Нянюшкины сказки

Сказка о князе Дадоне и яйце Жар-птицы

— Светозар, спать пора! — князь Пересвет открыл окно горницы и выглянул во двор своего терема, где с сыном его воеводы играл княжич.

Тот вздохнул, отбросил свой деревянный меч и отправился в светлицу. Там его уже ждала кормилица, горячо любимая бабка Малуша.

Старая нянька поправила лоскутное одеяло и присела на резную лавочку у кровати юного княжича Светозара. Она зажгла фитиль в плошке с жиром, заменявшим светильник, и, взяв в руки пяльцы с вышиванием, начала неспешный сказ.

— В далёкие времена, когда боги ещё ходили по земле, жил в одном граде князь, и звали его Дадон. Захотелось ему как-то княжить не только на своих землях, а и соседские захватить. Начал он набеги да разбой чинить на торговых трактах, данников других князей ловить да грабить. Но не удавалось ему никак победить никого, все отпор давали.

— Почему же, нянюшка? — спросил княжич, приподнимаясь на локте и подперев кудрявую головку рукой.

— Да потому, что Дадон был князь неправедный. Жадный, коварный, с душой чернее смолы. Его сердце было холодным, а взгляд злым. Никто не хотел ему служить, ни один воин не желал биться за такого правителя. Вот и не было у него ни войска крепкого, ни соратников верных.

— А что ему нужно было? — воскликнул Светозар. Ему не нравилось, что в сказках всегда бывают злые герои.

— Он хотел всего и сразу. Богатства безмерные, власти безграничной, а главное — он хотел, чтобы все его боялись. Но страх — не сила, дорогой мой. Он только рождает ненависть. Одной силой крепкого княжества не построить, люди своего князя любить должны.

— Как отца? — княжич присел в постели.

— Да, как великого князя Пересвета любят, — кивнула кормилица, укладывая мальчонку обратно. — И как тебя любить станут, когда ты на престол взойдёшь. А теперь далее слушай.

— И задумал тогда Дадон изловить Жар-птицу.

— А что это за птица такая?

— Ах, дитятко, кабы ты видел ту птицу дивную! Не птица то, а чудо заморское, диво дивное! Головушка у неё — словно златом кованая, а на ней каменья самоцветные, алы, словно рубины яросные, горят-переливаются. Очища тёмные, будто озёра ночные, а в них все звёзды небесные отражаются, будто в воде чистой. А перья-то! Точно пламень жаркий в полдень летний — алые, огненные, да ещё с искорками золотыми, будто рассыпал их сам Ярило. Каждое пёрышко так и сияет, словно камень драгоценный.

И летает она не просто так, а словно хоровод водит — то взмахнёт крыльями широкими, соколиными, то закружит, будто в пляске, а перья-то шёлковые, лёгкие, ветерка нежней. А как взмывает в поднебесье — так за ней след золотой стелется, будто луч солнечный по земле скользит. А хвост-то у неё — чисто молния Перунова, огненный, трескучий! Кто к ней неосторожно подойдёт — так искры полетят, всё кругом возгорится. Страшна птица, да уж больно хороша — загляденье!

А коли перо её в светлицу принести — так засияет она, словно само солнышко в оконце заглянуло. И служит та птаха Леле-красе, весну красную на землю кликает, да Карачуна с Марою студёною прочь гонит, чтоб зима лютую не задерживалась. Чудо, да и только!

— А зачем князю такая опасная птица? — мальчик заинтересованно посмотрел на няньку.

— Ну как зачем? Чтобы города соседние палить да жечь. И тем самым страх сеять, — старушка отложила вышивание. — Мне дальше сказать али не надо?

— Скажи, князь велит тебе молвить, — Светозар изобразил голос отца.

— Узнал Дадон от людей сведущих, что изловить птицу сложно, но можно добыть яйцо. Как сказал ему волхв: «В синем море-окияне, да на острове Буяне, есть жар-птицино гнездо, в нём найдёшь ты, князь, яйцо…». Князь тотчас же приказал собирать дружину и готовить ладьи.

— А где этот остров Буян? — Юный князь снова приподнялся, глядя на нянюшку.

— Не простой то остров, а каменный, словно великан гранитный из моря вырос. Лежит он середи моря-окияна, где волны бьются о скалы, и ветры гуляют по берегам, а на нём лишь один дуб растёт. На том древе гнездо у жар-птицы. Говорят, там же и смерть Кощеева спрятана.

— Которая в яйце?

— Да, которое в утке, а та в зайце, а заяц в сундуке. Дальше скажу?

Княжич кивнул и приготовился слушать.

— Долго ли, коротко ли, собралась дружина, на ладьи погрузилася да по морю отправилась. Плыли они долго, с ветрами боролись, с грозами, бурями. И наконец увидели остров каменный, нашли берег поспокойнее. Причалили кое-как. Выбрались на него и сели думать, как им до дуба добраться. Тропинок там не было, а скалы крутые, высокие.

Князь от дружины отошёл, стоит в море, смотрит. И видит, как волны расступились, и вышла на берег Морская царица.

— А она красивая?

— Ликом бледна, словно месяц в полночь, а очи — сини, как сама пучина морская. Глянешь в них — и чудится, будто все тайны океана в них сокрыты, а блестят те очи, словно два сапфира лазоревых.

А волосы-то её — длинные, будто морская трава, зелены да переливчаты, будто жемчугом осыпаны. Распущены они по плечам, а в них — нити жемчужные запутались, словно капли росы на паутинке серебристой.

Платье на ней — диво дивное! Сшито из рыбьей чешуи всякой: и серебристой, и золотистой, и зелёной, и алой. Играет оно на свету, будто тысяча звёзд зажглась, а каждая чешуйка переливается, словно волна под солнцем ясным.

А сидит она на троне, что из жемчугов да кораллов свит, вокруг неё рыбы дивные вьются — то золотые, то алые, то синие, будто радуга подводная. А дельфины, словно витязи морские, пляшут да кружатся, честь ей воздавая. Точно сказка живая!

— Я бы на такой женился, — мальчик улыбнулся и замолчал, приглашая няньку продолжать.

— Увидела она князя и спрашивает его: «Что ты, князь, не весел, что ты голову повесил?» А князь ей в ответ и говорит, что ищет он гнездо жар-птицы. Царица задумалась. Тут говорит: «Я тебе не помогу». И пропала в морской пучине. Расстроился князь пуще прежнего. Решил остров обойти, может, где дорожка отыщется. И пошёл, значит. Идёт он и видит, как сокол в сетях запутался. Помог соколу, выпростал его из невода.

— Он же злой, зачем он соколу помог?

— Того не знаю, что-то, видать, подсказало ему так сделать.

— Отпустил он сокола на волю, а тот ему человечьим голосом и говорит: «Спасибо, княже, что отпустил, за это я тебе одну службу сослужу. Говори, чего желаешь». Князь подумал да попросил сокола найти ему тропинку на вершину скалы, где могучий дуб растёт. Соколу сверху всё хорошо видно, полетел он в небо, посмотрел на остров. Возвратился к князю и рассказал, как да где подняться тому можно. Обрадовался князь, к дружине вернулся и приказал им с места сниматься да в путь собираться.

Нянюшка поправила сползшее одеяло, подкинула в очаг полешечко и села обратно.

— И пошли они по тропинке, соколом указанной, дошли до дуба, смотрят: наверху гнездо огромное.

— А как оно не сгорело от хвоста?

— Создаёт его птица не из веточек, как сорока али ворона, а из камушков да глиной мажет, от жара её оно только прочнее становится. А как яйцо снесёт, то улетает прочь. И яйцо само растёт. И вот в таком гнезде и наше яйцо покоилось. На самой макушечке дуба столетнего. Говорят, этот дуб не дуб вовсе, а само Мировое Древо, что корнями уходит в Нижний мир Нави, стволом находится в нашем мире, мире Яви, а ветви его простираются в Верхнем мире — Прави.

— Думал-гадал князь, как ему заполучить яйцо, ничего не придумал. Решил он тогда дерево срубить. Достал топор свой и едва замахнулся — закачалась земля, и соседняя гора обернулась Железным человеком, духом, охраняющим покой острова и Древа.

— А какой он, этот Железный человек?

— Высится он, словно гора седая, а в толщину как три дуба вековых, не обхватить! Кулачищи у него, что пудовые гири, а головушка малая, словно у младенца неразумного. Лежит себе, дремлет, каменной горою прикинулся — кто ж догадается, что это живое чудище?

Но коль разбудить его ненароком — берегись! Вскинется он, зарычит, глаза-щелки полымем полыхнут, а голос грянет, словно гром небесный — земля-матушка под ногами затрясётся! Ходит он мешковато, будто увалень, гора-горой переваливается… Да только коль в ярость войдёт — не убежишь, не скроешься!

И что с ним поделаешь? Весь он из железа каленого — ни мечом его не сечь, ни копьём не колоть. Стоит, как крепость нерушимая, и нет на свете силы, что могла бы его одолеть!

— И как же его князь победил? — Княжич хитро посмотрел на няньку.

— Кто сказ слухает, тот и узнает, — кормилица улыбнулась и продолжила.

— Зарычал, заворчал Человек на князя: «Пошто ты, княже, древо трогаешь? Выходи на бой со мной». Князь испугался, бежать бросился и к Царице морской взывать стал, помощи просить. Откликнулась Царица, волной на остров махнула. Намок тогда Железный человек и покрылся весь ржой, не может больше двигаться, так на месте, говорят, и стоит до сих пор.

— Царица тоже злая, раз князю помочь решила?

— Нет, милок. Она же не знала, что князь злое дело задумал. Вот и помогла. А князь тем временем снова к дубу пришёл, топор опять достал и давай Древо рубить. Только щепки во все стороны полетели. Уже почти срубил, как увидел это сокол, подлетел к князю, оземь стукнулся и превратился в славного витязя.

— На кого витязь был похож? На тятю?

— Ах, кабы ты видел его, витязя лихого! Вытянулся он, словно сосна в бору заповедном, а силища в нём — словно у медведя. Волосы чёрные, как сама ночь глубокая, а очи ясные, голубые — будто небо в день летний.

Одет-обут в доспехи стальные, что на солнце так и играют, сверкают. А меч у него — загляденье! Остёр, как бритва купецкая, рукоять в самоцветах, клинок — чистая вода родниковая. И сам он статен да красив, словно князь молодой на пиру честном.

Стоит — земля под ним дрожит, глянет — очи отводить страшно, замахнётся мечом — так ветер свистит!

— Вызвал он Дадона на бой. Согласился князь. Порешили они биться на мосту, над рекой Смородиной. Куда их сокол и перенёс.

— А какая она, эта река? — Юному княжичу хотелось знать все подробности.

— Ах, соколик, диво дивное предстает пред теми кто её видит! С одной стороны — река огненная, пышущая жаром. Бежит она, клокочет, будто пламе подземное, а в волнах её — отсветы багровые, алые, словно языки пламени из печи раскалённой. А через ту реку — мост чёрный, скользкий, и на нём змия лежит, вся — как сама ночь беспросветная. Глазища у неё горят, будто угли в печи адской, смотреть страшно — душа в пятки уходит!

А обернёшься — и видишь: та же река, да словно подменилась! Течёт плавно, тихо, будто зеркало хрустальное, а в ней — небо голубое отражается, да зелень берегов бархатных. Птицы над ней кружатся, словно живые камешки самоцветные, а по берегам цветы райские растут — дух от них медовый, сладкий! Так и манит окунуться в воду тёплую, да навеки остаться в этом краю благодатном… Дивное дело: одна река, а два лика имеет — и светлый, и тёмный.

— Почему так, нянюшка?

— Река эта проход из Яви в Навь. И чтобы души назад не рвались, видят они её страшной, неприступной.

— И вот посреди этого мосточка, над рекой чудной, и бились витязь Сокол и князь Дадон. Витязь князя раз ударит — тот по колено в землю уйдёт, а князь ударит — то Сокола вбивает. Девять ночей и девять дней они сражались. Никто другого победить не может. Порешили они тогда пойти к змею Василиску. Змей этот мудрый, давно на земле живёт, и решит он, как их рассудить. Главное — ему в глаза не смотреть. Окаменеешь. — Предупреждая вопросы, сразу описала змея кормилица.

— И как их змей рассудил? — Уже зевая, спросил Светозар.

— Пришли они к змею, рассказали спор свой. Подумал Василиск тогда и говорит им: «Кто мою загадку отгадает, тот и будет прав». А ежели никто, то он их обоих съест. Согласились спорящие, попросили загадать им её. Змей загадку загадал, спросил их, что это такое: «Я бегу без ног, шумлю, но без голоса, я то стройная, то широкая, то кроткая, то буйная». Первым решил ответить Дадон. Сказал он, что знает ответ, мол, это туча. Но Василиск ответ не принял. Сокол тогда думать стал, три дня думал и наконец решился: «Это, говорит, великий змей — река. Она своими водами бежит, весной разливается, оттого широкая, летом мелеет, оттого стройная, на порогах шумная и буйная, но голоса не имеет».

Принял ответ змей и отпустил обоих. Но князю велел убираться с острова подобру-поздорову. Делать нечего, пришлось Дадону обратно плыть, несолоно хлебавши и яйца не заполучив. Собрал он свою дружину и отправился в обратный путь. Попали они в бурю, и три ладьи утонуло, но сам князь спасся, хотя и побывал в плену морского царя.

— А кто это такой? Тятька Царицы морской? — Сонный Светозар уже тёр свои серые, как у отца, глазки, но дослушать сказку очень хотелось. Да и про царя узнать тоже.

— Ох, кабы ты видел этого царя морского! Великан великаном стоит — ростом с гору крутобокую, а силища в нём — будто тридцать богатырей в одном теле слились! Борода у него — словно морская пучина: длинная, зелёная, волнами струится, а в ней ракушки переливаются да жемчуга самоцветные поблёскивают, будто звёзды в водной глубине.

Очища у него — бездонные, как само море в ясный день, глянешь в них — и чудится, будто видишь все тайны океанские. А одет-то как! Доспехи у него из раковин диковинных, что на солнце сверкают, будто тысяча светляков зажглась. На голове корона из кораллов красных — словно пламень подводный, а в руках держит он трезубец грозный.

А трезубец-то тот — не простой! Древко у него из коралла крепкого, отполированного морской волной за тысячу лет. А на конце — три зуба драконьих, что добыл царь в битве с чудовищем морским. Светятся те зубы, как месяц над водой, стоит лишь шевельнуть ими — и море вскипает, волны горой встают, а рыба вся на дно уходит! Старики говорят, будто в том трезубце сам дух морской заключён — сердитый да своенравный.

А дочерей у него — целых двенадцать, все красавицы писаные, умницы да рукодельницы. Только вот горе тому, кто в их чертоги попытается попасть — не зря же в народе сказывают, что дорога туда лишь утопленникам ведома…

— А как тогда к нему Дадон попал?

— Это я тебе завтра расскажу, а сегодня спать пора, ночь уже. Если спать не будешь, придёт Полуночница и уведёт с собой, — с усмешкой напугала мальчика нянька. Но тот десятка был не робкого и снова засыпал её вопросами: а какая она, эта Полуночница, а куда уведёт. И было понятно: пока не ответишь, спать княжич не ляжет.

— Ох, дитятко, видать, не слыхал ты про Полуночницу-то нашу… Стоит она в ночи тёмной — не страшная, но боязно при виде её становится. Одеяние на ней — чёрнее воронова крыла, а космы-то длинные, будто туман над рекой стелется. Личико бледное, лунное, а глаза…

Глаза-то у ней — словно два уголька в печи тёмной: светятся изнутри, манят, зовут. А поёт она — заслушаешься! Не простые песни, а такие, что душу всколыхнут — про леса зачарованные, где деревья меж собой шепчутся, про реченьки, что лунной дорожкой струятся, про звёзды падучие, что в траву росистую падают…

И ребятушки непослушные, что спать не хотят, — заслышат её голос, так и потянутся за ней, будто за дудочкой крысолововой. А утром глядь — ан нет их уж в деревне. Говорят, становятся те детушки мавками луговыми да кикиморами болотными…

Ну вот, а теперь-то спи, родной. Завтра к вечеру новый сказ сказывать стану — тогда и расспросишь, скажу тебе про всё, что тебе интересно.

— Ты расскажи, что там с Дадоном, и я лягу, — обещал княжич Светозар, не став расспрашивать про мавок и кикимор.

— Ну слушай да запоминай, как князь наш в морское царство попал!

Как налетела буря-разбойница, первым делом ладью княжескую перевернула. Бухнулся князь в пучину, чувствует — тянут его доспехи тяжёлые ко дну, словно камень жерновой. Рвётся, мечется — нет, не сбросить железной неволи! Так и пошёл топориком на дно…

А там — диво дивное! Светит не солнце, не месяц, а сами камни самоцветные да кораллы загадочные сияют, будто сотни светляков в воде зажглись. А посреди того света — терем, да такой, что и в сказках не сыщешь: стены из перламутра, кровля из рыбьей чешуи золотой.

Вокруг терема народ морской снуёт — рыбы-стрелы, крабы в латах, а на страже восьминоги стоят: в щупальцах топоры боевые да копья острые держат, глаза во все стороны следят.

Тут выплывает сама Морская царица — вся в сиянии, как утренняя заря над водой. Взяла князя за руку бессознательную, повела в терем златоверхий: «Пойдём, мол, родимый, с батюшкой нашим, с Царём Морским познакомлю!» — А дальше завтра узнаешь.

— Значит, не погиб князь?

— Не погиб, новые приключения его ждут. А мы из его странствий будем уроки брать, чтобы ошибок не повторить. Сегодняшний урок понял?

Княжич кивнул.

— И что же ты понял? — Нянька тем временем накинула на него меховую шкуру, добавила поленьев в очаг, чтобы ночью не замёрз, и замерла у двери.

— Что нужно быть добрым, не таить злого умысла в сердце. С чистыми помыслами тогда всё будет ладиться, люди тебя ценить будут, и все дела спориться. А если как Дадон всех ненавидеть, то не будет у тебя ни дружины верной, ни друзей, ни яйца жар-птицы.

— Верно, как говорится — доброе слово оно и кошке приятно. Нужно быть добрым князем, который заботится о своих людях, а не только о честолюбивых помыслах своих. Спи, мой соколёнок ясный, спи спокойно.

Кормилица затушила огонёк, притворила за собой дубовую дверь и вышла в коридор. Княжич рос любознательным и добрым мальчиком, но что будет дальше, одним Богам известно. Впереди его ждут великие дела, предательство, интриги, дружба и любовь, а вот чего будет больше, то одной Макоши известно. Сотворив охранный знак на двери, она спустилась вниз, в свою светёлку, и присела у окна. Глядя в тёмную ночь, она вспоминала, как точно так же нянчила и его отца, ныне великого князя Пересвета. Вырос из него князь добрый, люди его любят, а он свои земли верно хранит.

В царстве морском

День был насыщенным. С утра Светозар науки разные учил. Затем сам воевода его ратному делу обучал, показал хитрые приёмы, дал в соломенное чучело настоящим мечом тыкнуть. А вечером они с Елизаром, сыном воеводиным, палочный бой устроили. Но княжич с нетерпением ждал, когда же его позовёт нянюшка и расскажет продолжение истории о Дадоне.

За ужином он быстро смахнул ложкой кашу, запил сывороткой кусок кулебяки с заячьим мясом и отправился в свои покои. Вскоре пришла и кормилица. Проведя обыденный ритуал — разожгла очаг, зажгла жир в плошке и села с вышиванием на лавочке, красиво украшенной резным орнаментом, — она расправила одеяло из лоскутков и сверху накинула рысью шкуру, уже холодало.

— Ну что, готов дальше слушать? Начну тогда с начала, — дождавшись кивка, начала она. — Отчалили ладьи от берега каменистого и пустилися в обратный путь. Но разгневал Дадон богов своим желанием Древо сгубить. Наслал на его корабли Стрибог ветра северные, что бури да шторма с собой несут. Поднялися волны с гору высотой и обрушились на княжеские суда. Начали их швырять, водой окатывать, пока не перевернули ту, на которой князь плыл. Упал Дадон в воду и пошёл камнем ко дну. Латы на нём были справные, но тяжёлые. Попытался он их тогда скинуть. Но не вышло.

— А расскажи, няня, о Стрибоге, какой он? — попросил мальчонка.

— Ой, видел бы ты Стрибога-батюшку! Стоит он, могучий, как дуб вековой, что ни буря его не сломит. Борода у него — будто облака седые до самой земли стелются, а очи — будто молнии ясные, сверкнут — так и небо озарится!

Он, родимый, над всеми ветрами хозяин. Захочет — ласково подует, травушку-муравушку погладит, колосья золотистые покачает. А разгневается — завоет, закрутит вихрем неистовым, деревья с корнями вырвет, кровли со изб поснимает!

Да не вечно же буйствует старик. Частенько он и добро творит: путнику дорогу прояснит, паруса купцовые наполнит, чтоб кораблики по синему морю, как лебеди, скользили.

А уж как любит Стрибогушко песни заводить! Ветер-голосистый слова его разносит — и про леса тёмные напевает, и про горы высокие, и про реки быстрые, и про людей добрых… — тут нянюшка нежно провела рукой по кудрям княжича.

— Вот какой он, батюшка Стрибог, и грозный, и милостивый. А теперь спи, солнышко, ветерок в окошке тебе колыбельную споёт… И вот такого Бога разгневал наш герой. Опустился он на дно морское. Смотрит вокруг себя. Свет отовсюду струится, но не тёплый, как тот что нам Ярило дарит, а холодный, голубой.

Светозар тут же начал выпытывать у няньки, каков из себя Ярило. Кормилица задумалась и ответила:

— Ярило-батюшка — сама жизнь наша, сама радость! Не просто бог он — само солнце красное, что по небу ходит, землю-матушку целует, травушку будит, цветы распевает!

Молодой да удалой, румян, как заря утренняя, кудри золотые — словно спелая пшеница под ветром колышутся! В деснице его — пламень живой, факел ярый, что и есть само солнышко наше.

Весной-то он ото сна встаёт — снега растопит, землю разбудит: «Просыпайся, родная, живи да радуйся!» Летом вовсю гуляет — жаром дышит, колосья наливает, ягоды сластит. А как осень придёт — Ярилушка на покой собирается, тепло с собой уносит: «Отдыхайте теперь, до новой весны!»

Ох, и любит же он веселье! Где Ярило пройдёт — там песни льются, хороводы кружатся, ноги сами в пляс идут! Да только не забывай, дитятко: огонь он и есть — и греет, и опалить может. Кто без меры под солнцем резвится — тот и хворью маяться станет, ибо не по силам смертному с божьим жаром справиться, — женщина замолчала, глядя, как в глазах княжича искры ярилины пляшут, будто само солнце в них заглянуло.

— Вот он какой, батюшка Ярило — и ласковый, и грозный, и весёлый, и могучий. А как уснёшь, родной, так назавтра солнышко тебя разбудит, новым днём одарит… А пока слухай дале, — и продолжила свой сказ.

— Свет шёл отовсюду — и от кораллов дивных, и от камней самоцветных, что на дне морском, словно звезды, лежали. А посреди всей этой красоты несказанной возвышался терем Царя Морского — глаз не оторвать!

Стены-то сложены из кораллов — и белых, как пена морская, и алых, как заря вечерняя. А меж ними жемчуга переливчатые вкраплены — будто радуга в воде отразилась да так и застыла. Крыша — сплошь из ракушек золотистых, а на маковках купола жемчужные, что светятся, как звёздочки ясные.

Оконца-то все из стекла морского, чистого-пречистого. Глянешь — а там золотые рыбки, словно искорки, мелькают, медузы в танце кружатся, будто невесомые платочки в воде колышутся.

А двери-то — загляденье! Из цельных раковин складены, жемчужинами украшены, а ручки-то — морские звёзды коралловые, сверкают, будто утренняя роса на солнце.

И стража вокруг — восьминоги грозные! Стоят с топорами да копьями, в шлемах блестящих. А иные и вовсе смех — горшки глиняные на головах носят, видать, с кораблей затонувших подобрали. Уж больно им понравилось — и защита, и красота! — засмеялась нянюшка, показывая, как нелепо смотрятся горшки на головах морских стражников.

— Вот какое чудо в морской глубине таится! Княжич прыснул, представив себе восьминога в горшке вместо шлема. Он, правда, и самих восьминогов никогда не видел, а представлял их как богатырей с восемью ногами. И тут же решил этот пробел исправить, вызнав у няньки, как же они на самом деле выглядят.

— Чудо это морское сродни самим морянкам! Тело у него — змеиное, гибкое, переливчатое, то синее, как глубина морская, то зелёное, как водоросли придонные, то лиловое, как закат над волнами. На ощупь оно сказывают словно кисель овсяной, только что с печи снятый, дрожит-переливается.

А глаза-то — тьма кромешная! Глянет — так до самых печёнок проймёт, будто тебя насквозь видит.

Руки-ноги — аж целых восемь штук! Все гибкие, цепкие, с присосками липкими. Что схватит — не выпустит, словно сама судьба ухватила.

Одеты они кто во что горазд: иные в латах блестящих щеголяют, а иные… — нянюшка снова фыркнула. — Как уже сказывала горшки глиняные на маковки напялили, да ещё с колотушками деревянными да мялками всякими расхаживают! Видно, с купеческих кораблей эти «доспехи» подобрали — утварь кухонную за броню приняли, да теперь важничают! — старушка залилась смехом, показывая, как нелепо топают чудища с горшками на головах. — Вот какие проказники в морской пучине живут!

Светозар хмыкнул и лёг поудобнее.

— Ах, видел бы ты, как двери жемчужные распахнулись, и вышла сама Царица Морская! Взяла она князя за руку белоснежную, да и повела в терем свой дивный.

И что ж там было то, ни описать словесами никакими! Пол под ногами — будто само море выложено: камушки гладкие, всех цветов радужных. Идёшь по ним — а они под ногами переливаются да поскрипывают, словно песок морской под босыми пятками.

А потолок-то! Весь из водорослей светящихся свит — голубым светом струится, будто ночное небо в глубине морской.

Мебель-то вся из ракушек да кораллов диковинных, жемчугами украшена. Кресла пухлые — обтянуты шёлками затонувших кораблей, да ещё ракушками расшиты, будто узорами морскими.

А на стенах — картины, да будто живые! Из кораллов да перламутра сложены — то дельфины резвятся, то рыбы стайками плавают, то морские коньки в танце замерли.

Но самое-то диво — в середине залы стоял… — Малуша затаила дыхание, глаза её загорелись. — Трон Царя Морского! Весь из коралла красного выточен, жемчугами осыпан, а спинка — будто волна застывшая, из хрусталя морского. И сияет он, словно само солнце на дне морском! — кормилица, кряхтя, поднялась и подлила жира в плошку. — Словно сама морская пучина его выточила — из коралла белее лунного света да розовее вечерней зари. Блестит-переливается, будто кто звезды с неба стряхнул да ими трон усеял. Форма-то у него дивная — точь-в-точь раковина исполинская, изгибом напоминает волну, что вот-вот грянет на берег.

Стоит тот трон на четырех ногах могучих — из коралла красного вырезанных, а сходятся они книзу, будто хвост морского чудища. Весь он узорами диковинными расписан: тут дельфины резвятся, там рыбки стайками кружат, морские звезды рассыпаны — живая картина морская!

А внизу — панели мозаичные: волны гребнистые, рыбы самоцветные — будто само море в камне застыло. Подлокотники-то — из гладких камушков морских, прохладных, но ладонь так и гладят.

И на сем троне… — женщина понизила голос до шепота. — Сам Царь Морской восседает! В деснице трезубец держит, а вокруг него подданные суетятся, словно рыбьи стаи. А поодаль дочери его стоят — все двенадцать красавиц, волосы как морские водоросли струятся, глазки как жемчужины блестят…

Княжич протянул руку и отпил морса из кружки у кровати.

— И что с ним царь сделал?

— Посмотрел он грозно на Дадона и спрашивает его: «Ты зачем ко мне в царство явился?» А тот отвечает, что не по своей воле он попал, но очень на землю матушку назад хочет. Задумался тогда Царь и стукнул трезубцем о пол. Тут же появились столы, а на них яства разные: водоросли под соусами всяческими, корешки морских растений.

— И рыба?

— Нет, милок, рыбы не было. Как же это царь своих подданных станет человеку скармливать?

— И то верно.

— Усадили и Дадона за стол. Не побрезговал он, откушал угощений. А царь снова стукнул, и всё пропало. Встал он и говорит: «Дам я тебе три задания. Коли справишься, отпущу на волю. А ежели нет — пеняй на себя, останешься ты тут жить и станешь морянкой на службе у меня.» Пригорюнился князь, но делать нечего: надо пробовать. Но сперва Царь ему гусли кинул: «Сыграй, говорит, мне. Был у меня в гостях Садко, так хорошо играл. Покажи, на что ты способен.»

Взял Дадон гусли, провёл по струнам — музыка заполнила пространство. И начал он песнь сказывать: «Гой, солнце горит над нашими шлемами,

Словно камень, мы сильны в битвах с врагами.

Гой, славяне, за правду, за землю нашу,

За родную рать! Сделаем шаг, и врагов повергнем вспять!»

Играл он долго. Пел о славных битвах витязей, о прекрасных княжнах, о Богах, что хранят земли русичей. По нраву пришлась игра его Царю.

Отпустил он князя отдыхать и наказал тому утром явиться, чтобы первое задание выполнить. На утро рассказал, что наперво нужно будет победить лучшего наездника в царстве морском. Разузнав о этих игрищах, князь узнал, что там ездят на акулах, перед гонками их не кормили, чтобы повесить перед ними рыбку и шибче гнать. Но ему дали черепаху. Покумекал он и придумал хитрость одну. Настал день гонок.

Пришёл Дадон с большим мешком, сел на черепаху и стал ждать, пока все тронутся. Едва акулы рванули вперёд, он тесёмки мешка развязал, и поплыли оттуда во все стороны рыбы разные, большие и малые. Всполошились тогда акулы и, как бросятся, рыбу догонять. А хитрый князь в это время потихоньку, полегоньку на своей черепахе весь путь и проехал. Так и победил.

— Но это же нечестно.

— А черепаху давать против акул честно? То-то же, — заметила нянька.

— Подивился Царь смекалке людской, но победу признал. И тут же второе задание озвучил. Говорит, нужно тебе спрятаться будет, да так, чтобы я не нашёл. Будет три попытки. Хоть раз не сыщу — считай, победил.

Снова пригорюнился князь. Как тут победить-то, ведь Царю кажина рыбина доложит, где он схоронился? Но делать нечего, надо задание выполнять. Первый раз он пещеру глубокую нашёл, спрятался в ней, затих. Сидит, как мышь под веником, не шелохнётся. Царь собрал всех подданных и спрашивает, не видел ли кто Дадона; всех, считай, опросил — никто не видал.

Хотел уже было сказать, что победил он, но тут рак старый пришёл и рассказал, где князь хоронится. Второй раз пошёл прятаться. В расщелине на дне окияне затих. Сидит, как сверчок за печкой. Снова царь всех собрал. Никто не знает, где искать Дадона, но последним явился морской чёрт — рыбина страшная, на глубине живёт, и поведал, что видел того у себя в расщелине.

Пришлось третий раз прятаться. Взял князь день на раздумья. Думает, думы разные, гадает. Где ему найти место, как от ока Царя сбежать. И придумал, наконец. Попросил у него себе помощника, из утопленников с корабля русичей, и краски белой. Подивился Царь, но требуемое дал. Отправились Дадон с помощником тогда к кораблям греческим, что на дне лежат. Там утопленник его краской всего обмазал, ракушек налепил…

— Так ракушки же расскажут?

— Они голоса не имеют и ходить не могут, а что они щёлкают, и Царь не ведает, — разъяснила нянька.

— Водорослями и тиной обмотал. Да положил на дно, рядом с другими статуями. Лежит князь средь них, три дня уже пролежал. Шевельнуться боится. Наконец, объявил Царь, что победа за Дадоном. Выдохнул тогда он спокойно и во дворец вернулся. Снова подивился Морской Царь смекалке. И придумал третью задачу. Успел он заметить, что князь на дочку его старшую смотрит часто. Вот и загадал, что, если, мол, угадаешь её среди других дочерей, то отдам её тебе в жены и отпущу на землю. Три попытки у тебя будет. Ну, а нет, тогда не обессудь, быть тебе морянкою и жить на дне морском.

Дадон обрадовался, Морская царица ему и правда по нраву пришлась. Думал он, что легко угадает её среди других.

— А она ему поможет, как в других сказках, да? — княжич зевнул, прикрывая рот ладошкой, и посмотрел на няньку.

— Узнаешь, если слушать будешь.

Утром вышел он в трапезную, а там двенадцать дев стоят, все лицом да ростом одинаковые. И как тут угадать, которая твоя? Князь кругом походил, даже принюхался. Но нет, не угадать, какая. Присел он тогда, стал смотреть на всех. Одна ему краше других показалась. На неё и указал. Но первая попытка оказалась неверной, не ту выбрал. Начал тогда он иначе думать.

Снова вокруг всех походил. Попросил у Царя, чтобы они потанцевали, но и двигались они одинаково. Никаких различий нет меж них. Совсем расстроился княже. Не хотелось ему становиться морянкой с рыбьим хвостом и жить в воде, света солнечного не видя. Попросил отсрочки на день и отправился думать. Весь денёчек лежал в потолок глядючи.

Ничего не придумал. Так и лёг спать без идеи, как же угадать сердцу любую и на волю выбраться. Проснулся он ранехонько, голову кудрявую повесил и пошёл в трапезную. А там опять двенадцать красавиц стоят, все как одна. Сел он на лавку, голову подпер и смотрит: как узнать, как угадать? И вспомнилось ему тут, что у его зазнобы меж зубов щёлочка небольшая. Стал тогда гадать, как бы ему заставить девушек голубушек рассмеяться.

Попросил у царя гусли и давай на них играть, песни шутливые петь. Но не смеются девицы. Стал тогда всякие коленца выделывать, плясать перед ними. Опять не смеются они. Совсем закручинился князь. Да ещё и Царь спрашивает, что это он такое творить удумал. Махнул он рукой на эту затею и пошёл обратно к лавке. Да по дороге поскользнулся на брошенной кем-то шёлковой тряпице и упал. Тут-то девушки и давай смеяться. Приметил Дадон, у которой щёлочка промеж зубов имеется.

Схватил её за руку и к царю повёл. Подивился тот такой внимательности князя, видать, говорит, и правда дочка моя тебе по нраву да по сердцу. Бери её в жены, ежели она согласна на земле жить. Царица морская подумала да и согласилась за князя замуж идти.

Тут они свадебку и сыграли. Гостей приплыло со всех уголков моря, тут и сирены греческие были, и фараонки, и владычица океана сама пожаловала. Пели, танцевали целую неделю. А на прощание Царь решил им подарок сделать.

Начал он предлагать им злато, серебро, каменья драгоценные, диковинки всякие. Подумал князь, никак выбрать не может. Тут увидел морянку, что ему помогала с прятками, и говорит:

— А отдай мне, царь русичей, что у тебя в морянках служат. Пусть на землю снова ступят, солнышко ясное увидят.

Задумался Царь. Но уже пообещал отдать, что глянет на него. Махнул рукой да и отпустил всех утопленников из русичей к Дадону в услужение.

Ещё и корабль его потопленный отдал. Надо же им на чём-то домой плыть. Кинулись тут все отпущенные к нему, кланяются, благодарят. Слова приятные говорят ему. Тепло на душе стало у князя, приятно. И понял он вдруг, что самое главное богатство — это люди, а не камни самоцветные да сундуки со златом.

Поклонился он Царю, поблагодарил его за дар такой чудесный, погрузились все на ладью, и Царь их наверх выкинул со дна. Приплыли они домой, и пошёл Дадон с соседями мириться. Повинился перед ними, рассказал, как смог понять, что не прав был. Простили его те, сказали, что зла более не держат. И стали они жить-поживать, да княжество улучшать. И к Коляде стали готовиться.

— Значит, князь теперь хорошим стал? — Светозар потер слипающиеся глазки. — Или прикидывается просто?

— Стал. Смог осознать, что самое большое благо на земле — это люди верные, да князю преданные.

— Это верно, нянюшка. Без людей не будет ни урожая хорошего, ни пушнины, ни княжества крепкого. Да и княжить не над кем будет, — мудро заключил княжич.

— Правильно мыслишь, хорошим князем ты станешь, добрым, Светозарушка, как и твой тятя, великий княже Пересвет. А теперь ложись спать, соколик. Утро вечера всегда мудренее. Отдыхай, — кормилица поднялась и уже было задула плошку с жиром.

— А что дальше будет с Дадоном?

— А это мы завтра и узнаем. Расскажу тебе про Стаю волчью, про Карачуна, который Марью Морскую украл у Дадона, и как тот её из плена вызволил, и чем всё это обернулось.

— Хорошо, а Карачун, он каков из себя? Злой? — Никак Светозару ложиться не хотелось. Больно уж сказки у няньки занятные. Так бы и слушал их всю ночь.

— Не то чтобы злой. Завтра расскажу, спи уже. Поздно, — она притворила дверь, начертала знак охранный и пошла вниз.

Смышлёный мальчонка растёт. С таким княжество процветать станет шибче прежнего. Главное, чтобы людей злобливых не слушал, да думал головой и сердцем. За людей радел. А она, в свою очередь, всё для этого сделает. Где словом мудрым, где сказкой правильной. У неё этих сказок много припасено ещё. На весь век хватит. За окном мелькнула тень, да пропала. Видать, Полуночница гулять вышла.

Мороз и чудеса

— Светозар, не отвлекайся! — громкий окрик воеводы вырвал его из мечтаний. — А как хорошо мечталось, что он спасает прекрасную деву и та выходит за него замуж.

Он правду ещё не особо понимал, зачем ему жена, но у всех великих князей они были, а значит и ему надобно.

— Хватит уже воронье пересчитывать. Меч бери, давай.

Княжич поднял оброненный им деревянный меч и снова ринулся в атаку.

— Скажи, дядько Видбор, а ты Кощея али Карачуна видал?

— Ягиню видал, — взмахивая мечом, ответил воевода.

— И какая она? — Светозар раскрутил меч и попробовал достать под щит.

— Страшна, зубы железные, нога одна костяная, нос огроменный. И космата, как медведь. Говорят, что она мальцов, что не слушаются, на лопату садит и в печь, а потом ест.

Светозар решил, что расспросит про Ягиню у няньки — та многое знает. Не верилось ему в россказни воеводины.

Закончив бой, он облился водой из деревянной бадьи и отправился в терем. Поужинав наскоро, тут же убежал к себе. Даже Пересвет тому подивился. Раньше было спать не загнать, а тут сам бежит.

Вскоре и кормилица пришла. Подлила нового жира в плошечку, фитиль сменила. Лавочку поудобнее поставила и села за вышивание. Очаг уже жарко горел, весело потрескивая дровами.

— Нянюшка, а расскажи сегодня мне про Ягиню. Дядько Видбор говорит, страшна она.

— А ты его больше слушай. Ягини — это самые старшие женщины рода, а не страшные старухи, как в байках сказывают, а самые что ни на есть мудрые женщины рода, умные, ведающие. Они уходят в леса, чтобы души умерших рода в Навь провожать. Ходят они в личинах берестяных, отсюда и мнение несведущих, что страшны они лицом. — Женщина поправила повязанную на спину шаль. — Утин проклятый с каждым годом мучил все сильнее. Стоят их избушки в самых глухих местах — не оттого что люди их гонят, а чтобы покой мертвых не тревожить. Приносят им то, что на погребальных крадах остаётся — не из жадности они берут, а чтобы связь между мирами крепче была.

Живут они тем, что люди по доброте душевной оставят. Да разве им много надо? Травы соберут, с духами поговорят, хворобы лечат — знают они тайны, что нам и не снились! Так что если когда в лесу избушку на курьих ножках увидишь — не бойся, дитятко. Может, это просто бабка-ведунья травы сушит да душам покойным путь в иной мир указывает…

Княжич задумался:

— А ведьмы лесные кто тогда? Не они?

— Нет, соколик, ведьмы, что лесу служат, — это обычно молодые красивые девки. Сил полные. Чтобы с лесом силами делиться. А про них ты от кого услышал?

— Мне тятька рассказывал, что у моего прадеда была такая, но он ее прогнал.

— Да, была у вас в роду такая ворожея, но недолго. Тебе сказку-то рассказывать аль будем про ведьм говорить?

— Рассказывай.

Нянька отложила вышивание и повернулась к мальчику:

— Настала Коляда на Руси. И в княжестве Дадона тоже уже вовсю готовились праздновать. Приготовили большое бревно, чтобы все двенадцать ночей горело, злых духов отпугивало. Стая из лесу волчья из лесу тоже должна была воротиться.

— А что это за стая такая, прям ручные волки? — подивился Светозар.

— Люди это. Молодые парни от 13 до 16 лет. Во многих племенах такое принято. Уходят они на всю зиму в лес. Чтобы научиться волками оборачиваться, да дух свой укрепить. Только мне кажется, тут иное замешано. Такой обычай есть в основном в тех землях, где зима долгая, а лето короткое, а значит, и урожай плохой. И вот чтоб лишные рты не кормить, и отправляют их в лес. Но правда то нет, я не ведаю. Но у нас вот нет такого, земля богатая, живем справно. И никого в леса не выгоняем. Но как этот обычай зародился взаправду, я того и правда не ведаю. Может, и правда инициация в мужчины, а может, и я права. Но ты как князь должен всегда все версии рассматривать, но от обычаев не уходить. В них и есть сила Рода, даже ежели изначально обычай родился из других умыслов, то потом он становится частью нашей жизни. И попирать их ни к чему. Уразумел?

— Да, уразумел. Обычаи важны, но иногда стоит думать, а как они явились. А сложно, наверное, им там живется?

— Перво-наперво они там себе строят избушку, которая служит многим стаям домом. Охотятся, чтобы прокормить себя. Возвращаться домой им нельзя до лета, когда каждые руки на счету, но по большим праздникам приходят. Вот и на Коляду завсегда появляются. Поэтому обычай этот неплохой, учит будущих мужчин смелыми быть, выносливыми. Тяготы и невзгоды все с честью проходить.

Она отпила морса клюквенного из резного деревянного ковша и продолжила:

— А какое действо развернулось на площади когда ачали к Коляде готовится! — бабка Малуша оживилась, жесты её стали широкими, будто не действо описывала, а сама прямо там скакала. — В самом центре, бревно толстое положили, хворостом обложили, как со старины то ведется. Народ-то уж всё приготовил: и угощенья настряпали, и личины разные наготовили. Волхвы бычка жертвенного привели — шерсть глянцевая, глазки ясные…

Тут как раз князь с молодой княгиней подоспели — в самый раз по обычаю. Дадон что волхв тотбычка за горло взял, кровью алой камни жертвенные окропил: «На урожай добрый! На милость богов!» — женщина сделала широкий жест рукой, изображая окропление. — И пошло тут веселье! Князь с княгиней личины надели — у него козья морда, лесовику под стать, у неё — мавки нежной лик. Смешались с народом, пустились в пляс — богов славить, весну кликать!

А народ-то как разрядился! Кто в шубе навыворот — мохнатой да страшной, кто в берестяной личине — скрипучей да гибкой. А кто побогаче — в деревянных хитрорезных, мастеровой работы, — в этот момент нянька замерла, будто прислушиваясь. — Тут вдруг… — голос её стал таинственным. — Девичий визг раздался — значит, стая воротилась…

— А почему девки визжат?

— Волкам же всё можно, они не в Роду считаются. Вот и хватают девок, да тянут в углы тёмные. Такое богам в ночи праздничные угодно. Дети от этого рождённые считаются, что от самих богов рождены. А там кто ведает, может, и Перун али Стрибог среди люда ходят.

— Так, а чего визжат тогда? — княжич логику девушек не понимал.

— Для порядка. Рассыпались они в разные стороны от молодцев в шкурах волчьих, да те не лыком шитые. Похватали девок и скрылись с глаз. А самый крепкий остался, площадь взглядом окинул. Увидал княжну, подхватил, на плечо кинул. Обернулся волком и бросился прочь.

Дружина за ним ринулась, но поднялась вдруг метель, закружила, завьюжила. Не найти следов. Князь хотел было на коня и следом. Но волхвы не пустили. И княжну не найдёт, и сам сгинет. А не дело народу без князя быть. Решили до утра совет держать и решить, как быть.

Наутро поговорили волхвы с богами, выяснили, что утащил княжну сам Карачун, а точнее его помощник — волколак. Этот оборотень давно служил зимнему богу и часто помогал в его тёмных делах. Но зачем да почему Марья им надобна, того боги не ведали. Но подсказали, что сыскать Карачуна можно в лесу дремучем, в самой его чащобе терем стоит ледяной. Но как путь к нему найти, самому князю вызвать придётся.

Собрался Дадон в путь, оседлал коня верного и отправился в лес, спасать свою любушку. Три дня скакал и наконец добрался до тёмного края леса. Переобулся в лыжи, мехом лосиным подбитые. Коня по крупу хлопнул, чтоб тот домой скакал, и пошёл в чащу, терем искать.

Долго князь по лесу колобродил. Нигде терем не видать. И как искать, непонятно. А тут снова вьюга взвилась, ни зги не видно. Бредёт он и думает, замерзну тут насмерть, а косточки волки серые растаскают. Говорили ему взять дружину, но решил, что сам быстренько сыщет и воротится. Не научился пока доверять людям, делить печали с ними и радости. Руки уже окоченели да ноги. И тут видит он, огонёк средь деревьев мелькает. Шибче начал идти, вскоре на поляну и вышел.

А там двенадцать мужиков сидят вокруг костра. Все возраста разного, кто с бородой седой до пояса, кто только усы отращивать начал. Самый древний, бородища у него как снега зимние — белая да пушистая, до самых ног стелется, посохом дубовым не подпирает. Рядом другие — кто помоложе, кто совсем юный, румянцем весенним весь переливается.

Один в шубе мохнатой, будто в снегу вывалялся. Другой — весь в зелени, словно луг майский. Третий с серпом за поясом — видать, работник старательный. А самый младший — так тот вовсе без бороды, щёки гладкие, да глаза весёлые, будто слюдяные на солнце играют.

Сидят они вокруг огня, переговариваются тихонько. То старик что-то скажет — все притихнут. То молодой засмеётся — так в лесу эхо пойдёт. А огонь-то у них не простой горит — то синим пламенем вспыхнет, то зелёным, то золотым…

Вышел к ним Дадон, поклонился: «Примите говорить меня к костру вашему, обогреться да отдохнуть дозвольте».

Пригласили его к костру. Стало ему интересно, кто ж они такие. Спросил тогда. Тот, что с посохом, и отвечает:

— Мы, говорит, братья месяцы, все двенадцать тут, как видишь. Я вот Студень-месяц. Это, — он махнул рукой на самого молодого, — Лютовей. А остальные братья — это Лютень, Зимобор, Снегогон, Ярец, Хлеборост, Грозник, Жнивень, Вересень, Грязник и Грудень. Все мы тут собрались. — Он обвёл всех братьев рукой и снова оперся на посох. — А ты, что тут позабыл?

Рассказал им князь, как помощник Карачунов его Марьюшку умыкнул и что он её вызволять спешит из полона, но вот как отыскать терем ледяной, того не ведает.

Задумался Студень, косматые брови нахмурил. А князь меж тем спрашивает, чем же они тут заняты, нешто так просто сидят.

Ответил ему старший брат, что они чудеса друг другу показывают разные, чтобы перемены ждать не скучно было. Предложили и ему показать, пока думают, как ему помочь. Согласился Дадон. Кто ж откажется чудеса всех месяцев посмотреть.

Стали они тогда каждый своё показывать. Первым делом Студень-батюшка, тот, что с бородой снежной, посохом стукнул — и через речку мост хрустальный вырос! Весь в узорах ледяных, будто самоцветами усыпан, а резьба на нём — словно мастера заморские год корпели. Дадон нарочно ногой топнул — крепок мост, не поддаётся!

Передали посох Лютовею, тому, что в шубе лохматой. Взмахнул он — и поднялась вьюга-крутея! Но чудо-то какое — в свисте ветра слышится песня: переливчатая, звонкая, будто тысяча ледяных колокольчиков зазвенела!

А уж как Лютень, это тот, что помоложе, принялся чудить! Водит посохом — а в воздухе узоры морозные расцветают: то цветы невиданные (где ж такие зимой увидишь?), то звери диковинные — и все из инея да снежинок!

Любуется князь чудесами, как раньше их не замечал только. А тут и Зимобор за дело принялся! Тронул снег посохом — и зазвенела капель, зажурчали ручейки, словно серебряные струны заиграли. А музыка-то полилась такая, что и не выскажешь, и не опишешь — дух у Дадона перехватило от такой красоты!

Не утерпел Снегогон — перехватил посох, и вдруг как запахло вокруг! Землёй сырой, почками набухшими, первыми подснежниками. Тепло по сердцу разлилось, будто солнышко в грудь заглянуло.

А уж Ярец-то как разошёлся! Взмахнул — и грянул птичий хор по всему лесу, ветерок тёплый, ласковый, будто мать дитя обнимает, всех обдувать принялся.

Хлеборост следом давай творить вытворять— и запахло первой земляничкой, что на солнышке пригрелась. Так и видится: ягодка алая на ладошке, сладкая-пресладкая… — женщина причмокнула, будто и вправду ягоду во рту держит. — Грозник же небо расписное устроил! Молнии — будто златые нити, гром — словно бубны небесные. Дождик заплясал — так и подмывает ногами затопать!

А тут и Жнивень подоспел — пахнуло свежим хлебушком, кашей тыквенной с мёдом. Дымком из печной трубы потянуло — будто бабушка пироги испекла…

— И вдруг — тук-тук-тук! — застучали топоры, запахло первым снежком да листвой чуть прелой, будто в бабушкином сундуке старый шаль достали. Это Вересень за посох ухватился, работу зимнюю начал.

Только Грязник руку протянул — ветер поднялся, засвистел в голых ветвях, будто невидимые гусли заиграли. То ли плачет, то ли песню старинную напевает.

А уж как Грудень разошёлся! Взмахнул посохом — и повалил снег пушистый, мягкий, как лебяжий пух. За ночь весь лес в шапки белые одел — стоят деревья, словно в сказке, ветви под тяжестью снежной склонились, будто кланяются. Только иней на них переливается — то синим, то розовым, то золотым… — Малуша замолчала, давая княжичу представить эту зимнюю красоту. — Понравились чудеса князю, поклонился он братьям, поблагодарил их за предоставление. А тут и Студень голос подал. Рассказал, что нужно Дадону сердца своего слушаться, оно-то и подскажет, в каком краю ему искать терем Карачуна и жену молодую, дал ему ещё гребешок, сказал, как совсем туго придётся, о землю кинуть. Ещё раз поклонился княже братьям и отправился в путь с новыми силами. К тому времени как раз и буря улеглась.

Долго шёл, чувствует, сердце стало быстрее биться, едва влево свернёт. Решил, что подсказка это ему. Заскользили лыжи по снегу пуще прежнего. И выскочил он на поляну, а там… терем стоит.

— Ох, какое чудо выстроил Карачун! Терем его, словно само царство Студенца-Мороза.

Стены сложены из льдин чистых-пречистых, что по перволедью с озёр собирали — прозрачные, как слеза младенческая, крепкие, как клятва богатырская. На солнце-то как играют! То синим светом зальются, как небо зимнее, то розовым, как заря утренняя, то золотым, словно солнечный зайчик по снегу скачет.

А уж когда солнце в зенит встаёт — так терем-то весь в радугу обернётся! Будто само небо на землю спустилось, да в ледяных стенах поселилось. Каждый лучик, преломившись, узоры волшебные по полу рисует — то цветы невиданные, то зверей диковинных, — нянюшка задумчиво прикусила губу. — И не простые те льдины — каждая со своим норовом. Одна — как зеркало ровная, другая — с морозным узором, будто Мороз лично расписывал. А иные — с пузырьками воздуха замёрзшими, словно смотрят на тебя сотнями хрустальных глаз…

Терем тот ледяной, словно корона зимы, утопает в снегах пушистых — будто белый медведь в сугробе прилёг, на высоком холме.

Окошки-то все в узорах морозных — тоньше кружев, ажурнее паутины серебряной. То птицы сказочные, то цветы небывалые, то целые истории в инее записаны — только успевай читать!

А на коньке крыши — целая стая ледяных птах сидит. Зачаровал их сам Карачун, окаменил студёным дыханием, да на вечную стражу оставил. То ли живые окаменели, то ли мёртвые ожили — кто их разберёт… — она понизила голос до шёпота. — А у ворот-то… ох, берегись! Два волка ледяных — шерсть как иглы хрустальные, глаза синим пламенем пылают. Не зверьё это простое — стражи нерушимые. Чуть чужой шаг — завоют так, что кровь в жилах стынет, да зубами лязгнут — крошится лёд вокруг!

И как в тот терем пробраться да Марью спасти, не ведомо. Затаился князь, лежит в снеге, наблюдает. Смотрит, из терема мужик вышел. Здоровый как медведь, крепкий. Борода белая, синевой отливает, словно инеем покрытая, до самого пояса висит. Брови белые, косматые, из-под них глаза тёмные, синим сверкают. Тулуп на нём меховой, весь льдом покрытый. Догадался Дадон, что это сам Карачун показался.

Глядит, а за ним и волк следом выскочил. Решился. Забежал в терем, стал двери открывать, Марьюшку звать свою. Наконец нашёл, в подземелье, ледяными цепями скованную. Всю замерзшую. Тормошил её, тормошил, не отзывается. Схватил тогда её на руки и бросился прочь бежать. Тяжело с ношей, а бросить нельзя.

Спешит князь уйти как можно дальше, чтобы погоня быстро не догнала. Снег словно почуял это, крепче стал. Заскользили лыжи быстрее, понесли ноги резвые вперёд.

Бежит князь, торопится, слышит, как лес позади трещит, близко Карачун с волколаком. Обернулся, видит, как те взади ломятся, догнали уже, считай. Кричит ему Карачун, что догонит, заморозит, но ежели успеет князь из леса выбраться, то отпустит их. Кинул он тогда о землю подарок месяцев. Стукнулся гребешок о снег, и поднялись за спиной Дадона ели, густые, ветки корявые.

Запутался Карачун в них бородой, только выпутает, его тут же другая ветка хватает. Злится владыка зимний, рычит аки зверь лесной. Наслал мороз да пургу. Только князь знай вперёд поспевает. Выскочил на поляну к месяцам. Студень их встречает. Говорит князю:

— Торопитесь, а мы их немного задержим.

Вспыхнул тут костёр пуще прежнего, запылал жаром, не пройти Карачуну, иначе растает. Он же весь изо льда сделанный. Начал тогда Карачун ледяным дыханием всё морозить. Птицы наземь падают, звери на месте в лёд превращаются. Лютует Мороз, злится, а пройти не может, не спадает огонь волшебный. Дают братья князю время от погони скрыться.

Но наконец совладал и с огнём Карачун, бросился снова вдогон. А уже и кромка леса виднеется, Дадону б только её пересечь. И выполнен уговор тогда будет. Припустил он во все лопатки. Успел.

Остановился на дороге, дышит тяжело. А Карачун на кромке леса встал. И говорит:

— Обыграл ты меня в этот раз, помощники у тебя знатные, но я обид не прощаю, вспомнишь ты меня ещё, князь Дадон. Придёшь поклоны бить мне, да пощады просить.

Развернулся и растворился в глуши лесной.

Задумался князь, что бы слова эти значили. Чем таким ему пригрозил владыка морозов и льдов. Опять Бога прогневал, да не самого доброго и простого. Чем-то теперь ему и его землям обернётся то?

— Какой злой этот Карачун. Хуже, чем Дадон раньше, — выдал своё решение княжич.

— Одинокий он, никто морозы не любит, все его ругают. От того и злым стал, — пояснила нянюшка.

— А что он за нос и щеки хватает?

— Зато горки какие морозит, чтобы вы на санках катались. — Кормилица улыбнулась. — Так что надо и хвалить, ежели что хорошее имеется. А так и будет Карачун злым да противным.

Задумался княжич, а потом кивнул:

— Права ты, нянюшка, ежели б меня тятя да дядько Видбор только ругали, я бы тоже злым был. Никому такое не по нраву не придётся. Я теперь «спасибо» за горки стану Карачуну говорить. Пусть и он порадуется.

Кормилица погладила вихрастую головушку. Умница растёт, учится везде и хорошее видеть, а не только плохое. Ведь не бывает в мире так, чтобы человек или боги что-то одно делали, всегда поступки разные. И за один похвалить стоит, а за другой и наказать не лишнее. И будет тогда гармония в мире и благодать.

— А теперь ложись спать, соколик. Утро вечера оно мудренее, а трава всегда соломы зеленее. Расскажу назавтра, какую пакость Карачун Дадону приготовил и как пришлось тому снова жар-птицу добывать. Познакомится он с Аспидом, что теперь Древо хранит. Научится договариваться. А ещё о том, что Марья умеет, поведаю. Не простую себе жену князь выбрал, но то и хорошо. Умная жена всегда в радость, всегда поможет да выручит. И ты как вырастешь, ищи себе умную сперва, а потом уже красивую.

— А можно у меня будет одна жена, с двумя я не справлюсь. Тятя вон с одной-то совладать не может, он воеводе сам говорил, — сонно пробормотал княжич.

— Так одна она и будет, просто ум наперво идти должен, а лишь опосля красота.

Кормилица вышла, сотворила охранный знак на двери и пошла к себе.

Снова она княжича новому сегодня научила, а что из этого выйдет, она уже вряд ли увидит, совсем стара уже стала.

Баня, квас и духи

Сегодня воевода спуску никому не давал: гонял их, сперва заставляя бегать по брусьям да брёвнам, потом водой ледяной омываться. Умаялся княжич сильно, но воевода им доволен остался, даже похвалил. Спросил его Светозар и про волчьи стаи, почему у них таких нет.

Видбор почесал густую рыжую бороду.

— Не принято у нас как-то отроков в лес отправлять, а так хороший обычай. Надо княже предложить. За четыре года в лесу можно многому будет научиться. Башковит ты, малец, хорошую мне мыслю подкинул. Потрепав его по плечу, воевода отправился прочь с заднего двора дружинной избы, где обычно проходили тренировки.

Светозар сказал, что останется ещё немного, чем порадовал Видбора: тот любил преданность ратному делу. Но у княжича на этот счёт были свои мысли. Оставшись один, он перехватил деревянный меч поудобнее и бросился в бой с соломенными чучелами. А в голове у него разворачивались сцены из сказок нянюшкиных.

И уже не Дадон, а он, пресветлый князь Светозар сражает врагов своим волшебным мечом. Разит их прямо в чёрные, полные злобы сердца. Вот перед ним предстал Железный человек, который не даёт княжичу пройти и сундук Кощеев разрубить. Несколько взмахов разящих мечом — и супротивник повержен великим воином. А вот он сразил самого Карачуна, что Русь решил льдом окутать. Долго с ним бился Светозар, ажно волосы от пота взмокли. А тут он самого Кощея разбил.

Долго княжич сражался с чудовищами и злодеями, что всем славянским племенам угрожали, всех смог победить. И, довольный собой, отправился к колодцу, пот смыть. А тут и отец его окликнул, позвал в баню париться.

Жарко натопленная, пахнущая травами да листами всякими, она приняла Светозара в своё нутро. Лицо княжича тут же раскраснелось от жаркого влажного воздуха. Он растянулся на полке и зажмурился от удовольствия, когда отец начал медленно похлопывать его упругим, душистым веником из молодой берёзы. Удары становились более хлесткими, изгоняя из тела усталость да хворобы, что могли там засесть.

В какой-то момент Светозару померещилось, что он увидал мелькнувшее голое тело, облепленное грязью и старыми листами от веников. Мелькнуло и тут же пропало, махнув седой бородой. “Сам банник поприветствовал двух князей, понял мальчик. Нянюшка говорила, что обычно этот дух прячется за каменкой али под полоком, а тут выбрался, поглядеть видимо как они с тятей парятся".

Закончив с пареньем, Пересвет окатил сына прохладной водой, обернул в тонкотканную, выбеленную льняную ткань и усадил на лавку в предбаннике, где уже стоял на столе дубовом квас. Холодный, терпковатый, только что принесенный Марфой из ледника.

Светозар поднял тяжёлый ковш и отпил. Вкусно. Кисловатый вкус пощипывал язык и остужал тело. А тут и князь из парилки вышел, мокрый; волосы были просто перехвачены кожаным ремешком на затылке. Лицо раскраснелось от пара и выражало удовольствие. Сделав большой глоток, со стуком поставил ковш на стол и тяжело опустился на лавку, напротив сына.

— Как тренировка прошла?

Княжич без утайки рассказал отцу, как опосля боя с воеводой он сражался с чудищами, как всех соломенных чучел победил и Русь от супостатов спас.

Пересвет усмехнулся в густую светлую бороду. — С богами да духами бороться тяжко.

— А ты боролся? — Светозару стало интересно, кого из духов победил его тятька.

— Мне не довелось, а вот прапрадед твой, тебя кстати в честь него и назвали, князь Светозар победил Лешего.

Княжич стал просить отца рассказать ему эту историю.

Пересвет взлохматил свои волосы и начал сказ: — Про ведьму, что князь изгнал, ты знаешь. Об этом говорить не стану. — Светозар кивнул. — А после того как она наше княжеству покинула, решил наш предок довершить начатое, проложить тракт торговый, от наших земель к соседним. Но едва лесорубы углубились в чащобу, начало твориться всякое. То лошади в болоте завязнут, которого там отродясь не было, а за ночь появилося, то волки на подводу нападут. Осерчал в общем Леший на деда нашего, стал тому пакости разные творить да делу мешать. Но тракт важный строился, Светозар от него решил не отступаться.

— Это тот, что на Любичи ведёт?

Пересвет подтвердил, что именно он. — Дорога от нашего Коростеня до Любичей важная, по ней обозы из Киева дальше отправляются. А там и царьградские купцы, и булгарские с хазарскими. Нельзя было без этого тракта никак. Потому и пришлось князю с Лешим схватиться. Долго тот разные пакости строил, то шатуна поднимет, то дорогу корнями зарастит. Надоело это Светозару, и вызвал он Лешего на бой. Целую седмицу они бились, никто не мог другого одолеть, оба сильны, хитры да изворотливы. Так бы наверное всё и закончилось, погрязли б они в бесконечной битве, но нашёл наш прадед меч волшебный.

— Кладенец? — княжич подался вперёд, к столу.

— Не кладенец, но тоже силой огромной обладающий, булатный клинок — Харалуг. Выкован он в глубокой пещере под огнём трехголового Змея самим Сварогом. И от того сила в нём неимоверная.

— А где сейчас этот меч?

— Прадед наш спрятал его, чтобы он в злые руки не попал, да где не сказал. Говаривали, что хранится он у той ворожеи, что изгнана им. Хотел он её вернуть. После того, как он Лешего победил, тракт да град построил, иссяк источник живой водицы. Вот и хотел он ведьму уговорить найти новый, только отказалась она, обиду глубокую затаила. Но меч на хранение приняла.

— А где та ведьма теперь?

— Ведьмы конечно поболе людского срока живут, но скорее всего её в живых уже нет. А где меч никто не знает. Жила она где-то на болоте, аж за самим Туровским лесом, но где точно только сам Светозар то ведал. А теперь давайте домой собираться, остыли уже мы с тобой, тебе спать пора уже, а мне дела докончить. Да и предков пустить помыться нужно.

Князь поднялся, накинул на себя рубаху, расшитую защитными знаками-оберегами, подпоясался. Помог и сыну надеться, оставил ведро воды да веник в парной, чтобы прадеды помыться могли. Поклонился баннику, поблагодарил за хороший лёгкий пар и вышел.

В горнице юного князя уже ждала нянюшка. На столе стояла крынка с простоквашей, лежала тёплая, ноздреватая лепёшка, а в небольшой глиняной мисочке исходил паром кролик в капусте, томлённый в печи. Глядя, как Светозар ужин уминает, нянюшка умилилась его аппетиту.

Испросила, как день прошёл. Княжич рассказал всё без утайки, таить то и нечего. И заодно спросил няньку, не знает ли она, где жила ведьма, князем изгнанная, да куда она меч Харалуг спрятала.

Но того и нянюшка не знала, тайну эту ведьма с собой унесла, если уже померла. Решил тогда княжич, что непременно меч сыщет. С таким клинком ему никакой враг страшен не станет: ни живой, ни нежить какая, ни сам Карачун. Поделился он с кормилицей своей задумкой.

Та голову подперла, смотрит на мальца и говорит: — Сила, соколик, не в мече булатном, не в рукавицах волшебных. Сила она в духе, в сердце, в помыслах твоих. Ежели силы там не будет, то и меч волшебный не поможет. Прадед твой силы великой был, духом могуч, сердцем смел. От того и меч ему дался в руки, и победу он одержал. Только та победа и горя принесла немало. Источник волшебный иссяк, духи лесные долго по городам да весям шастали, смуту наводили. А ведь можно было договориться им, найти решение. Не хватило обоим смекалки. Не всегда нужно, Светозарушка, мечом махать, иногда важнее головой кумекать.

Возмутился княжич: ишь, с нечистью ещё договоры говорить, раз и голова с плеч. Но потом задумался, а может, и права нянька? Ведь источник то не вернуть, а он ой как бы пригодился порой мог. Жил бы он тогда с матерью, а не мачехой. Та хоть и не плохая, но всё равно не родная кровь.

Оказывается, и меч не всегда верное решение, а вот воевода считает наоборот. Своими сомнениями он поделился с кормилицей.

— Для воина меч дело первое, тут воевода прав. Не пристало воям думать. За них князь да волхвы мыслят. А вообще князю, коим и ты станешь, и размышлять нужно уметь. Думать, как выгоднее дело обернуть, сечей доброй да ратным делом али же судить да рядить, как выкрутиться. Тогда и найдёшь ты ту серединку, что твоё княжество сильнее сделает. Сказку то рассказывать? Хотя поздно уже, давай я тебе лучше расскажу про кого.

— Расскажи мне, нянюшка, про банника. Я его сегодня кажись видал. Голый такой, весь в саже да грязи вымазанный. И листья везде прилипшие, а борода седая, косматая и длинная, по полу тащится.

— Прав ты, банник то был. Баня, как ты знаешь, место священное. Это считай ворота из Яви в Навь. Не зря рожениц там держат, пока они от тягости не освободятся.

— А почему именно в бане?

— Появление человека на свет — это дело сложное, в этот момент, милок, двери Нави и Прави в наш мир открыты, чтобы дух пустить в тело новое. В доме опасно такое, а вдруг кто незваный придёт? Поэтому и рожают в бане. Оттуда потом жар всё плохое выгонит, да дым трав. Тепло там, чисто, как в доме считай. Самое лучшее место. Но то тебе знать не надобно, мал ты ещё.

Кормилица пошерудила очаг, чтобы жарче горел, и села обратно.

— И банник это место хранит. Ежели мыться не как положено, то хозяин осерчает. Ошпарить может или вообще угоришь.

— А что нельзя делать?

— Перво-наперво надо разрешения испросить у банника, чтобы пустил помыться. После полуночи не ходить мыться, только ворожить можно знающим. Пьяному ходу в баню нет, — нянюшка начала перечислять запреты. — Первыми завсегда мужики да парни моются, и только потом девки да бабы. Плевать на камни да пол нельзя.

— А куда можно? — тут же задал вопрос княжич.

— Никуда. Зачем в чужом дому плеваться? И в своем нельзя. Более двух разов не париться, третий жар Хозяина. Девки незамужние по одной не ходят, чтобы нечистых не привлечь. Да и обычных тоже, их то скорее всего, — тихонько пробормотала напоследок кормилица.

Затем продолжила свой рассказ: — Как-то раз одна молодка опоздала в баню и решила, что разок можно и после полуночи сходить. Пришла она, разделась, волосы расплела. Села на лавку. Моется. И чувствует, кто-то как мохнатой рукой её пониже поясницы схватил. Подхватилась, огляделась, никого нет. Снова моется. Чует опять кто-то, трогает. Испугалась пуще прежнего и из бани то и убежала. А потом мальчонку народила. Глаза синие-синие, ни у кого в деревне таких не было и волосы как пшеница. А у них все тёмные, русые. Видать, кто в бане и постарался. Мальчонка вырос крепкий, сильнее всех в деревне. Волхвы тогда решили на совете, что это сын самого Перуна. Про себя же женщина усмехнулась: "Ну-ну, Перун, а что варяги гостили, все тогда удачно запамятовали. Оно конечно может и нечисть какая варягом обернулась, аль бог, но скорее всего людское то дело. Впрочем, дело оно молодое, главное, ежели по любви чтоб да согласию".

— А расскажи про ворожею, которую прадед прогнал, — попросил княжич.

— Я про неё мало что знаю. Но что помню, расскажу. Лицом, говорят, она была не то чтобы красива, но взгляд притягивала. Брови тонкие, чёрные у неё были, глаза тоже тёмные. Волосы на солнце синью отливали, как вороново крыло. Высокая была, статная. Деда твоего тятьки с того света вытянуть смогла. Воды живой принесла, тем он и спасся. Вырос в витязя славного, да князя доброго. С духами говорить умела по словам да рассказам людским. Ладила с ним лучше, чем с живыми. Ну то и понятно, ведьма же. Из дома отчего от свадьбы убежала и стала Лешему служить, но лес не спасла, и он на неё осерчал да, прогнал. А она на всех обиделась и стала на болоте жить. В избе. Откуда та изба там никто не знает. Но найти путь-дорожку к ней сложно. Прадед твой поболе года искал, когда меч повёз да мириться, хотел. Говаривали люди, что внучка у ней появилась, но откуда никто не ведает. Да и правда ли оно, её саму давно никто не видел. А то может и вовсе не она, а другая какая там уже жила. А вот домового её часто видят. Он чёрным котом к людям выходит. Глаза зеленущие, как трава на лугу.

— А в нашем тереме тоже Домовой есть?

— Конечно есть, а как же иначе. В каждом дому есть свой дух хранитель. Здешний толстоват, рыжий и добрый. А вот ежели в доме никто долго не живёт и Домового с собой на венике не забрали, то погибает он вместе с домом. Сперва с ума сходит. Колобродит по-всякому, ставнями да дверьми стучит. Половицами скрипит. Роняет всё. А потом угасает. Поэтому завсегда переезжая нужно Домового с собой позвать.

— А как его позвать? — княжич отщипнул кусочек от лепёшки и посмотрел на няньку.

— У нас хозяйка сперва зовёт его с собой, говорит: "Домовой-батюшка, пойдем со мной! В новом доме жить верой правдою служить!". Потом берёт уголёк из печи и заворачивает его в льняной платочек и ложит в новом доме в печь. Где-то лопатой угли берут и так перевозят. А у некоторых родов принято Домового в иголку селить. Или вон как у ведьмы, в кота. Но позвать надо любого, иначе некому дом от нечисти беречь станет, да хозяевам помогать.

— А Дворового тоже забирают?

— Эти сами со скотиной вместе переходят. Они же живут обычно в хлеву, вот на корове там аль лошади и едут сразу. Если нет такого, то могут и на козе и птице приехать. Но самый важный дух, это Домовой. Он оберегает дом от злых духов, хозяйство сторожит. Но только хорошим, справным хозяевам он верно служит. Нерадивым он мешать и пакостить станет. Потому нельзя в своем доме лениться.

— А у Карачуна тоже Домовой есть? — этот вопрос мучил Светозара с самого начала рассказа про Домового.

— Зачем же нечисти Домовой, нет у него его. Да и дом у него только для вида. А вот волколаки всякие служат ему да упыри.

— А все Домовые разные, да?

— Разные, как люди. Они на нас чем-то похожи даже. Семьи заводят, робятишек растят. Но чаще всего людям показываются не в своем обличье, а как большой косматый человечек или просто чёрное облачко или котом ходит. От того они с котами и дружны, что нравится им шкура кошачья.

Кормилица поднялась и направилась к двери, погасив огонёк. — А чтобы уважить Домового, поставь ему мисочку молока, каши и хлеба положи. Поблагодари за то, что дом охраняет да семье, помогает. И тогда дух станет добрее. И даже может показаться на глаза.

Светозар уже засыпая представил, как он разговаривает с полноватым, рыжим духом, тот представлялся ему похожим на сына лавочника, Власа, таким же румяным, весёлым и почему-то с бубликом в маленькой ручке, покрытой мягонькой шерстью. Домовой хвалил угощение и то, как Светозар за домом следит. А потом обернулся котом, спрыгнул с лавки и вышмыгнул за дверь.

Нянька улыбнулась, глядя на спящего княжича, и вышла, закрывая за собой дверь. Охранный знак сотворила и пустилась вниз по лестнице.

В трапезной ещё горел свет, Пересвет с воеводой что-то бурно обсуждали. Но то не её, бабье, дело. Ежели что важное, то скоро весь град узнаёт. А пока что тревожится.

Она подложила кашки в мисочку, что стояла за печью, отломила новый кусок хлеба. — Кушай, батюшка.

Погладила пушистого серого кота, который тут же прыгнул ей на колени. Успеет ли она вырастить княжича иль её век совсем скоро к концу подойдёт? Тягостные мысли одолевали её все чаще. Она не страшилась путешествия за край, но вот за своего воспитанника переживала. Совсем скоро он и так перестанет слушать сказки старой няньки и начнёт все больше интересоваться делами государственными да ратными. Умом она понимала, что так и должно быть. Но сердце отпускать русоголового мальчишку, которого она воспитала заместо матери, не спешило. Задув плошку, она устроилась на полатях и закрыла глаза. Утро вечера оно мудренее, как и трава соломы зеленее.

Весна красна

Утром в тереме было шумно, воевода с сотниками в трапезной решали, кто в этом году поедет на полюдье с князем, а кто с ним останется. Уже ложился первый снег, и скоро должны были встать дороги, чтобы обозы могли пройти.

Видбор отбирал лучших дружинников, князь раздавал указы, сколько шкурок с дыма брать. Было решено, что год выдался урожайный, зверья в лесу было много, а значит, пара шкурок не так много. Ежели кто выплатить не может, то брать молодых парней, будут княжескими воями. По лету Пересвет собирался в поход, на Хазарский каганат, люди были нужны. Светозар тоже хотел поехать, но решено было, что в этом году он останется дома, а вот на следующий уже поедет с воеводой, сам лично руководить станет. Эта наука была необходима будущему князю земель древлянских.

Чтобы не мешать взрослым дела решать, княжич отправился в комнату нянюшки, та сидела у окна и делала куколку из соломы и обрывков ткани — лихоманку. Впереди была длинная зима, и такие куколки всегда пригождались для обрядов, чтобы лихоманок-трясовиц изгонять.

Поздоровавшись, он присел рядышком и попросил рассказать ему сказку, про то, что же случилось с Дадоном после того, как он жену из полона спас. Кормилица села поудобнее и начала рассказ: — Уже снегогон наступил в княжестве Дадоновом, но весна всё не приходила, не таял снег, не спадали морозы, не просыпалась Лель от зимнего сна. Люд волноваться начал, ведь если весна не придёт как положено, не успеет хлеб заколоситься, звери от голода гибнуть начнут. А за ними вслед и люди, которые не смогут припасы на зиму заготовить.

Отправились они к князю, защиты просить. Тот собрал волхвов самых мудрых, приказал им вызнать, что происходит такое в мире, что Лель до сих пор не пробудилась ото сна, не прогнала Мару.

— А как Лель Мару прогоняет?

— Доподлинно того неизвестно, но люди, чтобы помочь Леле да Яриле, чучела в этот день жгут, обряды проводят, чтобы жизнь возродилась. А некоторые племена считают, что Мара и Лель — две ипостаси одной богини. В Навий день происходит не изгнание Мары до зимы, а перерождение её в Лель. А ещё есть у неё третья — Жива. Как и в жизни людской, юность, зрелость и старость.

Нянька отложила сделанное и принялась за вторую. — Долго волхвы совет держали. Вышли к люду и князю и ответ держать стали. Сказано было богами, что Карачун яйцо жар-птицино заморозил, льдами окутал. От того птица не возродилась и богиню не пробудила. А сделал он то от обиды великой на Дадона. Ему и спасать княжество от неминуемой гибели. Порешили, что князю снова плыть на остров Буян, спасать яйцо.

Начал князь в путь-дорогу собираться. Только как вот быть, реки льдом скованы, не пройдут ладьи. Отправили наперво гонца, разузнать, замёрзло ли море.

Возвернулся тот и рассказал, что и море всё льдом стоит покрытое. Порешали тогда князь с воеводой, санными решили подводами двигаться сперва. Потом поняли, долго это будет, проще верхом. Оседлал Дадон коня верного, тут жена вышла, возьми, говорит, меня с собой, пригожусь я тебе.

Подумал князь и согласился, непростая она у него, может, и правда, чем сгодится. Собрались они да и отправились в дорогу. Тракты все снегом заметены, реки льдом скованы. Мороз крепчает только. Да вьюга в глаза колючим снегом метёт. А ехать нужно, спасать княжество некому боле. Сам наворотил, самому и решать. С такими мыслями до самого моря-окияна добрались.

Звала Марьюшка, звала отца да сестёр, не слышат под толщей льда они голоса, а может, просто выбраться не могут. И подводному миру тяжело подо льдами жить то. Решили на берегу заночевать, в камнях себе нору вырыли, шкурами накрылись и легли. Ветер над головами рыщет, метелью свищет.

По утру снова в путь тронулись, отказываются ноги, у них по льду разъезжаются. Отпустили лошадей и дальше пешком пошли. Долго ли, коротко ли шли, но добрались наконец до острова. А тот снегом весь заметен, льдом покрыт. Древо великое стоит, заиндевевшее. И гнездо жар-птицино вместе с ним.

Только князь к дубу могучему приблизился, как с ветвей змей василиск спустился. Шипит на Дадона, глаза сверкают. Испугался князь, все знают, может он одним взглядом в камень обратить.

— А каков он этот василиск?

— Змей это, с лапами крепкими и когтями на них вострыми, что топор воеводы.

— Или тятин меч?

— И как меч князя тоже. А голова у него петушиная. Рождаются эти змеи, если старый петух яйцо снесёт. Опасны они, коварны. Проклясть могу одним лишь поглядом или в камень обратить. И вот с таким змеем встретился Дадон. Стоит он, ни жив ни мёртв. Шелохнуться лишний раз боится, двинуться.

Змей его голосом шипящим спрашивает: "Пошто ты, князь, вторгся в мои владения? Зашшем пришёл?"

Князь ему отвечает: "Прости ты меня, змей василиск, не по доброй воле, а нужда заставила прийти меня сюда. Проклятый Карачун земли мои морозом бьёт, жизни не даёт". Задумался василиск. И сам от мороза лютого страдает. Расспросил он, из чего осерчал так владыка морозный. Всё без утайки поведал Дадон. Как княжну выручил, чем Карачуна прогневал. Змей снова замолчал, думает, на ветке качаясь. А потом молвил: "Ты во всём виноват, надобно убить тебя, тогда и Карачун успокоится и морозом жечь землю перестанет". Напряглось тело змеево, к броску готовится.

Тут пение послышалось, тихое такое, мелодичное. То княжна запела морскую колыбельную.

Светло утро не придет

Там на море ночь поет

Звуки, свет, Луна

штормит

Там где море

Где гранит

Спи малютка

Ночь близка

В море сини облака

Шепчет ветер

Песнь свою

Я для тебя

Сейчас пою

Ветер воет за кормой

Слышно сказку под луной

Звезды в зеркало глядят

Тайны моря говорят

Слышишь

Море не молчит

Песня тихая звучит

Волны в пляске с серебром

Сон приходит в каждый дом

Спи малютка

Ночь близка

В небе сини облака.

Василиск зевнул и прикрыл глаза: "Пуссть ешше сспоет. Я так давно не сспал".

Княжна приблизилась и снова запела колыбельную. Змей спустился вниз и уложил голову ей на колени. Она продолжила петь, перебирая перья. Знаками показывая супругу, чтобы он хватал яйцо и отправлялся обратно.

Дадон воспротивился и чуть было не закричал. Марья приложила палец к губам и заговорила на мотив песни.

Полезай, ты князь, в гнездо

И спасай скорей яйцо.

Отнеси его домой,

И согрей его душой.

Пусть в твоей скорей светлице

Птица жар в тепле родится.

Князь тоже ей ответил тихо напевая.

Я тебя не брошу здесь,

Не хочу на древо лезть.

Тут замёрзнешь ты зазноба,

Одолеет дух хвороба.

Змей проклятый ещё здесь,

Ну а как тебя он съест?

Марья покачала головой.

Поспеши скорее князь

И на дерево залазь.

Только птица Лель разбудит

И тепло на землях будет.

Ты не спорь, бери яйцо

И скорее на крыльцо.

Я к тебе сама вернусь,

Рыбой я оборочусь.

Буду плыть и день и ночь,

Я ведь моря всё же дочь.

Сдался князь.

Хорошо, любовь моя.

Разбужу я дух огня.

Прогоню мороз и Мару

И спасителем я стану.

Приведу весну на двор,

Соблюду наш уговор.

Залез на Древо, спрятал яйцо за пазухой и отправился в путь обратный. Шибко спешит князь, чтобы не замёрзла его Марья, сон змея хранящая. Прибежал домой, уложил яйцо в пух на перину, а как греть не знает. Не садиться же сверху как гусаку какому аль селезню.

Позвал бабку птичницу. Та его надоумила. Обложи говорит перо подушками и грей их камнями из печи. Так и сделал князь. Третий час яйцо греет. Оттаяло то. Смотрит, даже огненная чешуя поверх яйца появилась, светится вся. На третий день трещинки стали появляться на скорлупке. И наконец появился птенец. Раскрыл крылья огнём сияющие, взлетел под матицу и запела. Голос чистый, звонкий. Распахнул князь окно и отпустил её на волю. Пусть летит в Правь, Лелю будит. Но не улетела птица. Села ему на плечо и сидит. Не знает князь, как ему быть. Ведь ему то в Правь дороги нет. А птицу доставить надобно.

Спросил он совета волхвов мудрых. Те стали с богами говорить. Рассказали князю, что требуется для птицы переход создать. Портал огненный. Обычно он сам открывается, но всё льдом сковано, не хватает птице сил. Собрали тогда на площади костёр большущий, запалили. Птица сидит, на огонь смотрит. Собрался тогда князь с духом и шагнул прямо в огонь.

— И сгорел? — Светозар слушал нянюшку затаив дыхание, но не выдержал

— Слушай дале. Огонь их с птицей обнял языками пламенными, загудел. И исчезли они в нём. Князь от страха аж зажмурился. А когда глаза открыл, смотрит: кругом красота. Радуга большая по светлому небу раскинулась, звезды сияют, облака как пух по небу. Трава зелёная, цветы яркие. Птицы кругом поют. И душа при взгляде на это всё радуется. А вдали терем стоит огромный. Даже чертоги, наверное. Из дерева выбеленного построен, весь резьбой изукрашен. А большой какой! К нему-то и пошёл Дадон с птицей на плече.

Подошли они ближе. Вокруг чертога звери рыщут, но их не трогают. Духи летают разные. Музыка звучит. А двери-то! Высокие, в три, а то и четыре роста человеческих. Не распахнуть князю их. Решил он тогда постучаться. Три раза стукнул. Стоит, ждёт.

Распахнулись врата. Вышел на порог Стрибог. Высокий, седой, с чернотой лёгкой в проседи. Борода и волосы вихрами закручены. И рог в руке, которым он ветра созывает. Спрашивает он князя, чего тот явился туда, куда смертному хода нет. Рассказал князь, какая беда приключилась на Руси-матушке, и как он птицу высидел и привёл её, чтобы Лель пробудить. Позвал его за собой властелин ветров.

Пришли они в зал большой. Посредине трон стоит, на нём сам Перун восседает, а вокруг троны меньшие, других божеств. И все, кроме Лели, собрались. И им князь всё рассказал. Стали боги совет держать, как им быть. Ярилиного света не хватило невесту его разбудить, песня птичья нужна. Но птица без князя идти отказывается. А Дадону невесту чужую видеть не положено. Таинство там великое и свадьба сразу.

Порешили, что завяжут глаза ему и уши воском зальют. Чтобы не видел он, не слышал тайн божьих, что людскому глазу да уху знать не надобно. С тем и отправились в покои Весны-девы. Что там было, князь не знал, но стоял где поставили долго. Дар чувствовал: ветер, запахи цветов и трав носа его касались. Наконец снова повели его куда-то. Повязку сняли, воск вытащили. Смотрит: опять в той зале стоит. Но уже и Лель со всеми. Поклонилась она князю в ноги, благодарит за спасение. А Перун в бороду посмеивается. «Ты, — говорит, — князь, совсем дурак. То Стрибога разозлил, но то на пользу пошло тебе: в жёнах сама царица морская теперь у тебя ходит. То Карачуна. И тут выиграл. Лель тебе кланяется, а значит, будешь ты, князь, до старости женой любим и детей она тебе много народит. Богатырей крепких».

— А Лель красивая?

— Красивая. Волосы у неё словно лучики солнечные, так и светятся. Кожа нежная, румянцем тронутая, сама статная. Платье на ней белое-белое, узорами золотыми да красными шитое, на голове венок из цветов полевых да трав. А идёт она, не идёт будто, а плывёт по воздуху. Вся такая плавная да справная. Нет, говорят, её никого красивее, кроме той, что всем сердцем своим любишь. Приносит она любовь, весну в каждый дом, земле и бабам да девкам плодородие дарит. И князю вот она благословение своё подарила, будет счастливо он жить с Марьюшкой.

Поблагодарил он богов за щедрость их, что не выгнали, одарили даже. И прощаться начал. Ему ещё жену свою от василиска выручать. Перун и говорит ему: «Ты, мол, не переживай, сама она вернётся. Только тот, кто сердцем и помыслами чист, может со змеем управиться. А тебе там пока делать нечего, только сгинешь в бою неравном». Спрашивает тогда князь: «А как быть, ежели снова понадобится на остров, воротится?» Боги ему ответствуют, что только ворожея, что без злого замысла, и поможет. Никто другой змея не усыпит. А боем честным да силой ратной его не победить. Но лучше просто с Карачуном боле не ругаться. Они, дескать, ему тоже скажут, что не нужно трогать Русь. На этом и порешили. Птица от князя к Лели улетела, рядом с ней стала виться. А князю Семаргл крыло подставил: «Садись, — говорит, — довезу тебя до дома, сам ты никак уйти не сможешь». Сел князь верхом на волка…

— Волк с крыльями? — удивился княжич.

— Да, Семаргл бог, это чудесный крылатый волк. Он огнём ведает. Крылья у него широкие, как у лебедя, и огнём горят. И вот сейчас, на землю собрался, чтобы снег согнать, поля под пахоту очистить. Заодно и князя домой доставить. И полетели они. Ветер в ушах свищет, кругом темень. А вскоре и город показался. Опустил волк князя на площади и исчез. А кругом капель звенит, потеплело сразу. Ручьи побежали первые. Увидели его люди на площади, бросились князя славить и благодарить, что спас от гибели неминуемой. А тот себе места не находит. Не видать нигде его Марьюшки.

Велел коня седлать. К морю собрался. Прискакал, а море волной играет, льда нет. И как переплыть, как к любимой добраться. Сел на камне, пригорюнился. Смотрит, рыба кит плывёт, а на спине его Марья стоит, рукой ему с платочком машет. Спустилась на берег, в объятья кинулась. Рассказала, что как потеплело, змей обратно уполз на дерево, в ветвях затаился. До сих пор там, наверное, и сидит, гнездо охраняет. А она сразу в море нырнула. К отцу сплавала, тот кита позвал, да на нём ее к мужу то и отправил. А ещё узнала она, что сын у них с князем будет, поняла это, когда рыбою по морю плавала. Обрадовался князь вестям добрым. Домой как вернулись, он на радостях пир закатил на все княжества соседские. И стали они жить-поживать да добро наживать.

— А Карачун больше мороза не насылал?

— Нет. Понял он, что когда ты не один, тебе любая беда по плечу, со всем можно справиться, ежели помощники добрые.

— А что дальше с Дадоном будет? — княжич пока слушал сказку, даже спать захотел. И теперь тёр глазки.

— Сын у него появится, но захочет его Мара забрать. И придётся князю снова искать способы, как богов победить да сына из беды вызволить. Но то я уже вечером расскажу. Ты ступай пока. Вон уже и воевода всех собирает. Пора тебе ратному делу обучаться. Чтобы потом опорой и защитой своим людям быть. Княжество подвигами ратными славить и своё имя в веках записывать.

— А как думаешь, тятя, меня в поход на Хазар возьмёт?

— Чего не знаю, того не знаю, соколик. Мал ты ещё, наверное, для походов. Подрасти немного. Побудь пока со старой нянькой.

— Негоже мужику у бабской юбки тереться. — Словами князя ответил Светозар. — Место мужа и воя на коне да с мечом. В доброй сече и походе. А не дома на печи сидючи.

— Это верно, милок. Но и нам, бабам, хочется, чтобы дети да мужья подольше рядом побыли. Ну, ступай. Зовут тебя уже. Ступай.

В спину ему сотворила знак охранный да продолжила кукол свивать. Совсем быстро вырос, не место ему уже возле няньки, и сам это говорит. Ещё годочек, и не придёт больше сказки её слушать. В гридне да на ристалище станет дни проводить. Меч его сотоварищем и другом верным станет. Ну то оно и верно. Плох тот князь, что не хочет люд свой обогащать да походами имя славить. А ей только и остаётся, что ловить эти моменты, пока он ещё малец, да в памяти хранить потом бережно. Так и с его отцом было, и с ним станет.

Она посмотрела в окно, откуда был виден задний двор дружинник избы. Княжич носился с мечом как угорелый, всех чучел исколол уже. Воевода только успевал поправлять его выпады. Славный воин из него вырастет. Будет имя его помнить Русь долго. Во всяком случае, она на это надеялась. А вот её имя никто и не вспомнит никогда, ежели только сам князь может как расскажет сыну. А ей большего и не надо.