Обережница

Глава 1

Давно ли, недавно ли, а жила в наших краях пара одна. Муж-то до чего везучий был — за что не принимался, всё у него ладилось. Только не сильно большого ума человече, да и спорить страсть как любил.

Имя его запамятовал, правду сказать, кроме того, что честен да горяч, хоть и задирист малость, и вспомнить про него добрым словом нечего. А вот жена ему досталась славная. Ашшой звали. Даром что робкая и тихая, как пищуха малая, но за себя и за свой дом постоять могла, да так, что иной воин не отважится. Но на то она и кровь обережниц, такую ценить и беречь надо пуще злата-серебра. Сама земля им силы даёт и крылья за спиной незримые, да и в ответ получает любовь да заботу великую. И от тех даров всем в округе радостно — сады урожай по три раза в год приносят, скотина домашняя плодится, а хищные звери стороной селение обходят.

Мы-то по-первости не ведали, что Ашша из крылатых, да она особо-то на людях и не показывалась. Муж-то у неё всё на виду был, а она больше дома сидела, шали вязала, пушистые такие, белые, а тёплые — не передать, словно солнышко в них спряталось и потом лучами своими грело-обнимало.

Привыкли просто, что ежели она пройдёт рядом — день хорош будет, а улыбнётся — так и на неделю хватит настроения радостного да удачи. Нарочно за ней не навязывались, так оно не работало — только коли случайно встретишь, помогало, а в гости она и не звала никого.

Вдвоём жили, детей у них не было. Муж часто в делах али заботах, домой порой лишь ночевать приходил. А она всё улыбалась, встречала его у порога, обнимала, ни слова упрёка не сказав. Сидела по ночам в кресле-качалке, сон сторожила да шали вязала при свече. А поутру провожала всё с той же улыбкой, и спокойно шла делами своими заниматься. Кур там покормить, грядки полить. Домик у них на отшибе стоял, ёлки разлапистые со всех сторон к огородам подступали, но ни волк ни лиса ни разу не наведались. Куда им, при Ашше-то.

Яблоки наливались спелым соком, в полях вызревали колосья, у овец отросла шерсть, и хоть не тонкорунные они были, а самые обычные, но мы уже знали, что из состриженного по осени за зиму получатся такие шали, что на столичном рынке будут выведывать, откуда сырьё и что за порода такая особая, солнечная.

И кто ж знал-то тогда, что обернётся вдруг всё так нескладно-негаданно.

Поспорил непутёвый муж с самим государем, что проездом у нас в селении был. Уж как его угораздило, не знаю, и не спрашивай. Но обещался, будто дом его глиняный тонкостенный попадание семи пушечных ядер выдержит, с ближайшей горушки пущенных, ежели они вообще долетят. А коли не выдержит — готов он ответ держать по всей строгости, да не только самим собой, но и всем, что у него есть, а было-то немаленько. Говорил же, везло ему. Вот и вышло так, что весь лес окрестный, да и половина земель в округе на него отписаны были. Хоромы строить он не желал, жил по-скромному. Да вот владел почти всем селением, хоть и заботился не шибко-то, скучно ему казалось с делами житейскими возиться.

Поспорить-то поспорил, но пожалел быстро. У государя при обозе и пушка оказалась, и ядра нашлись. И в ту же ночь уговорились стрелять, не откладывая. Хоть и не в упор, а на дальности, но всё ж-таки страшно — попадёт ядро, мало не покажется. И не только стенам, но и тем, кто за ними укрывается. Но отвечать за слова надобно, а тут и привычка, что всё на удачу с рук сходит, подогревала. Ни слова не сказал этот непутёвый жене своей, пришёл домой, как обычно, и спать лёг. А ночь лунная. Небесный круг полный, налитой. Всё вокруг тишиной полнится, да не зловещей, а обычной самой. Только на пригорке пищальник возится, ядра заряжает.

Дом мало того, что на отшибе стоял, так про спор и не знали в селении — некому предупредить было. Коли знали бы, непременно отрядили из ребятишек кого, Ашше словечко молвить. Но вышло, что проснулись все от грохота, да пока разбирались, что к чему, пока бежали смотреть — всё и кончено было. Нет, дом стоял как и стоял, ничего не сделалось ему. Ядра то ли в лес канули, то ли недосмотрел что пищальник — но ни единой царапины на стенах белых да крыше соломенной не появилось. Государь разбираться не стал, дальше поехал. Ему-то что? А вот нам аукнулось.

Ох, не говорил доселе никому, но молчать больше мочи нет. Я ж почему знал, что вяжет она по ночам. Подсматривал порой, каюсь. Уютно так у ней выходило, на загляденье. Нет, не подумайте ничего, сам я тогда без мамки рос. Вот, глядел, и думал, а хорошо бы у меня такая была. И в ту ночь я не спал и всё видел.

Как только на горушке пушку пристроили, вышла Ашша из дому, и встала на полянке перед крыльцом. Простоволосая, в ночной сорочке. И с крыльями. Самыми настоящими, всамделишными. И встала твёрдо — с места не сдвинуть, как ни старайся. Я-то про спор тогда не ведывал, и когда первое ядро полетело, струсил так, что ноги отнялись. Кричать хотел, а не мог. А она как стояла, так и не дёрнулась. Только словно окаменела, руку навстречу снаряду протянув да крылья расправив. Второе и третье ядра словно растворились в воздухе перед ней, а я тогда лишь понял, что то дух её да сила были, а не сама она во плоти. Не могла смертная женщина продержаться так долго, да и каменная статуя бы рассыпалась. И ведь как накаркал же! Если первые ядра лишь оболочку её истончили, то пятое ажно половину тела снесло да крыло одно, левое. Бледно-серым пеплом осыпалось оно, а дом как сиял белизной стен под лунным светом, так и сиял. И стоял незыблемо.

И она стояла. Хоть распадалась на части под выстрелами да лунным светом, но держалась до последнего. И лишь с последним ядром вся пеплом да туманом развеялась.

Я так до утра в кустах рядом с домом и просидел, с места не сдвинуться было. А поутру слышал, как радостно муж её вскочил, звал по имени "Ашша! Ашша!"

Должно быть, проснулся, увидел, что дом уцелел, кинулся к креслу, где она обычно вязала по ночам, в сорочке белой, сама вся такая уютная, домашняя, спокойная и молчаливая.

И как воочию увидел я, даже в окно подглядывать не пришлось: сидит она в кресле, не отзывается, а он подходит, наклоняется, за плечи её берёт, а она враз обмякает без сил и падает прямо навстречу ему, без дыхания да без движения.

Потом смотрю, выносит её из дома на руках. Молча. А у ней волосы тёмные да длинные, густые такие, коричневые, распущеннные, спадают через плечо и почти до самой земли свешиваются. Сорочка белая, как мне и привиделось.

А в глазах его вижу тьму непроглядную. Понял, горемычный, чем государю за спор заплатить пришлось. Да поздно каяться.

С тех пор не видели его в наших краях. Похоронил да и уехал с концами, а что с ним сталось — никто не ведает, да и не надобно.

А мне с тех пор всё так и видится, как облетают-осыпаются пеплом крылья обережницы. Ох как жалею, что не смог тогда с места сдвинуться, собой прикрыть хоть самую чуточку. Хотя что с мальца взять семилетнего? Но селение наше она на славу защитила. Сады с тех пор всё так же по три урожая в год дают. И волки стороной обходят. Может, как-нибудь и новые крылатые народятся. Край-то у нас хороший, славный. А уж способ, как и их самих оберечь, мы теперь непременно отыщем. Слишком уж ценны крылья вольные, чтобы на откуп их непутёвым да корыстным отдавать.