был слишком густ и пах так, что пчёлы с ума сходили.

Потом приехали артисты — изображать простой народ. Простой народ играли двадцать четыре актёра губернского театра, отобранные по особому списку: чтобы не слишком грязные, но и не слишком чистые. Их научили ходить вразвалку, кланяться в пояс и говорить: «Ох, легко живём у батюшки-царя!»

Гаврюша сел на завалинку и наблюдал. К нему подошёл молодой чиновник — из тех, что приехали с малярами, — и сказал тихо, по-человечески:

— Мужик. Ты не сердись. Я-то понимаю. Но ежели мы это не покажем, то нас всех вздёрнут. А как покажем — никого не вздёрнут. И тебя в том числе.

— И что будет?

— А ничего. Царь приедет, посмотрит, похвалит, орден тебе даст. Ты улыбайся только.

— И всё?

— И всё. — Чиновник вздохнул. — А после — мы разберём, что не по-настоящему. Только уже поздно будет.

Гаврюша посмотрел на него долгим взглядом. И вдруг — согласился.

Не потому, что поверил. А потому, что понял: на него сейчас смотрят пчёлы, ульи, трава и тридцать человек, которых уже подвязали под это дело. А он — пасечник. Ему совестно их подставлять.

О приезде царя

Царь приехал в карете, запряжённой шестью белыми конями. Кони были свои, а на всякий случай — ещё двенадцать запасных, чтоб если что не так — подменить.

У околицы его встречал хлеб-соль. Хлеб был сшит из картона и покрыт лаком — чтоб не покрошился до приезда. Соль была настоящая.

— Здрав будь, батюшка! — заорали артисты вразнобой. — Ох, легко живём! Ох, светло!

Царь поморщился.

— Что-то у них неладно с ударением.

— От волнения, государь! — отбил Пустозвонов. — От чистой радости!

Дальше повели показывать. Первый улей — образцовый. Пчёлы, как нарочно, в этот день роились дружно и жужжали с достоинством. Царь похвалил.

— А это что? — спросил он, показывая на вторую фигуру у памятника: мужика с ульем.

— Это ваш визит, государь! — сказал Пустозвонов. — Увековечили заранее. Чтоб к приезду стояло.

— А если б я не приехал?

— Как можно, государь!

— А если б я умер?

— Мы бы переделали надпись.

Царь задумался. Потом пошёл к Гаврюше.

О разговоре на пасеке

Гаврюша сидел на колоде. В белой рубахе — специально выданной, из губернского гардероба. Борода — расчёсана. Очки — протёрты до блеска, хотя обычно он их носил заляпанными.

Царь сел напротив. Прислуга встала шагах в двадцати — но так, чтоб всё слышать.

— Ну, — сказал царь, — рассказывай. Как живёшь?

— Хорошо, государь.

— Мёд?

— Мёд.

— А дела как решаешь?

Гаврюша помолчал. Потом посмотрел на ульи, на накрашенные доски, на артистов, изображающих народ, на посаженную в кресло курицу — «натуральная картина деревенского быта». Посмотрел на молодого чиновника, того, что умел говорить по-человечески. Тот стоял у дерева, бледный, и одними губами просил: «Молчи. Молчи. Молчи.»

Гаврюша перевёл взгляд на царя.

И сказал:

— Решаю по-разному, государь. Кого спрошу — тот и решает.

— А взятки?

— Не беру.

— Хорошо. — Царь закрыл глаза. — А покажи мне образцовый мёд.

Принесли банку. Ту самую, с золотой крышкой. Мёд был жидкий, светлый, как вода. Он сроду был таким, потому что образцовым — быть и не мог.

Царь попробовал. Помолчал.

— Гм, — сказал он.

Потом наклонился к Гаврюше и сказал ему тихо — так тихо, что никто, кроме них двоих, не услышал:

— А настоящий-то где?

Гаврюша чуть заметно кивнул на подпол.

Царь кивнул в ответ.

Он ничего не сказал больше. Допил образцовый. Вышел к народу. Сказал речь — хорошую, о том, что вот есть же в державе углы, где всё честно и по-Божьему. Похвалил Пустозвонова. Похвалил Гаврюшу. Вручил ему Орден Первой Степени — золотой, с изумрудом, самый старший, — «за верность престолу и народу».

Артисты заплакали от чувств. Пчёлы загудели в лад. Курица в кресле снесла яйцо — это было единственное настоящее событие за весь день, и писарь Управы Показных Дел занёс его в отчёт как «пример образцовой плодовитости деревенского быта».

Царь сел в карету и уехал.

А Гаврюша остался. С орденом на груди. С банкой жидкого мёда. С ульями, выстроенными по ранжиру. С артистами, которые ещё не разошлись и стояли, недоумевая: их-то игра окончена, а куда деваться — никто не сказал.

О том, что случилось ночью

Ночью Гаврюша не спал.

Он встал, взял топор и пошёл к ульям. Срубил таблички — все, до единой. Разбросал ковёр из привозной травы. Отогнал чужих коров. Выпустил курицу. И — самое страшное — снял орден Первой Степени и утопил его в кадке с медовой сытой, где пчёлы берут взяток… то есть взяток — то есть взяток… где пчёлы воду пьют.

Утром приехала комиссия. Ахнула.

— Гаврюша! Что ж ты наделал?! Царь шёлковым тебя отблагодарил!..

— Шёлковым и остался, — сказал Гаврюша. — А вы — бумажные. Уходите.

Комиссия уехала. Написала донесение. В донесении — что пасечник «проявил неблагодарность и утратил образцовый вид».

А через неделю случилось небывалое.

Прискакал гонец из столицы. Привёз письмо.

Гаврюша развернул. Писано рукой царя, криво, простыми буквами, без писаря:

«Гаврюша. Я тот мёд, что в подполе, помню. Он настоящий. Только больше никому не говори. Я один знаю. Этого пока хватит.

— Т. В.»

Гаврюша прочёл. Перечёл. Спрятал письмо за образ.

И сел доить корову, которая была его собственная, тощая и старая. И не стал никому ничего рассказывать.

О том, как показуха стала религией

А в державе тем временем началось новое.

Раз пасека Гаврюши так хорошо показалась, решено было распространить опыт.

Учредили Ведомство Образцовых Уголков. Каждой губернии предписали завести «своего Гаврюшу»: пасечника, писаря, знахаря — кого угодно, лишь бы про него можно было сказать, что он «дела решает без мзды».

Гаврюш появилось двести восемь. Из них настоящих — ни одного. Один был переодетый исправник. Другой — купец, что торговал мёдом с надписью «честный». Третий — вообще чучело в тулупе, которое ставили у ворот и объясняли: «Это наш деревенский мудрец, он молчит и всё знает». Молчало чучело убедительно.

Каждому «Гаврюше» выдали орден, место в отчёте и содержание. А настоящего — забыли.

Потому что настоящий был далеко, на пасеке, и не писал отчётов.

О том, как показуха сожрала саму себя

Прошло ещё пять лет.

Образцовых уголков стало двести восемь. Потом — пятьсот. Потом — три тысячи, потому что каждый губернатор хотел, чтоб и у него был уголок для отчёта. А отчитываться надо было за уголки, и на уголки шли деньги. А деньги шли из казны. А казна брала с мзды.

И вот тут держава не выдержала.

Потому что мзды стало браться втрое меньше — некогда, все углы образцовые. А на уголки уходило вчетверо больше, чем приносила мзда.

Царь собрал думцев и спросил:

— Где деньги?

— На благо, государь, — ответили ему. — На образцы.

— Где образцы?

— В губерниях, государь.

— Где Гаврюша?

— А который?

И стало тихо.

О том, как царь приехал во второй раз

Приехал он через месяц — уже без кареты, на простой телеге, один, без свиты. Никто его не встречал. Никто не знал.

Нашёл пасеку. Ульи стояли, как стояли — криво, косо, по-старому. Трава была настоящая и не стриженная. Корова, тощая и старая, паслась у плетня. Курица — уже другая, но тоже настоящая — сидела на жерди.

Гаврюша вышел навстречу. Снял шапку.

Царь слез с телеги. Сел на колоду. Помолчал.

— Гаврюша, — сказал он. — Всё пропало.

— Что именно, государь?

— Образцы. Уголки. Отчёты. Я приказал учредить честность — а вышло одно очковтирательство. Я приказал завести мудрецов — а вышли три тысячи чучел. Мзды стало меньше — а казна пуста. Я и сам не знаю, чего хотел.

Гаврюша помолчал. Потом встал, пошёл в хату и вынес горшок. Тот самый. Из подпола.

Поставил перед царём. Открыл.

Мёд был тёмный, густой, такой, что ложка стоит. Пахло — так, что голова кружилась.

Царь посмотрел на мёд. Потом на Гаврюшу. Потом — на пчёл, что вились над ульями, ничего не зная ни о налогах, ни об орденах, ни об образцовых уголках.

— Это настоящий, — сказал Гаврюша.

— Настоящий, — согласился царь.

Помолчали.

— А что мне делать с державой? — спросил царь.

— Не знаю, государь, — сказал Гаврюша. — Я пасечник.

— А если б знал?

Гаврюша подумал. Долго.

— Я бы, государь, — сказал он наконец, — указом честность не заводил.

— А как?

— А никак. Она сама. Где есть — там есть. Где нет — там не сделаешь. Только испортишь, ежели показывать начнёшь.

Царь долго сидел. Потом попросил:

— Дай ещё ложечку.

Гаврюша дал.

Царь съел. И сказал — тихо, как тогда, на приёме, когда только они двое слышали:

— А знаешь… я ведь тоже. Я тоже иногда по ночам думаю: а может, я сам — образцовый? Может, во мне тоже — один показ, а настоящего нет?

Гаврюша не ответил. Не потому, что не знал. А потому, что царю такого никто сказать не может, а сам он себе — не поверит.

О том, что было после

Царь уехал на телеге. По дороге снял с себя Орден Первой Степени — свой собственный, родовой, — и бросил в реку. Место, говорят, до сих пор зовётся Орденский брод.

Ведомство Образцовых Уголков он не упразднил — не смог, бумаги слишком много. Но чин обер-ловителя пчёл сократил. Это была единственная реформа за всё его правление, которая что-то реально изменила: обер-ловителей стало на две трети меньше, а пчёл — не убавилось.

Пустозвонова отправили в отставку — с орденом, разумеется. Он умер через год, окружённый образцовым почётом, и на надгробии приказал выбить: «Показывал, как надо, и знал, как есть».

Гаврюша дожил до старости. Пчёл развёл столько, что они разлетелись по всей округе. Мёд продавал, но не всякий раз брал деньги: с кого — возьмёт, с кого — нет. Кто спрашивал: «Почему?» — отвечал: «Пчёлы сказали». Это была единственная ложь за всю его жизнь, и пчёлы не обиделись.

А на площади, у памятника чиновнику с квитанцией и мужику с ульем, поставили третью статую. Царя — с ложкой в руке. Автор — сам государь, на досуге лепил из воска.

Подпись сделали по его просьбе, без титула:

«Ел и знал, что образцовый. А нашёл только этот. Один».

Мораль четвёртой части, читатель, такова: показуха — это мзда, только дают её не деньгами, а видом. Её берут не чиновники, а глаза. И платит по ней не один мужик, а всё царство: у всех отнимают настоящее, чтоб положить на витрину образцовое.

Ибо сказано: легче победить коррупцию, чем отучить державу любоваться собою в зеркало. Коррупция хоть казну грабит, а зеркало — разум.

И ещё присказка, в заключение всей четвёрки:

Сперва — победили мзду указами.

Потом — победили её налогом.

Потом — победили её честным мужиком.

А в конце — мужика переодели в артиста, мёд — в банку,

а совесть — в отчёт.

И все довольны. И все — образцовые.

И только пчёлы — как были.

Пчёлы — не читают.

ЭПИЛОГ. О бронзовом ордене

Прошло много лет. Столько, что и не сосчитать — в сказках время считается не годами, а тем, что осталось.

Царь Тимофей Второй умер тихо, во сне, на своей телеге, в дороге между двумя губерниями, где ехал смотреть очередной образцовый уголок. Хоронили его скромно: он сам так велел. На могиле поставили камень без титула, и на камне — только ложку, вырезанную в граните. Прохожие думали, что это знак странный. А кто знал — тот знал.

Пустозвонов умер раньше, в почёте и в орденах. Управа Мзды тихо переродилась в Управу Сборов — название поменяли, чтоб не смущать народ, а суть осталась, только налог с мзды стал называться «сбором с оборота услуг». Собирали исправно. Брали — как дышали.

Гаврюша умер в глубокой старости, на пасеке, среди своих ульев. Перед смертью попросил вынести его на луг и посадить на колоду. Сидел, слушал пчёл. Потом сказал: «Ну, вот и всё. Мёд в подполе. Кому надо — найдёт». И умер. Пчёлы в тот день не гудели. Это заметили все, и все сочли знаком.

А Устин Платонович Кривошеин — тот самый ревизор, что когда-то попробовал жить без мзды и был за это наказан, — умер ещё раньше. Он умер в своей квартире, один, в кресле, с бронзовым орденом в руке. Так и нашли. Сжимал его в кулаке, будто монету на счастье.

После него осталась шкатулка.

Шкатулка была простая, из сосны, с накладным замком. Замок — ржавый, ключ — потерян. Шкатулку положили в чулан, потом в кладовку, потом перевезли в канцелярию, потом сдали в архив, потом архив разобрали, а шкатулку — не выбросили, а почему-то оставили. Одну, из всех, оставили. Никто не знал почему. Рука не поднялась — а почему, сказать не могли.

Лежала она сто лет. Менялись цари. Менялись указы. Менялась мзда — обкладывалась, перекладывалась, называлась по-разному, платилась то золотом, то бумагою, то услугою, то честью, то видом. Менялось всё.

А шкатулка лежала.

И однажды, в год, когда опять что-то большое ломалось и опять что-то малое строилось, нашёл её мальчишка. Внук сторожа. Забрался в чулан за старым колесом от велосипеда, колеса не нашёл, нашёл шкатулку. Принёс домой. Замок сбил камнем. Открыл.

Внутри лежала записка, писанная кривым стариковским почерком:

«Гаврюше. За четвёртую книгу. Она ещё не написана, но она есть».

И рядом — орден.

Бронзовый. Третьей Степени. Тусклый, как ломоть хлеба. С измятою эмалью. Без ленты, без футляра, без грамоты. Просто знак.

Мальчишка повертел его в руках, не понял, что это, и отнёс отцу. Отец посмотрел, посмотрел и сказал:

— Это орден. Старый. Такого теперь не дают.

— А за что дают?

— Теперь — за другое.

— А за что давали тогда?

Отец долго молчал. Потом сказал то, что сам слышал от деда, а дед — от своего деда:

— Говорят, давали за то, что человек честно не брал.

Мальчишка не понял.

— Как это — не брал, а давали?

Отец не ответил. Он и сам не понимал. Но орден в шкатулку положил обратно. Только замок не навесил.

А наутро мальчишка вынес орден на улицу.

И пошло.

Сперва один сосед посмотрел. Потом другой. Потом пришли с дальнего конца слободы. Смотрели, вертели, спрашивали. И каждый — уходил, о чём-то задумавшись.

Потом прибежали ребята. Стали играть в «честного ревизора»: кто-то надевал орден на палочку и шёл по двору, а остальные кланялись и говорили: «Вот ревизор, что не брал, — проходи, это тебе». И смеялись. И почему-то всем было хорошо.

Потом пришёл старик. Самый старый в слободе. Долго смотрел на орден сквозь очки, потом заплакал и сказал:

— А ведь был такой. Я его помню. Кривошеин. Устин Платонович.

— Он что, святой был? — спросили ребята.

— Нет, — сказал старик. — Он был самый обыкновенный. И потому — святой.

И орден вернули в шкатулку. И шкатулку поставили не в чулан, а на окно. И с тех пор её видели все, кто проходил по улице. И никто больше её не убирал.

А на зиму шкатулку перенесли в часовню. Не в церковь — в церкви служили про другое. В часовню, у дороги, где никто не служил, а только ставили свечи. И поставили рядом с ней свечку.

И потянулись люди. Тихо. По одному. Без крестного хода. Без молебна. Без объявления в газетах.

Приходила баба, что судилась с соседом и не сумела. Приходил мужик, что подал прошение и его не приняли. Приходил купец, что разорился и не смог никому доплатить. Приходил исправник, что в молодости брал, а теперь состарился и не знал, куда девать деньги. Приходил писарь — молодой, в очках, — и долго стоял.

Никто не давал ордену мзды. И никто её не просил.

Было просто: есть на свете человек, который не брал. И его за это не наградили, а только оставили знак.

Однажды в часовню пришёл мальчик. Тот самый, что нашёл шкатулку. Постоял. Потом достал из кармана листок и карандаш, и что-то написал. Положил в шкатулку рядом с орденом. И ушёл.

Что он написал, никто не прочёл. А тот, кто читал после, никому не сказал.

Говорят только, что в ту ночь пчёлы на дальней пасеке — там, где когда-то жил Гаврюша и где уже никто не жил сто лет, — гудели так, что слышно было за версту. А пасека была пустая. Ульи стояли — криво, косо, по-старому. И трава была настоящая и не кошенная.

Никто не мог объяснить, отчего гудят пчёлы в мёртвой пасеке.

А они гудели. Значит, было отчего.

Мораль эпилога

Вот что я тебе скажу, читатель, в самом конце.

Держава, что победила мзду указами, а потом обложила её налогом, а потом завела честного мужика и переодела его в артиста, — не стала ни лучше, ни хуже. Она стала ровнее. Ровнее и глаже. В ней больше не было ни воров, ни святых: все были образцовые.

Но осталась шкатулка.

Простая, сосновая, в чулане и в архивном хламе. Одну из всех — оставили. Рука не поднялась. А почему — никто не мог сказать.

Вот это, читатель, и есть главное чудо нашей сказки: в мире, где всё можно посчитать, назвать, обложить и показать, всегда остаётся что-то, чего нельзя ни купить, ни продать, ни вписать в отчёт.

Совести нет в отчёте. И взятки с неё не возьмёшь.

И очков на неё не накинешь.

И в образцовый уголок её не поставишь.

Она есть — или её нет.

И тот, у кого она есть, —

даже если ему дали бронзовый орден,

даже если его предали забвению,

даже если он умер в нужде и молчании —

он остаётся. Как осталась шкатулка.

А остальное — прах, сказка и показуха.

Вот и вся эпопея. Пчела да мужик, да шкатулка одна. Кому — скучно. Кому — и того довольно.