О сказках и поездах

Конек-горбунок

Зеленый пар расползался по полям, цеплялся за незрелые колосья пшеницы. И они чернели, падали на дымящуюся землю в белых потеках плесени. И небо тогда алело заревами, полыхало даже ночью.

- То серые кони с золотыми гривами по полям бродят, - говорили в деревне. – Топчут урожай. Где кони пройдут – там ищи белую полосу.

И не было на тех коней никакой управы – зеленым светом зажигались их глаза, зеленым паром дышали их ноздри, хриплый вой рвался из их легких. Всякий, кто попадался на их пути, падал замертво от их дыхания.

А Иван слушал и все никак понять не мог – зачем кони на поля пришли? Чего хотят?

И никто не мог остановить тех коней: ни богатырь, ни разбойник.

- Я пойду, - вызвался однажды старший брат Ивана, самый сильный в деревне. – Нет больше сил смотреть, как дети умирают с голоду.

И вышел ночью навстречу коням.

Долго над полями носился крик, долго копыта топтали тело, долго плесень пожирала плоть.

А утром, когда кони убрались восвояси, старики вышли в поле. И запах разложения еще долго преследовал их в ночных кошмарах.

Горе поселилось в доме Ивана. Средний брат, самый умный в деревне, ходил угрюмый, сторонился людей. Никому ничего не сказал, но вышел однажды в поле ночью.

И встретил средний брат огненный взгляд коней, и пелена безумия застлала его глаза. Бежал средний брат в лес, скрылся в оврагах меж мертвых деревьев. Там и настигли его лесные чудища. Повыползли твари из нор и чащ, терзали всю ночь тело. И голосили, и вторили им беснующиеся кони.

Остался Иван один. Голодно было, зябко в нетопленной избе. А ночью к самой двери пробирались серые кони, блуждали по двору бестелесные лесные твари. Заливались деревенские псы, визжали.

- Зачем тебе жить на этом свете, Иванушка? – днем увещевали его старики. – Совсем один ты остался. И ни силы в тебе, ни ума. Иди ночью в поле, прими смерть. Нынче она, поди, легче жизни будет.

Не слушал их Иван, убегал домой, забивался в дальний угол на печи и снова всю ночь слушал вой со двора.

- Иди к нам, Иванушка! – выли кони голосами братьев.

Скрипнула дверь под напором копыт, приоткрылась щелочка, вполз в избу зеленый пар.

Всю ночь и весь день Иван не сомкнул глаз.

А ночью опять по полям застелился зеленый пар, загорелось алое зарево. Придут сегодня кони за Иваном, выпьют его кровь, пожрет плесень его тело.

Ну, нет! Не на печи он встретит коней!

Вышел Иван ночью за околицу. Галопом понеслись на него кони, вспыхнули зеленые глаза.

- Здравствуй, Иванушка! – крохотный конек пошатывался, скалился гнилыми зубами. – Дай мне напиться, дай мне стог свежего сена. Мы хотим есть, мы хотим пить. Сто лет мы бродим по зараженным полям, сто лет помним, что люди сделали с землей. Сто лет мы помним взрывы, сто лет несем следы вашей войны. Пожалей нас, Иванушка! Ты ведь тоже видишь?

И Иван видел. Как алым полыхал горизонт, как тянулись по полям стальные машины, как дымные грибы вырастали до неба. И кони падали, и земля вопила, как тысяча коней.

И белые полосы вились по телу, и кони вытягивали из него жилы. А вопль метался над полями, порождения ночи выползали из леса…

И деревенский люд слушал, как дрожала земля, словно гусеницы железных машин снова ползли по ней.

Знакомые-незнакомые

— Привет! Чего молчишь?

Она косо смотрит на экран, но продолжает писать в тетради. Последний месяц в школе подходит к концу, а значит на отдых времени нет. Но на пришедшее в чат сообщение все равно придется ответить. В конце концов, это же Дэш.

— Я учусь, — печатает одной рукой, переворачивая страницу учебника. Решать еще очень много, не успеть за вечер. От количества решенных задач уже в глазах рябит, а почерк становится каким-то кривоватым.

— А почему тогда в чате сидишь? — и смайл-улыбка. Дэш редко ставит смайлы и никогда — точки. Иногда вообще трудно понять, закончил ли он предложение, или по ошибке недописанное отправил.

— Тебя спросить забыла! — она раздражается и захлопывает тетрадь, яростно впечатывая клавиши пальцами. У нее экзамены на носу, а этот лентяй издевается! Наверняка опять на лекции какой-нибудь в телефоне сидит.

— Хочешь, помогу, — и опять смайл. Знает же, что она ни за что не согласится.

— Не надо, — печатает уже спокойнее. — Знаешь, я через месяц, возможно, уезжаю, — она сама не знает, зачем пишет это ему. Или ей. Дэш говорит о себе в мужском роде, но в чате и не такие бывают — может быть, просто девчонка какая-нибудь развлекается.

А они с Дэшем общаются только в чате. Не знают ни лиц друг друга, ни настоящих имен. И не видели друг друга ни разу. И непонятно, зачем она ему написала про переезд. Ну, подумаешь, посидит полгода без интернета, не будет переписываться с ним в чате. Но ведь это так неважно! Тут на сайте много народа по вечерам сидит.

— В универ едешь? — и опять ни одного смайла, пустой текст без единой эмоции.

— Ага, — сразу откликается она. — И там не будет интернета. Даже не знаю, как я в общаге жить буду! — целая цепочка смайлов. Чтобы только он не подумал, что ей грустно. От чего? От разлуки с родителями? Или от того, что по вечерам не будет привычного уже писка компьютера, когда в чат приходит новое сообщение?

— Ну, я пару лет уже в общаге живу, — приходит ответ. — И ничего, жив пока. Ладно, до вечера.

И на экране сразу высвечивается надпись: «Дэш вышел из чата».

Она, конечно же, поступила в вуз. По-другому и быть не могло, ведь последние несколько месяцев она училась, не вылезая из-за стола. А дальше — переезд, шумный и грязный город. Посвящение в студенты, осенние походы в лес с новой группой, лабораторные, лекции и семинары. Бесконечные программные коды на экране ноутбука, ежедневные звонки мамы. И сессия...

А после — возвращение домой.

Переобнимавшись со всеми родными и под каким-то глупым предлогом на время оставив их на кухне, она почти вбегает в свою комнату. Компьютер стоит все там же. И обои на рабочем столе папа не изменил, хотя, по словам мамы, он часто сидел за освободившимся компьютером.

Пару кликов мышкой и вот он, их старый чат. Как всегда, переполнен. Она пролистывает их с Дэшем тет-а-тет и улыбается. Как давно все это было! Он, наверное, и не заходит сюда больше... Их вечные перепалки, споры о музыке, ссылки на какие-то страницы. Она уже и не помнит, что тогда их так заинтересовало.

Новое сообщение в чате, и приходится листать длинный список сообщений вниз.

— Привет! Чего молчишь? — и смайл-улыбка. А Дэш ведь так не любил раньше смайлы...

Дорогой Шелли

Дорогая Шелли,

Пишу тебе не потому, что мне есть, что сказать, а лишь потому, что всего пару минут назад наш кот опрокинул кастрюлю с компотом на мое новое платье, и я сразу вспомнила о тебе.

Ты ведь тоже помнишь этот темно-бордовый яблочный компот, который каждую неделю варила бабушка? По вторникам, если говорить точно. А в кружке всегда плавала пара ягодок черноплодной рябины.

Возможно, ты спросишь, почему я в новом платье стою у плиты? Все просто — вчера я сдала последний экзамен, а сегодня мы решили устроить чайные посиделки. Будет шоколадный торт. И Сэнди с Майком. Ты знаешь, у них очень теплые семейные отношения, мне бы хотелось когда-нибудь иметь такие же. Не хватает только тебя.

Милая Шелли, я так скучаю! Здесь, в Болгарии, такое теплое море и такие сказочные каменистые тропки! Мы могли бы часами гулять по ним, а затем купаться в какой-нибудь позабытой всеми бухте. Помнишь, как однажды мы гуляли по Будапешту и попали в дождь? И прибежали в гостиницу вымокшими до нитки? У тебя тогда промокли все твои французские франки, и мы так и не смогли обменять валюту. А швейцар выпроводил нас на улицу сразу, как только тучи слегка разошлись.

Можешь мне поверить, здесь нас бы не подстерегло такое приключение. А чего еще ожидать от страны, где целые поля застроены солнечными батареями? Страшно подумать, одна такая махина стоит прямо на крыше соседнего дома. Все говорят, это гениальное изобретение, во всех научных изданиях — эффект как от взрыва газа. Я же опасаюсь теперь ходить рядом с тем домом — а вдруг на голову что-нибудь свалится? И поля, до горизонта утопающие в розах, мне нравятся гораздо больше. Хотя знаешь, соседство металла ничуть не мешает здешним фруктовым садам и виноградникам — они-то точно процветают под южным солнцем.

Хотя и мне грех жаловаться, Болгария — просто рай на земле. С неделю назад мы решили пересечь ее наискосок на мотороллерах. Могу с уверенностью сказать — я еще ни разу в жизни не видела столько красот и столько контрастов разом. Море уже штормит и злится, но все еще остается теплым, а тепло-желтоватые горы по утрам уже тонут в холодных туманах. И люди здесь совсем контрастные — начиная от сутулого старика в магазине ароматических свечей и заканчивая пятилетним ребенком, торгующим в Нессебре картинами тушью. Я нигде еще не видела настолько бедных, но настолько счастливых людей.

Жаль только что туристов много, даже птицы здесь совсем привыкли к людям. Бакланы пролетают низко над черепичными крышами, разве что на головы пока не садятся.

Знаешь, здесь я полюбила музыку — каждый вечер кто-то в соседнем доме играет на виолончели. Как жаль, что я ни разу еще не видела этого музыканта — его искусство так скрашивает темные южные вечера!

Но мне пора бежать — в дверь уже стучат, а мое бедное платье безнадежно испорчено.

И прости меня, что так давно тебе не звонила и не писала. Но в прошлый раз мне прислали такой гигантский счет за телефонные разговоры, что теперь я даже подходить к телефонным аппаратам боюсь.

Очень хочу увидеть тебя, когда приеду домой через пару недель.

Твоя ХХХ.

Голос железной дороги

Здесь всегда по ночам слышится голос железной дороги — туки-тук, туки-тук... Это летят из туманов и в туманы скорые поезда, порожние товарняки и электрички.

Днем их совсем не слышно.

Днем над крошечными домиками поселка шумят огромные березы. Никто не скажет, как они возникли здесь, и как давно — они были тут всегда. И всегда на проселочной дороге ветер кружил пыль вперемешку с березовыми семенами.

А в поле за березами всегда текла речка. Прозрачная, такая чистая, что из нее можно было пить. Из нее и пили. Кто-то когда-то давно поставил меж ив над речкой хрупкий дощатый мостик и соорудил рядом некое подобие колодца. И было очень удобно опускать ведро в воду — несравнимо удобнее, чем со скользкого крутого берега.

Речка быстро бежала по камням: серебристая — утром, золотистая — вечером, а с острых стрел осоки рано по утрам в воду стекали опаловые капли рос.

Речка никогда не пересыхала — даже в самую сильную жару холодные ключики били из-под камней.

И поле тогда цвело ромашками и колокольчиками. Даже васильки можно было найти, если хорошо поискать. А из частых островков клевера торчали белые головы и рога коз.

Даже на тропинки в поле было страшно выйти — идешь, идешь, взбираешься на крутые холмы, с которых весь поселок как на ладони. И тут о колышек спотыкаешься. И из полевых метелок прямо к тебе выходит коза. Голову склонит и совсем без страха на тебя идет. И не знаешь — то ли бежать от нее, то ли она сахар клянчить собирается.

Под полуденным солнцем в поле у речки совсем не жарко — от воды прохладой веет. И от ив вокруг широкая тень на болотины и луга падает. Кузнечики заливаются так, что хоть уши затыкай.

Ближе к вечеру тень перемещается на тропинку, и свет сразу становится тепло-зеленоватым. И кузнечики ненадолго замолкают — им на смену приходят протяжные голоса квакш. Из тины в болотине слышится легкий плеск — это лягушки перебираются поближе к нагретому солнцем берегу. Пройдет совсем немного времени, еще чуть-чуть стемнеет, и они снова исчезнут в зарослях осоки у речки.

Запад заливается гранатовым заревом, кучевые облака поднимаются, как алые паруса. Из синего небо становится аметистовым. И молодой месяц висит, как серп в руках у невидимого жнеца, каждую ночь появляющегося в полях среди ромашек. Звезды рассыпались, как капли росы на осоке и в чашечках манжетки.

И гудит и стучит железная дорога. С протяжным свистом скорый поезд уносится вдаль — туки-тук, туки-тук...

Без смысла

Ночь проносилась за окном стремительно. Мелькали редкие фонари у железной дороги, зеленые сторожки. Деревни спали. Лес тянулся черными пятнами, изредка прерываясь синими мазками неба.

Поезд гудел и пыхтел, чуть скрипели шарниры дверей и спальные полки. Часы на ноутбуке показывали два часа ночи.

Она не спала, валялась на животе на нижней полке плацкарта, пусто таращась в окно. Ждать она не любила, но иногда приходилось — на стандартно длинное письмо всегда нужно время.

Новое сообщение появилось минут через двадцать. Политика, искусство, наука... Все, о чем чужое мнение может заинтересовать. Ничего личного, только интерес. Легкий, почти невесомый, не вмешивающийся в жизнь. И иногда болезненно бьющий по разуму — пониманием, что среди знакомых в реальности никогда не найдется такого собеседника. Всегда будут личные темы, личные взгляды. Намеки, не всегда понятные, дружеские подколки. Семья и дети, личный интерес всегда будут маячить на заднем плане.

А здесь нет ничего. Вместо человека — текст на экране. Личность, выраженная в битах. Нет фото, внешность в голове давно выдумана до деталей. Статична, как старая фотография. Доведена до идеального соответствия с текстовым описанием.

И разговор, по-своему интересный и нужный уже, как воздух. Необходимый еженощный ритуал, когда дома ждут только медленно стареющие родители, твердящие об одиночестве. Оно страшно, все верно. И иногда по вечерам его рассеивает только тусклый свет монитора. Красочные надписи, черные полосы текста, в котором все легко. В котором — чужая жизнь и чужие потемки.

Письмо на экране похоже на сотню других. Та же незаметная ирония, та же насмешка над реальностью. Смысл сказанного — другой.

Она ответит на него позже, обязательно. А пока...

«Слушай, ты вчера говорил, что сегодня будешь проездом в ***. Твои планы не изменились?»

Интересно, в сети ли он еще?.. Хотя ее вопрос пока совершенно невинен. Как все, что было до этого. Без смысла.

«Без смысла... Без смысла... Без смысла...» — отстукивали колеса поезда.

Над деревьями за окном восходил кривой месяц. Без смысла. Ни для кого. В пустоту, как текст на экране.

«Да, я уже там. В гостинице. Мой поезд завтра утром».

Сказать ли? Или один короткий взгляд ничего не изменит? Но образ в голове разобьется. Изменится. Приобретет форму и движение. Биты станут кем-то из плоти и крови. А смысла не будет все равно. Или уже будет?

«Мой поезд остановится на вокзале *** в четыре пятнадцать. Будет стоять полчаса. Если хочешь, мы можем встретиться».

Сомнения. Их слишком много. Их всегда бывает слишком много, когда пускаешь в свою жизнь незнакомого человека. Но можно ли назвать незнакомым того, с тенью которого уже два года каждый вечер проводишь не менее двух часов?

«Я приеду. К четырем, чтобы не опоздать».

Деревни мелькали мимо, проносились платформы редких станций — без смысла. Месяц криво смеялся — без смысла. Компьютер тихо шептал — без смысла... Время текло и замыкалось — без смысла.

«Без смысла... Без смысла... Без смысла...» — приговаривал стук над рельсами. Поезд гудел, перещелкивались семафоры, пропуская скорый.

Поезд устало замер на вокзале тихого провинциального города. Чуть светало. Утренний холод пробирал до костей.

Она робко выглянула из вагона, соскочила на платформу, огляделась.

Конечно, толпа встречающих. И таксисты. Похоже, эти ребята даже в маленьких городках развелись в невообразимых количествах.

Взгляд неохотно продирался через толпу. Кто он? Где он? Приехал ли? Заставил ли себя провести полчаса утром с набором фраз, однажды ему ответившим?

Взгляды пересеклись и остановились.

Это он! Под описание внешности и одежды подходит. И, вроде, совсем незаметно нервничает.

... Или не он?

Вон тот тоже подходит. И вот этот.

Взгляд метался без смысла, не находя цели.

Толпа колебалась, переговаривалась и обнималась.

Паника крепла. Время летело без смысла.

— Извините, вы... — она все-таки отважилась подойти к одному из похожих мужчин на платформе.

И тут она поняла. Ни он, ни она не знают имен друг друга.

Он посмотрел на нее дико и выжидающе. А она извинилась и отошла.

Где-то в толпе он искал ее, где-то в толпе она искала его. Взгляды пересеклись случайно, но не остановились.

Поезд загудел и тронулся. Застучали колеса, все быстрее.

Она сидела перед экраном ноутбука. И писала. Длинный ответ на письмо, который он прочтет утром. И пойдет дальше.

Быть может, оно к лучшему?..

«Без смысла... Без смысла... Без смысла...» — шептала прозрачная дымка дремы под утро.

«Без смысла... Без смысла... Без смысла...» — отстукивала ночь, падая под колеса поезда.

«Без смысла... Без смысла... Без смысла...» — стучали пальцы по клавиатуре. И однажды остановились.