Новое розово-красное.

Глава 1

И когда она стала последним живым что ни на есть на свете, а стоит сказать, что являлась она коровою, она начала тощать. И тощала она до тех времен, пока истончившаяся кожа не начала облепливать кости, ставшие хрупкими и покрытыми меленькой тёмной крапинкой. Ныне без жил, ныне без сала села она на песок. Ныне глаза её затянуты васильковой пеленой.

А потом началась буря песков, подняв вверх и корову, и булыжники и другие мертвые тушки. Крутил он их по спирали,созедая сепии цвета воронку. Переворачивая их кверху брюхом и покрывая тех, кто не столь за это время подвергся разложению, вишнёвыми нитями. Сталкивая их костями, отрывая ноги, головы, руки. И, завершив свою по-отрочески буйную проказу, безразумный катаклизм кинул корову примерно на три метра ввысь и пять в даль, почти полностью отколов о некрупную скалу, зацепившуюся рогами голову. Теперь мертвая тварь, может показаться тебе, абсолютно безнадёжна. Шея её ныне лежит свёрнута и пробита насквозь чьим-то рогом. И если тебе придёт в голову поднять над головой это тело, со всеми его изломанными ногами и ребрами, вверх вполне вероятно, ты услышишь свист, пролегающий чрез дыру в горле. И свет провалится сквозь дыру эту, оставив на песке пятно, напоминающее светлый глаз собаки, бегущей во тьме по своим делам. Семя от плода одного из последних на свете деревьев, проглоченного той коровою, лежало в её желудке, пока буря не захватила её в свои текстуры. И в этот час, когда в животной шее выявилась дыра, свет, проскочивший через пыльную атмосферу, дотянулся мизинцем до того семени. И тогда у семени возникло стремление. Хочешь ты коле забраться на пик средь всех пиков-расти, створки своей ты раковины разорвать стремишься-расти, куст ты терновый, коле, средь роз, что изгрызли уж корневище твоё-кольями своими бутоны их расщепи. И семя пошло в рост, ибо свет для него-свобода. Ростком оно дошло до ладони луча того, далее до запястья и далее же до средины предплечья. А далее коровы нет. И, питаясь поначалу соками коровы, росток вытянулся в не крупное деревце.

В день, когда кости коровы иссохли, дерево начало тянуться корнями всё глубже. И в другой день доползло оно до жидкости. И когда дерево то доросло до человечьего роста, на пальцах его начали набухать почки.

Стоит подметить тебе тот факт, что каждое растущее ввысь берёт в пример себе работу других подобных ему тварей. Растение даёт плоды от кустов, схожих с ним формой, добавляя данные, которые порождено оно добавить, как особь своего вида. Но здесь дерево не подметило ничего иного кроме как коровьей тушки, и почки от того явления были суть не листвой покрытыми, а светлой животной кожей.

Почки набухали. И к скорой поре раскрылись животные цветы. Без мозга, без разума, не живые к этому времени, но гоняющие древесную пасоку по жилам. А вскоре начали заворачиваться и они, превращаясь из пудрово-розовых, мясистых капель и полосок в небольшие, равные друг другу по виду комки. Попробуй приглядеться, как видишь, есть там уж и голова с черными глазами, и лапы и хвост. Чрез некоторые времена, яблоки до такой степени разошлись в размерах своих, что пали вниз, к пескам, разбившись о кости зверя. И после дерево давало другие яблоки, а те лишь падали, падали вниз, пока не нападало их столько, что падшие далее лишь скатывались с этой горы к пескам, затем вставали на две ноги и сами стремились тянуться к свету от белого диска. И вырастали они ростом своим подобны дереву, из опаски вырасти непростительно много, и сами они были живыми как дерево и были они животными как корова. Они быстро обучились разговору и многим действиям от человека, нашли они и ошмётки от людской деятельности, определив из этих знаний свою форму и осознав, что они есть человечество. Они-человек. Их деяния есть деяния человека.

Три предплечья от локтя. Нет волос, нет ногтей, нет пальцев на ногах, нет мужчин, нет женщин. Каждое бедро икры не шире. Не два крупных глаза, а шесть мелких вдоль носовой, линии, каждый суть не миндалевидный, а круглый, чуть на выкате. Переносица ото лба начинается и идёт чрез всё лицо, ко рту. Губы бесцветны и расположены от щеки до щеки. Длинная шея, невеликая голова, плоские плечи, длинные руки. Мизинца нет, а за него длинный палец меж срединным и указательным. И кожа, цветом своим отдающая к домашней сметане. Ныне таков человек своим обликом. Тому более, ныне он не питается ни водой, ни съедобной вещью, ныне он не плодится как живородящая тварь, человек ныне не влюбляется, из ненадобности, человек ныне умней и аскетичнее тебя. И, также, он живет, строит из костей, а кости затвердевают и становятся сталью. И сталь эта даёт всё то, что способен велеть дать ей новый человек. Даёт она и потомков ему, а те идут к машине и созидают потомков далее. И машины дают новые деревья, ткань, дома. Ныне человек развит не менее твоего.

...............

Они имеют привычку растить детей в инкубаторе, затем в яслях и детских садах.

-Аха, погляди вниз, сюда,- их голоса не отличались от голосов детей людских.

- Это тоннель. Ты если туда бросишь что, оно тогда начнет издавать звук, будто обстрел.

И воспитатель кинул вниз кусок снега. В туннеле том, будто бы сотни игрушечных пулек повылетали из пластиковых дул. Таковым был звук, вышедший из утроб бездонной дыры во снегу.

-Кричат,- произнесло одно дитя с неким любопытством, вызванным природным феноменом.

-Прыгни туда,-обратилось оно к воспитателю.

-Я умру, я не хочу, но ты прыгай, коль так хочется тебе.

-Я тоже умру. Нет, я тоже не хочу.

Каждый ребёнок был одет в пальто с пятью пуговицами, не доползавшее до земли на пару сантиметров. Такова была их форма, дающая информацию о возрасте носителя от трёх до пяти лет. Воспитатель был одет аналогичным образом, если не учитывать двух небольших синих авалов на тыльных сторонах его ладоней. В одной руке тянул он предлинный шнур, за который, держались детёныши. Тем самым, приобретают неосознанно они сходство с висящей под потолком прилавка связкой сушеного чернослива или хурмы. Никто из взрослых особей, работающих в свою смену, не отпускал тот шнур, зная что покуда ребёнок на свободе, он куда более смертен, ежели ввязан он одной из кистей руки своей в цепочку подобных ему. Так и повёл своих детей воспитатель Аха внутрь здания.

Оставив детей на соратника своего, Аха зашёл в подсобку, где иной человек, бывший старше его на тридцать два года, занимал себя тем, что удалял тряпкой бурые земляные пятна, прилипшие к серому горшку, в которой некоторое время держали они саженец ракиты.

-Тебе что тут?-спросил он, глаз своих от чашки той не отводя.

- Я к тебе зайти хотел.

- Ну ты тогда бы ко мне пошёл в дом.

-А зачем к тебе домой идти, если ты здесь? Нету смысла.

- А если я отошёл? Тебе почём знать где я?

- Да всегда ты здесь.

-Ты чего от меня хочешь?

- Поговорить к тебе я пришёл.

- О чём поговорить пришёл?

-Дети не растут, но меняются.

-Значит, это воспитание их меняет.

-Но воспитаем-то мы все.

-Значит и мы изменяемся.

-Мы же дети тоже, просто старше их и больше.

Он сел на табурет, на который поднимались, дабы кистями рук добраться до верхних полок шкафа. Старший отложил горшок в коробку с другими горшками от цветов.

-Они, по твоему, хуже или лучше стали?

- Не понимаю сейчас, им, таки, нужно быть больше в ребёнка, чем в человека.

- Им больше в глупость идти ,да, по-твоему? Они уж куда умнее. Игрушки у них есть, играют они в догонялки, прятки, читать учатся, считать, учебой их не перетруждаем. Или чтоб как у прежнего человека, одна матерь и двое-трое её отпрысков, а она для них одних и жизнь живёт?

- Она бы их любила, они бы её, все были-бы более счастливы тогда.

-А потом один бы умер. И все бы плакали.

-Дети сами редко умирают.

-Мать благословит дитя своё от одной лишь природной сути своей. У отца той сути не наблюдается и он уходит к другой женщине, дурманный своей этой сутью. И будет ходить он от одной женщине к другой, пока сам он весь не иссякнет.

- А вот если он останется, то что тогда?

-Тогда случится и хуже. Любовью задурманятся все и каждый, все будут больше и больше её благословить, забудут о том, что дана она чтобы плодиться, сами расплодятся, детям говорить будут, мол "Любовь-главнейшая из ценностей". От любви будут руки на себя класть, потом уж любовь перемешают с плотской дрянью. Там уж и подросшие их детины одиннадцати лет, будут бродить за руки держась, в тринадцать уж поцелуи, а в пятнадцать они уж начнут и тушками своими слипаться, не в одной, так в другой форме. И девки юные, ведомые обезьяньим инстинктом, будут и курить и пьянеть в тринадцать, чтобы мужские особи сказали: "Ей не страшно, она уж взрослее своего тела". Будут и кокетничать они и дерзить, дабы любым способом отрекламировать свою, прошу извинить, яйцеклетку. На девственников и на стремящихся отойти от первобытной сей, собачьей сути, пойдут гонения. Вскричат, мол, тот кто нивчем не подонок, тот, видимо, в чём-то тайном подонок похуже каждого. А там уж они раскрепостятся, стаи сделают, этакие культуры под культурами, бездарей и лярв возведут в культ себе. Им управительники твердить будут: "Ты постой". А они разозлятся и пойдут против их речей. Вспомнят как они, кто их повыше, и другие запреты ставил, и начнут главного винить в том, что сами за собой не уследили и сами никак работать не хотят, а хотят ныть и любить. Свергнут одного, поставят другого, надоест-свергнут снова. А потом главные просекут что нужно, чтоб все замолкли. Скажут: "Содомы, проснитесь, меняем времена!" И прейдут содомы, все о любви вспомнят, все скажут: " Любовь нам не от стремления расползтись по свету земному, а от облаков, людей в перьях и тыквенной каши". А кто вознегодует-на куски порвут тех. Шутки все станут тогда уж о плотях, истории все станут о том, как кто-то был подонком, но возлюбил и перестал таковым быть. А так оно не бывает. Подонок- он подонок с рождения, не от мало любви. И так все оподонятся и дальше либо по наклонной пойдёт, либо будет всему противодействие. О них-то книжек уж не мало осталось. О них, о прежних людях, знают ныне некоторые не меньше, чем о своём виде.

- Несуразицу ты говоришь, Така. Любовь, она чуть выше, чем инстинкты, мы о ней забываем просто.

-Нам нужно вперёд, выше по лестнице, чтоб знал ты, а не в кастрюлю с кипятком падать, от которой тепло исходит. Это у них как из анекдота. Вселенский пупизм от слова "Пупа". Тоже ведь анекдот-то плотский.

- В нужной доле, и плоть не так уж мерзка.

Отошёл Така на пару шагов в глубь подсобки.

- У тебя, Аха, всё познание мира-жир.

- А у тебя-кость. Сам посуди, что с кости взять? Из жира налепить можно свечей, им и утеплить можно лицо от мороза, натереть сани, для лучшей езды.

- А костью можно добыть и жир, и сани, и кожу, и кровь, и шерсть, и собаку и свечу.

- О-о-о-о, это ты малость...

Аха пал вниз с табурета. Пистолет им выдают по наступлению совершеннолетия и с удостоверением того, что будешь стрелять ты в тех лишь, кто из глупости или безнадежности, в мертвенном виде приносит больше благополучия, чем в живом. Если же интеллектуальность твоя значительно больше обыкновенного для вида твоего, то выдадут удостоверение тебе иное, несущее информацию о запрете на твоё убийство. Убрал Така пистолет в карман, прикатил тачку и повёз тушку Ахи к крематорию. Пробегало мимо него дитя одно:

- Ты Аху убил?

- Вот, везу, видишь? Я теперь вместо него или другой кто-нибудь.

- А мне сказали что я уж подрос с лихвой и могу днем не спать.

- М-м. Ты, если хочешь, со мной иди. Тебе полезно будет.

- Я пойду. Мне в

тележку можно?

- Нет.

И они покатились к крематорию. Преодолев около сотни метров, вспомнил Така о том отверстии в снегу, что находится, стало быть, неподалёку от их нынешнего местоположения.

- Я хочу кинуть его в дыру в земле.

- Мне помнится, Аха уже показывал нам. Он, между прочим, велел вниз не падать.

- Да, она уж всем знакома.

- Вон она, пойдём.

Когда они дошли, стало ясно им, что отверстие то стало шире и заметнее. А в округе него снега нет, но есть лёд. Теперь же размерами своими оно достигало таких масштабов, что туда можно было кинуть не одного лишь человека, но и лошадь вместе с ним.

- Я кидаю.- Таха подкатил тележку к отверстию чуть ближе.

-Ты где там?- сказал было он, да вот только поскользнулся на блестящей ледяной корке, опрокинув тележку в дыру во снегу. Дитя сидело в той тележке.

Писклявый детский голосок при падении превратился в череду звуков, тех самых, что напоминают о пластмассовых горошинах, вылетающих из игрушечного дула. Дитя не разбилось по той лишь причине, что туннель сужался к низу, из-за чего и тележка, и тушка Ахи преградили путь для дальнейшего падения и раскроению детского черепка. Вследствие чего, маленький человек не сломал ни одного из шести своих тонких, для своего возраста, предплечий, что удивительно в подобной ситуации.

- Така-а-а-а! Я тут не умер!

И Така подполз к самому краю туннеля. Детя убедились в том, что находится не так уж и далеко, Така же убедился в том факте, что имеется у него верёвка нужного размера.

- Ты там посиди пока. Я за верёвкой схожу.

- Иди.

И Така чуть попятился назад, встав затем и двинувшись к крематорию. В отчаянии ребёнок перешёл из одного угла тележки в другой. И не стоило. Ведь если ты так поступишь на его месте, то тележка перевернётся дном кверху, скинув вниз тебя, в опаске за житие своё вцепившегося в побелевший, подмороженный, но не издающий запаха труп. В самом же деле, летели они вниз относительно недолго. Под тяжестью собственного веса, Аха размазался по земле до того, как ребёнок ступил не неё своими ногами, окоченевшими от страха и холода, чуть меньше, чем у мертвеца. Голову подняв свою, но пальцев своих не отрывая от одежд усопшего, ребёнок, оглядел местность. Ночь, раннее утро, быть может. Тишь, пустота. Встав на задние ноги, человечек покрутил каждым предплечьем и кистью от руки своей, осмотрел одежды свои, закрапанные ныне кровавыми пятнами, отлетевшими от Ахи, снял оные за ненадобностью, убедился в безлюдности нового биома. Место то представляло собой обыкновенную одноэтажную улочку, к которой привыкли взоры наши, тех, кто проживает в подобных всё житие собственное.

Когда же Така посмотрел вниз, он увидел то, что должно было быть увиденным им, попадёт если один воспитанник его в этакую ситуацию. Но его глаза слепли от множества образов, узримых не одним десятков лет. От того он позвал. Позвал далее. И снова не было ему ответа. Он вбил клин в лёд, корка которого уж стала корою, примотал нетолстый трос к тому клину, обратный же конец он кинул в чрево туннеля. Обождав с минуту, убедился в том он, что никто уж не поднимется вверх по тросу. Он предположил, что маленькое яблоко находится в данный момент в бессознательном состоянии, или скончалось от ранений, потому решил спуститься вниз, руководствуясь памяткой, твердящей о том, что каждый первый, кто есть на свете воспитатель, обязан спасать ребёнка до последнего, за исключением того случая, когда гибель его приносит благо или свободу. На его ботинках было достаточное количество чуть загнутых шипов, позволяющих перемещаться по зимнему пространству и не расквашивать нос о лёд, падая наземь лицом. У людей от дерева, у них небыло транспорта, небыло нужды в дорогах и тротуарах, они отправляли сообщения по стальным коробкам, напоминающим наши телеграфные аппараты, а посылки они бросали в трубы, проходившие чрез всю земную твердь и приносившие посылки прямо внутрь жилища иль иного места работы. Схватившись кистями за край верёвки, уходивший собою в клин, Така сел на корточки, затем спустился ногами вниз, поставив кисти левой и правой рук своих поочерёдно, в том порядке, который ныне принято называть шахматным. Переставляя руки одна под другую, спускался он вниз и вниз по тросу. Ноги его быстро коснулись тележки и что же? Пала вниз она. С пару секунд смотрел Така в глубь. Решив он вскоре, что спускаться глубже, дабы найти два трупа не имеет для него смысла, тем паче вероятно нанесёт ему некие увечья. Можешь ли осознать ты, на сколько же несложно взбираться вверх по тросу, коле имеешь ты для подобных тягот три пары кистей и пятнадцать пар пальцев? Оказавшись головой на свету, он подтянулся ещё малость, обхватил клин передними конечностями и попытался поднять наверх задние свои ноги. И четно. Скрипучие, поржавевшие от годов прослуженных, кости было ему затруднительно закинуть наверх. Скрепя, подобно всем иссохшим без масла часам и моторам, он попробовал подтянуться на клине вновь, дабы обхватить его локтем. И что же, сдаётся мне, ты прекрасно понимаешь, что там, где повествование начинает описывать множество ложных попыток вытащить свою шкуру со сковороды, всё идёт к тому, что сковороду эту рука закона подлости накроет крышкой. И он сдался так же, а точнее будет сказать, руки его сдались. Он пал вниз. Он приземлился на разумнейшее из здешних существ, и, что вполне вероятно, это была лягушка.

Он умер в полёте. Он был слишком стар чтобы его сердце не остановилось в полёте. Внизу небыло патологоанатомов. Его отнесли к чучельнику.

-Тебя кем кличут?

- Скра.

-Так зовут тебя?

-Так.

-Тебя не видно там.

-Я другой зверь, нет.

Люди внизу-лягушки о двух ногах. Носят одежду, нашей подобную, говорят нам они подобно, но развиты они в силу вида своего. Ненароком, забежал Скра на владения хвостатых, двуногих-беспризорников. Он стоял по пояс в густой, чуть липнущей к ногам жидкости, напоминающей жидкий кисель. Тут была икра. Женщина,удосужевшаяся отложить эту икру, умерла от того, что при разрушении ураганом, (пришедшим в городок их за впечатлениями), её дачного домишки, стекло разрезало её ногу так, что иного выхода не оставалось ей, кроме как доползти до пруда и попытаться дать попытку на выживание своему потомству: паре десятков икринок, отложила которые она в воду.

Юная лягушка подошла ближе.

-А как они называются?, теперь на лице у Скры лежало много солнца, от того контраст между кожей головы и глазами его увеличился. Он повернул голову в сторону лягушонка, заставив того отставить одну ногу назад от чувства неожиданности.

-Ты кто?, от юнца веяло любопытством и некоторым очарованием видом новой яблочной твари.

- Я провалился. А ты почему как лягушка?

Когда лягушонок рассматривал его, заметил он, что тот стоит в водоёме.

-Выйди оттуда! Быстро, выходи! Туда нельзя заходить никому.

-А я несколько полопал.

Юный подбежал в тревоге к маленькому. Оболочки от едва ли не двух третьих частей икры плавали и склеивались в луже.

-Зачем?!, в неприятном удивлении, быстро переросшем в детскую ярость возопил лягушонок.

-Очень интересно.

-Тварь!

Скра убегал быстро для своего возраста и до безумного быстро для двуногого лягушачьих земель. Знал он о том, кто лягушки есть, знал он о том, что порождаются они от икры. Но он был мал. Он не сообразил столь быстро. Тоненькие ножки несли его долой из лесу. А лягушонок-за ним. Кто бы что не говорил, разница в возрасте означает немалые вещи. Не добежав до яблока тройки метров, лягушонок сел на корточки, выгнул колени свои от себя назад, подскочил на пару метров ввысь и приземлился в десятке дюймов от яблока. Вытянув вперед руки свои, обхватил он его и повалил наземь и ударил кулаком по переносице его. Тот лишь возопил и впал в гнев, вместо печали и страха, присущих нашему потомству.

-Кричать будешь и дёргаться-я тебе шею скручу,- он решился не избивать его по той лишь причине, что чучельник велел детям не оставлять на телах зверей царапин и синяков и не умерщвлять их, в виду того, что они не умели делать это с необходимой аккуратностью, присущей ему.

- Отстань.

Голос молодого яблока начал казаться куда скрипучее и тише, чем когда тот стоял по колено в икре. Но он вовсе не шептал, вовсе не сказал он это слово с обидою. Лягушонок вёл яблоко, вцепившись пальцами в белое его плечо. Дошед, он постучал задней ногою в деревянную дверцу. Тишь в ответ. Он повторил. Тишь в ответ.

-Открывай дверь! Сейчас! Дети умерли! Икры больше нет, всё!- он стучал с такой частотой и громкостью, с какой позволяла его сила ему. Но тишь в ответ, тишь в ответ, всё тишь в ответ. Закусив небольшой кусок нижней своей губы, он повернул оба глаза на Скру. Тот же, решив, что если промолчать, то могут ударить и ответил, шепча:

- Вам бабы ещё принесут.

-А?!- действительно, он не расслышал его слов.

- Ещё они родятся.

И Лягушонок, схватив за шкирку, ударил яблоко черепною коробкой о дверь. Возопив и обхвативши покрасневшую, расшибленную макушку свою всеми кистями рук одновременно, человек не выдержал и освободился. И ноги понесли его долой от Лягушки. Но не пронесли его дальше, чем за здание.

-Така, помоги!

Така смотрит из окна. И нагнавший человека заметил тоже, остановившись у лица смотрящего чрез слои стекла:

-Твоё отродье это?

Но он затем пригляделся получше. Человек дал дёру, улучив момент. Нагнулся он, подобрал камень с земли и окно разбито. Оно находилось относительно невысоко и маленькому человеку было относительно легко залезть внутрь дома. И лягушонок прыгнул. И повторился случай возле икряной лужицы.

А когда лягушонок притащил человека к лесу опять, окрикнул его лягушонок иной, стоящий возле лужи.

- Это он их поубивал, я схватил его, это он!

- Кто это?!

- Не помню уже, это он! Чучельника дома нет, зови всех к столбу!

А надо сообщить тебе одну вещь. На лягушачьих землях нет никого кроме лягушек. Но не означает эта информация того факта вовсе, что как человек разумны здесь они одни лишь. Все, кроме насекомых, достигавшие когда-то размера меньше среднего кота развились и выросли подобно человеку. Видовая принадлежность давала о себе знать, и от того сосуществование в одном едином поселении не имело смысла. Потому развивались они морально, физически, умственно, технологически абсолютно по-разному. И были разными законы их. И у лягушек небыло запрета на убийство всех иных видов. Так было не у каждого народа. Зато у всех иных видов небыло запрета на убийство лягушек. Их ели, они ели. Их убивали, они убивали. И если без предупреждения пробирался представитель чужого вида, его ждала казнь, импровизированная у каждого семейства. И у беспризорников были казни. И были казни от лягушек для лягушки.

Они не знали, к какому виду отнести им маленького человека, ( homo здесь не разумны), и они договорились казнить его как лягушку, исходя из схожести их телосложения.

Их было около шести или семи. Трое держало его по рукам и ногам. Крик его, исполненный смеси ярости и испуга напоминал вой в стальную дождевую трубу. Ныне человек устроен так. И четвёртый лягушонок сделал на удивление небольшой разрез на его животе. Яблочная кожа показалась ему удивительно жёсткой, хоть и легко поддающейся ножу. Далее этого, засунул он свою руку внутрь раны его.

- Вон отсюда!- человек, бывший разгневанным, начал впадать в отчаяние, подкрепляемое физической болью.

- Он какой-то странный. Щас.- лягушонок говорил это соратникам своим, имея в виду специфику анатомии человека, порожденного от растения. Вынув, однако, кончик кишечника, ( не думай, это куда легче, чем может показаться на первый взгляд), он поглядел на лик казнимого. Раскрасневшееся, плоское лицо его не выражало той детской паники, что возможно испытать в подобной ситуации. Он испытывал боль, это так. Он испытывал страх, это так. Он испытывал отчаяние, это так. Он не плакал. Более того, он выкрикивал все известные ему ругательства, он рыпался и дёргался, стараясь освободить свои конечности. Нет, он не поступил как ребёнок, не сдался. Новые дети малы лишь размером. И он понимал что именно происходит. Не до конца, так как всё ещё был глупым, ведь оставался он ребёнком.

- Поднимайте, давай-давай.- сказала лягушка, держащая острие в руке.

Они подняли его. Они имели опыт делать это уже несколько раз, от того выучить нужный порядок действий было для них не сложным делом. Они подтащили его к деревянному столбу. Они прибили его кишкою к столбу. Он вопил, хрипловато и с писком детским. Он не плакал. Но гвоздь вбитый он ощутил с неожиданной для себя болью.

Отвели его от столба на пару шагов, вытянув часть кишки и заставив лицо его сморщиться в гримасе и раскраснеться. В одну руку ему нож положили. Теперь не держал его никто. Вот только позади него стояла лягушка, та лягушка, уличившая его в игре с икринками. В руках своих держала она палку.

- По кругу иди,- сам не ожидал от себя лягушонок столь спокойного голоса.

-Не-е-ет...- маленький человек протянул это короткое слово, губу свою закусив и не подняв глаз с торчащей из чрева кишки.

- Ты можешь заколоться.

- Заткнись!

- Иди!

И лягушонок огрел его палкой по спине. И этого было достаточно. Дерьмо грядущее вызывает страх, а дерьмо наступившее вызывает ярость.

Он сделал то, что был способен сделать чтоб не полечь на лягушачьих землях. И, поплатившись сильным, взрывом боли от обрубленной кишки, за свою свободу, воткнул он нож свой лягушонку в лёгкое. И, не задерживаясь, стал убегать.

Лягушки, не долго увлечённые умирающим товарищем, пустились вслед за яблочком.

И он остановился. Встал во весь свой рост, хоть и был едва ли не вдвое меньше лягушат. Разведя в стороны руки, разведя кисти на руках, растопырив свои пальцы, он посмотрел на них из подлобья. А подняв голову, начал кричать. Одну лишь буква "А". Но крик его не был подобен крику ни одного из приматов. В том крике небыло той хрипоты и скрипучести, какая есть и у наших женщин. Новый человек с новым строением связок, гортани, лёгких и языка может издать звук, напоминающий тебе вой пароходной трубы, если исключить из этого звука едва заметный скрип в начале. С шестью глазами, шестью предплечьями, с не пропорциональным, огромным ртом и зубами, весь в собственной крови и с торчащим из пуза обрубком кишки. Но их испуг был недолог. И они, скорее, стали воспринимать его как дикого, полуразумного зверя. И, остановившись на пару секунд, они разглядывали его. А когда они побежали вновь, он побежал на них. И он напрыгнул на ближайшего из них, вгрызся зубами в руку его и ножом впился в его живот. Он всё остерегался, что лягушата начнут его бить и отскочил назад и продолжил бег. Пробежав пару десятков метров, обернулся он. Лягушкам погоня эта стала бессмыслена. И он побежал к дому чучельника. По мере бега, боль в животе нарастала и становилась всё более тянущей.

Тяжело дыша, с полосками крупных капель крови, стекавшей некогда по ногам, с грязью, прилипшей к липким икрам. С ступнями, покрытыми занозами и ссадинами, он дошёл.

Така смотрел.

-Пусти в дом.

Пара пластиковых глаз старого яблока смотрела прямо. Голос ребёнка стал слабым и тихим.

- Така, я не залезу.

И яблоко село под дверь.

А на стене в доме висела безволосая, светлая шкура. Голова же была обработана и стояла на деревянной подставке, готовая к продаже или исследованиям. Руки же располагались в двух отдельных банках, полных формалина.

Скоро лягушата дойдут до яблока. Его труп решат они принести в город, после чего их долго будут опрашивать, но вскоре отпустят обратно шастать по лесу. Они мечтали вырастить головастиков в тайне от города, чтоб о них, беспризорниках, написали в газете, чтоб узнали о них не одни лишь лягушки и не нужно им было жилье, не нужно было им образование. Внимания и любви соратников было мало тому, кто считался представителем нижних слоёв лягушачьего общества. Любовь была богом лягушек. И знали они одну вещь: каждому богу жертвы нужны.

А у людей- без изменений. Они росли, работали, думали, лгали, писали. Они производили продукт для себя и для тех, чей геном склеивали в лабораториях. Они старались сотворить людей, которые вылупятся из яиц в тот день, когда прежнюю цивилизацию постигнет закат. Чтоб те разаились, узнали о прежних яблоках, затем начали творить для тех, кто сейчас есть и для тех, кто будет есть.