Нон в своём лягушатнике

Глава 1

Белые снежинки падали на их головы. А они всё бегали и бегали, разрывая тёплыми облаками, вылетающими из носа и рта, эту белесую материю морозного пятна, растекшегося над городом и близлежащими деревеньками. На белесых тысячах лиц,чуть тронутых румянцем,что приносит снег тем,кто не ждал его на пороге, разворачивались, подобно сонным гусеницам,тысячи пар белых полос зубов. Они щурили свои узенькие чёрные глаза, из за чего оные казались двумя прорезями на большой, круглой лепёшке. В этот день белые мухи дохли, стоило им прикоснуться свеже соленой земли. Терракотавая кашица покрывала в тот день тратуары, оставляя автомобилям на дороге рисовать одну и ту же грязную полоску, нарисованную предыдущими автомобилям, везущих семьи куда угодно, но не на работу. Ныне-нет. Ныне будет только выходной. Ныне отцы наконец выпьют, дети их, наконец, ныне забудят об образовательно-дрессировочной мясорубке школы и сольфеджио, матери же вспомнят о том, что не менялось в укладе их деятельно столетиями, хоть и просыпалось лишь в последний день, когда земля готовится совершить свежий оборот вокруг пламенного шара. Они ходили в церковь, одевая свои особые одежды, ставили букеты ветвей сосны, покрывали их украшениями, душнили мертвые древесные лапы любимым парфюмом. Канун новового года. Им нужен день, когда разрешено побыть теми идиотами, которыми они будут считать себя ещё всю свою жизнь. Они будут обжираться, мусорить, смеяться над глупыми шутками, они будут делать вещи, в которых сокрыта тайна чуть более счасливого жития.

В это утро большая немясная туша пала с неба. Это разумное создание, конечно же да. И оно живое. Я бы сказал, что падший был подобен гусю обликом, хотя не думаю, что это определение будет точным. Падая вниз, не мог он слышать своего крика. Он был немного в шоке, но более он был в страхе. Размеры его сущности наврядли сократили ему путь, хоть тот и не был долог. Кости его были подобны стальным арматуринам, но это была совсем иная сталь. Если вам приходилось когда-нибуль разрезать конечности животных, подобных ему, то вы конечно-же знаете что куски металла, приходившиеся им костями имели достаточно пористую структуру, как у птиц. Его туловище, руки и ноги, его голова не имели оперения. Дело было в том,что от плеч к голове тянулась безумно-длинная, прямая шея. Как и у всех представителей своего вида (возможно ли нам пытаться как-либо классифицировать подобных ему?), по бокам его столь же вытянутого черепа, сколько и туловище его и руки, прорастала пара белых шаров, которые мы имеем обыкновыние кликать глазными яблоками. Глазные яблоки его были чуть на выкате и не имели век. Не смотря на это, они были крепко прирощены мясным шнурком к его большому, в сравнении с черепной коробкой, мозгу. Грязно-серая кожа, испещренная не то веснушками, не то пигментными пятнами, облепливала долговязое туловище. Длинные руки его доходили ему до колен. В основном из-за пальцев, начинающих свой рост не от ладони, а от запястья. Задние его ноги, можно так сказать, почти повторяли форму рук. Небыло в его ногах расширения кверху, это были все те же обитые лягушачьей кожей арматурины из пористого железа. По три пальца на ногах, если не считать противопоставленного четвертого. У него ни в зачатке небыло ногтей на руках и ногах,в замену тому имелись четыре подковы, вбитые прямиком в прямые, плоские ступни.

Его отчаяние в мнгновение трансформировалось в страх. А над ним сверху лишь лодки, лодки... Нет смысла прыгать за тем, кто обречён на падение ниже предполагаемого дна.

Это ясно как солнце,старающееся прожечь ,ранним утром, на ваших веках свой автопортрет. Если слово заходит о именах, то "о нет-нет-нет, только не отечественное". А если и хоть на йоту распространённое, то пусть это будет Диана или, скажем, Максим. Удивительное дело, имён приростает, а лицо одно остается. Но тот, о ком в скорых временах пойдёт повествование жил в тех землях, где двуногие приматы разговаривали так, будто-бы с начала своих времён они были покрыты мягким, плотным оперением,носы их и рты заменяли костяные клювы, а рост их не превышал 12 сантиметров. Но они были теми, в кого эволюционировали. Потому-то человек и презирает обезьяну, что большей схожести чем с ней у него нет ни с кем. Это был человек среди тех, кого звал человек человеком. Почему бы не наречь его Фурему. Ну что вы, есть множество имён, которые будут гораздо и гораздо примитивнее этого. И, раз уж на то пошло, скажем так: букве "е" в его имени читается скорее как чуть долговатое блеяние: Фуре-е-ему. Думаю, это не самое раритетное имя для этих широт.

Тем утром Фурему смотрел на букет еловых веток, стоящий у порога жилища его семьи. В похолодевшей от игры в снежки ладони сидел стеклянный, весь позалоченный блёстками щелкунчик. Стиснув белоснежные зубы, маленькая породия на человека с ужасом рассмотривала пухловатые детские пальцы. Взяв указательным и большим пальцами щелкуна за треуголку, Фурему с аккуратностью поставил его под букет. Теперь тот простоит здесь весь оставшийся буровато-серый день, пока отец Фуре не отнесёт маленького блестящего уродца на полку в гостинной в четыре минуты первого, посчитав эдакую игрушку своеобразным элементом дисгормонии в расбушевавшейся от радости, вызванной пришествием собственного часа, атмосфере аутентичности, далёкой от запада.

Фуре шёл неспешным шагом в то место, куда попадают миры, мирки и мирочки после того, как их божества навсегда оставляют перо. Длинными, жилистыми грабли вместо ног, смешивая более чистый сорт грязи с более густонаселенным, топал юный лягушенок, оставляя позади своего силуэта дорожку из полосатых вопросительных знаков. "А как?","А кто?", "А что в итоге?", "А как иначе?"- твердили отпечатки излишне утепленных желтых ботинок, ярким куском солнца выделявшихся на уродливом покрытии дороги, идущей через весь-весь посёлок. Дом Фурему рассижиался не в дали от города. Вполне вероятно, что город так и не сожрал структурами своей металло-бетонной плоти посёлок лишь по той причине, что старый дом, в котором проживало семейство Фурему был насколько невыносимым старикашкой, что при малейшей угрозе можно было покрыться красной крапинкой, содеянной крупной морской солью, пришешедшей на лицо из дула незатейливой двустволки. В поселке снег не задержался. Пришёл, поздаровался, пошёл к чертям. И там выпала грязь. Говоря не без лукавого, дорога была порождением старой, полумертвой грязи, от которой ушла вода. И грязь превратилась в земляную корку, всё нарастающую и нарастающую поверх старых слоев, текучую и липкую во вторник и испощренную многоугольниками трещин, серую совсем, к среде.

Дошед до библиотеки Фуре заметил одну вещь, показавшуюся ему немного странноватой. Библиотека немного потрескивала и обдавала жаром лицо. Стоит сказать по правде, библиотека горела, не догорала конечно же, но была с размахом мокнута в облоко, цветом напоминавшую русскую голубую кошку. И каким же негодяем нужно быть человеку, чтобы закурить в доме книг? Совсем не обязательно это был пожар от непотушенной сигареты, вполне вероятен я следующий расклад: в архиве библиотеки, возьмём в виду, что таковой вполне может имется в посёлке, являющимся местом проживания почти четырёх сотен двуногих, задыхаясь от серой пыли, забившей дыхательные пути, лежали мотки фото-пленки. Сами знаете, оные имеют патологическую слабость к востолбенению. Возможно, чуть сонный, староватый господин библиотекарь взял лупу, или, того лучше снял очки, дабы отодрать структурами жилетки надоедшую к чертям, чёрную соринку. В этот момент, вполне вероятно, хоть и не берусь утверждать с абсолютной серьёзностью, чрез холод оконного стекла пролез лукавый палец бежевого светила. Солнце живо. Солнце-тоже подонок. Дальнейший исход не предскажет только крайне нерасторопная личина.

Но кто-то обжег книгу сигареткой. Пламень рад новому товарищу.

Фуре прошёл внутрь. Внутри, пожалуй, не так уж душит русская голубая. Дым не решился жечь деревянные вселенные, что вполне похвально. " Интересное кино"- думал ребёнок. " Вот надеюсь только, что "Словоточку" не покарябает жаром. Там и я пальцем клей от этикетки кувырдохал, там и другие некоторое пальцем, где пот. Там уже пота на целое будет озеро. Там и тушить не того, тогда, не надо."

-Вы зачем не тушите ничего?

- А что его под камилёк? Под камилёк оно имеет право на гореть. Салют горит, свечи у всех горят, фальшфойеры все, трубы горят, а он пусть тоже пожрёт.

-А книги тогда?

- Пусть пожрёт, он его мало, а будет больше этого, что было.

-Я одну тогда возьму.

Нужный Фуре раздел находился относительно недалеко от старого, похожего на медведя, поджавшего лапы деревянного лакированного столика, за которым сидел старый, не мение чем Фуре рыболицый библиотекарь. Положив свою седую, шарообразную голову на плоские, распластавшиеся по медвежьему столу руки, обвязанные голубой тканью свитера, старый сморщенный кулёк жировой массы и лёгкого старческого слабоумия посмотрел чёрными щёлками на огонь. И сам он теперь загорелся от стола. Хороший огонь обычно забирает кожу, мясо и скелет поочерёдно, наш же пламень откусывал от старика куски как от головки любимого сыра. Ну,знаете, без особой жадности, он даже не спешил запускать русскую голубую в лёгкие и пазухи.

-Дед, ты помераешь?

- Тебе нет двенадцати.

- Пожалуйста...

-Смерть-она всё для пусть соплякам оставаться будет, я сижу.

-Ты весь погоришь так.

-Уже.

Я бы сказал, что кости библиотекаря до сих пор лежат на уродливом столе. Да, о да, ножки стола не подломились, более того, вы можете видеть над развалинами библиотеки две палки, держащие деревянное табло "Здесь жил и работал Кередо Аната-е."

Не кажется ли вам, что здесь и далее было бы рациональным называть Фурему не Фуре, а Рему? Итак, выходя на холод наружнего мира, Рему приметилась одна вещица, которую он, видимо, так и не заметил при входе горящее помещение. От стены библиотеки по траве тянулась чёрная полоса, совсем тонкая, хоть и явная, будто-бы её провела грифельным карандашом испалинская рука. Она была чуть витая и вела за здание. По сухой от духоты и жары пламеня траве Рему прошёл ещё несколько шагов от места, которое через пятнадцать минут будет по-приличнее назвать склепом.

-Удивительное дело.

Грифельная полоса окончилась внезапно. Это с большой головы. Подковыряв землю концом ботинка дитя ничего не нашло кроме длинного волоса, намотавшегося на без того грязный ботиночный нос.

Хмыкнув носом, Рему совершил ошибку. Стоило ему развернуть голову назад и пойти с последним из детей библиотеки в свой ветхий, старый домик, но нет. Он посмотрел вперёд. И он увидел лежащего, тем утром, на земле. Примерно в трёх сотнях метров от него лежал тот, кто упал с небесного озера. Мальчик сделал пару шагов вперёд. Сдалека падший выглядел как гигантская грязно-бурая куча, напоминавшая своим видом ствол гигантского поваленного дерева. А почему бы и не перейти на лёгкий бег? О да, по-настоящему чудесная идея. Он бежал вперёд, он делал то, что было обычным для ребёнка. А когда чуть запыхался-остановился чтобы сощурить черные мышинные глаза и приметить в заинтересовавшом объекте одну вещь, в которую он поначалу не сможет поверить. Чуть нахмурив брови он сделал пару шагов вперёд.

-Иди сюда.

Рему разглядел его.

-Вставай и сам,- ответил Рему.

-Что "сам"? Что ты имеешь в виду?

-Вы болеете?

-Подойди или я щас подохну!

Голос Рему имеет особенность терпеть некие изменения в ситуациях, когда его хозяин испытывает потрясение. А именно, становится не по-годам высоким и немного начинает отдавать в горло.

-Вы болеете?

-Пожалуйста.

Рему приблизился ещё на малость.

-Давай-давай, подойди сюда.

И он подошёл совсем близко. Невежливый дядька был явно нездоров. А если не избегать истины, то скажу я вам одну вещь: он гнил. Да только вот не летали над ним непоседливые рои ос и мух. Вороны не приходили, небыло приторного, тошнотного смрада. Он лежал на животе, отвернувшись головой от любопытного паренька. Он был наг. Тем не менее, он раздувал свои лёгкие примерно в двое быстрее, чем выдыхал углекислый газ. Он был живее всех живых, хоть пока и не живой максимально. Мёртвое тело,недвижимое сердце, живая сущность, подвижный разум.

Он повернул свою голову к Рему.

-А-ы,- вздрогнул мальчик. От края до края лица Падшего расползлась вполне живая мужицкая улыбка. Теперь было видно, что на половине серо-розовой челюсти отсутствовало несколько зубов. Но я скажу вам больше, над челюстью, из левой глазницы вытекал уже чуть подсохший, плющенный белый глаз. Их кровь-густая и прозрачная, от этого оболочка глаза напоминала икринку, из которой вытекает жировая капля.

-Принеси цемента.

-Угу.

Быстрым шагом Рему начал удалятся с поляны. От потрясения он стал таким же холодным и мокрым как лежащий в пяти метрах от него.

-Стой.

Рему замер, вцепившись в книгу потными ручками, страшно было оборачиваться.

-Тебя зовут Эктекек?

-Нет.

-Меня кличат Ноном. Меня зовут Нон.

-Окей.

И он пошёл чуть быстрее. Не дай бог обернуться, не дай бог обернуться, не дай бог ему обернуться. А зашед за угол он побежал. Он бежал со всех ног. Куда быстрее человек бежит влекомый страхом, чем любопытством. Он кинул книгу и боялся расстегнуть куртку. Он не знал куда он бежит, так и не заметив, как прибежал к городу. Он бежал по городу, нет, он не плакал, ему всё еще было страшно, он ещё не отошёл от шока. Остановившись, он осмотрелся. Книги давно уж как небыло в руках. В городе тоже перестал идти снег, совсем недавно.

Не беспокойтесь, у Рему было достаточно денег, чтобы доехать до посёлка. К тому же, у троллейбуса на этом пути была всего одна остановка. Дошед до дома, он так и остался сидеть в нутри. И даже когда другие дети звали его носиться и играть, он оставался внутри. Там он и отпраздновал пришествие Нового года. Он почти забыл, что произошло утром, он ел сладости, открывал и дарил подарки, смотрел новогодние программы и играл с сестрой. В тот день он больше не выходил из дома. А в закатный час, когда снег решил заскочить ещё на часок или, быть может, переночевать, он посмотрел в окно. Солнце спешило за горизонт, в этот день слишком быстро. Солнце видило больше остальных и от того боялось больше всех. Оно не спешило растапливать гигантскую снежную тучу, которая, с наступлением ночи, извергла целую пургу, покрывшую белыми мухами окна домов и грязную дорогу, ведущую через посёлок. Теперь не выйдет никто.

А Нон окреп. Кости его срослись без цемента, некогда искривлённые пальцы выпрямились и вновь стали тянуться к стопам. Дыхание его стало тише и ровнее. И единственное зрячее его глазное яблоко начало крутиться в глазнице вновь. Все, чьими зубами можно резать кожанные сумки, куда живее во мраке ночей. Нон-хищное животное. Сначала он сел, немного огляделся. Голова всё ещё наровила отделиться от плеч. Оперевшись руками о землю он посмотрел наверх. Все эти бесчисленные белые небесные глазки, все эти куски полу-прозрачной ваты выглядели для него как розоватые песчинки в глубоко синем, но не кромешно черном океане. Нон вытянул остатки левого глаза. Подняся их к зрячему яблоку, он с недовольством постучал по холодной земле.

-Гадкое ты творение.

А затем положил ошмётки на язык. Не до конца ожившая мышца дёрнулась в ротовой полости и глаз был проглочен. Положив локти на торчащие коленные чашечки, Нон посмотрел в сторону городской суеты. Салюты закончились с пару часов как. Когда он встал, мозги его ещё глодались мигренью. Нон чуть огляделся и зашагал в сторону города.

-Опаздываешь немного ты.

Медленно, с небольшой ненавистью в атдаваемой энергии, коралловое солнце стало вытекать из-за линии горизонта. Для глаза Нона безумный диск всегда будет белым двумерным кругом, летящим по спирали в вечно ярко голубых небесах, цветом куда насыщеннее, чем цвет когда-то торжествующего в ночи пламени от библиотеки. Он всё шёл и шёл ставя вперёд то одну, то другую арматурную ногу. Под светом солнца его вид куда жальче. Но для его глаза-всё иначе. До города он дошёл совсем быстро. Нон шёл через больших спящих муравьёв , которым грезиличь в опьяненном "Мимозой" разуме, новые года, подобные старым.

И корки льда под ногами его хрустели, словно корки от хлеба. А когда он наткнулся на дворника, он вспомнил о том, за что же прослыл на землях своих первым среди изгоев. Дворник небыл высоким, в силу природы племени своего, и от того, хватило одного глотка, чтобы маленькому белолицему насекомому успеть поскользнуться на языке, языком же быть ловко закинутым в глотку, перевернуться там лицом к выходу из испалинской пасти и сползти ниже,цепляясь зубами и коготками за корень языка испалина. Но слой слюны был достаточно толст, чтобы предотратить побег из утробы. И человеческая вопилка начала скользить вниз и вниз по пищеводу. Куда медленнее, чем вы можете вообразить, на момент прочтения этого рассказа. Теперь он был весь в слюне. Вытянутые вперёд руки, едва-ли могли согнуться в запясьтье, пальцы же его пытались зацепиться за выступающие в пищеводе бугорки, соскальзовали и бились о стенки. Изредка удавалось ему вздохнуть носом, но рот его издавал вместо крика сдавленное хрипение. Всё меньше и меньше становилось грязно-коричневое пятно освещенной ротовой полости. Нон никогда не закрывал пасть до конца. А потом дворник почувствовал, что ноги его с некоторой свободой могут болтаться ниже коленей. Только вот, воздух там внизу-совсем тяжёлый и холодный. Он начал барахтать ногами, стараясь икрами нащупать стенки следующего за пищеводом органа. Он немного помогал себе пройти к желудку, хоть и не осознавал этого, в силу мозгов своих, чуть тронувшихся от паники. Подтолкнувшись в последний раз коленями, он пал ниже. Дворник понял что там вовсе небыло холодного и тяжёлого воздуха. Это были желудочные соки. Только вот, это было что угодно, но вовсе не соляная кислота. Освободив затекшие руки, дворник всплыл вытер рукавом промокшей и без того, рубашки лицо своё, проплевался завертел головой, в поисках предмета, дающего ясную информацию. Но лишь кромешность.

Дворник был стар. В изнемождении он лёг на спину и решил медленно плавать от одной стенки к другой, гребя лишь руками. Он так и не научился свистеть. Он просто выдувал губами мелодию вместо свиста, в тот момент. Он делал то, что решил начать делать ещё шесть десятков лет назад, ту вещь, которая давалась ему лучше всех иных.

-Ф-ф-ф-вы-фф, ф-ф-ф-вы-фив.

Стоит заметить, что последний изданный им звук немного напоминал тот звук, который старый ветер издаёт в дни собственной тоски по лёгкой и приятной юности. Он, ветер, пронесёт эту песнь через континенты. И то, что в состоянии было лишь прокачивать деревья, ныне будет разбивать черепа чаек и альбатросов о скалы и стены каменных строений. То, что двигало , в иные времена, блики на прозрачной, гладкой поверхности озера, ныне рвёт волны о утесы и с силой разбивает о берег панцири безолаберных черепах. И оно умрёт на севере. Сильнейшие ветра подыхают своими любимыми способами умерщвления живого и одушевленного. Раскалываясь о самые большие северные горы. Превращаясь во множество крошечных, неопытных дуновений, которые помчатся в быстром беге в разные стороны, дуновений, которые будут развивать волосы женщин и двигать по спирали иссохшие листья. А горы любили убивать ветра. И при собственном формировании старались выйти формой как можно подобнее елям, чтоб ветра рассыпались о них чаще, надеясь проверить себя на прочность и повалить столь заманчивый объект. Добавлю также, что северные горы-величайшие убийцы средь всей недвижимой органики. Они любят людей, идущих на вершины их, они любят снег, выделяющий их силуэты на фоне ночного мрака, они любят северное сияние, заставляющее туристов выходить из домов и любоваться их холодностью и одиночеством, они любили повествователей, приносящих к горам туристов.

А потом, свет начал проникать сквозь веки дворника. Он моргнул несколько раз и открыл глаза. Почему в русском языке нет единого слова, означающего открытие глаз? А закрытие, быть может? Нет. Солнца небыло, но в желудке становилось всё светлее. Перевернувшись животом вниз, дворник проплыл несколько метров. Сдесь он должен был оттолкнуться, но стало всё иначе. Свет всё наполнял пространство вокруг него и он понял одну вещь. Стенки желудка исчезли. На смену им появилось множественное количество небольших волн, катящихся в одну сторону. Он поднял глаза и понял, что впереди него светлел берег. Теперь-то он знал в какую сторону двигаться. Руки и ноги его отдавали болью в суставах, но он всё шевелил и шевелил конечностями, а когда свет пожрал всё вокруг, он почувствовал носком ботинка песчаное дно. Он прошёл ещё немного, упал возле самого берега, встал вновь и вышел.

Когда дворник чуть отлежался, он решил осмотреть состояние своих рук. Престранные обстоятельства. От самых кончиков пальцев рука была полупрозрачной, словно туловище медузы. Кости и ногтевые пластины стал заменять красно-коричневый материал. Он посмотрел в воду: его голова была такой же прозрачной, но черепа внутри не было видно. Мозг, напоминавший ныне круглый кусок бронхов, красовался в центре, заполняя собою около четверти головы. Глазные яблоки стали такими же прозрачными, за исключением чёрного зрачка без радушки, смотревшего ныне сквозь веки. На прозрачном лице темнела улыбка зубов, не спрятанных за губами и щеками. Дворник сунул руку в волосы. Когда он вытащил её, в ней лежала прядь волос. В испуге, он начал вытаскивать волосы из головы, один за одним. Он быстро закончил. Теперь на его голове, в зоне роста волос кожа была совсем шершавой и покрытой бардовымм полосками в местах складок. Он ковырнул пальцем одну полоску. Та отделилась от головы и была похожа на бурую водоросль. Это был хороший дворник. При виде грязи, он возвращается к прежнему прогматизму, в каком бы состоянии он не был. Он наклонился к головой вниз и потер макушку ногтями, смочив соленой водой. Теперь чисто. Собственно говоря, ныне он стал куда привлекательнее.

Он не ощущал ни холода воды, ни морозца заснеженной песчаной поверхности.

Обещанное камео моего друга Павела

И дворник решил снять куртку. А ещё он решил выйти на люди, как-никак никого не сажают в тюрьму за то, что он думает бронхом. Он взобрался на возвышенность неподалёку. Впереди чуть расплывался в серой глади небес силуэт столь же прозрачной, лупоглазой коровы, сколь и сам смотрящий. Он подошёл чуть ближе к зверю.

-Вы случаянно не заплутались тут?,- безполый голос коровы переливался и звенел,словно связка церковных колоколов.

-Я тут, наверное, не оттуда вышел,- с небольшой иронией ответил ей прозрачный человек.

- Я вас видела, вы самый вообще первый такой вот. Вы просто, видимо, немного задумались не о том?

- Не знаю, вероятно. - он подернул плечами.

- Пройдёмте.

-Куда?

- На выход. К таким же животным тварям, как и мы с вами.

- Слушайте, выплюньте сигарету, прежде чем пытаться вообще так вот мне просто что-то, куда-то меня вести.

- Для чего, скажите, вы повысили голос? Вот вы думаете что я адекватная личность? У меня два рога и они специаль для людей. Я вас насажу, давайте, вперёд, говорите.

- Просто объясните мне, что зачем делается, а!

- Вы и без того бы подохли, вы же сами знаете, что вы старый.

- Я щас похож на подохшего?

- Более чем нет, дорогой мой, вы сейчас живее всего живого, просто в малой степени, от того вас так и корёжет.

- На себя бы посмотрели.

-А мне нечего от себя скрывать.

-Какая, к чертям собачьим, разница?

- А я вас могу тоже заглотить, только вот вы выйдите уже в ином, совсем, виде.

- А я могу заглотить вас, прямо так, хотите?

-Алле.

И дворник вцепился в зубами своими в коровий глаз. Та же, в ответ подцепила его рогами и побежала вперёд, к схожим на них животным. И будет нести ещё около пяти минут, пока не прескачет на поляну, превратившуюся от слюны в болото. Она всё бежала вперёд, топчась по островам, она стремилась к центру. А в центре того болота копошились и шуршали новые насекомые. С прозрачными телами, они были людьми, коровами, курами. Они топтали друг-друга ногами, рвали зубами, когтями, рогами, мяли кулаками. Они падали и падали с островка в болото. И проколотые насквозь, они продолжали стоять. Они квакали, кряхтели, звенели от боли, а когда на людях разрывалась одежда, те кидали её вниз, к болоту. Один шаг назад и они увязали сами. Там были совсем юные особи, там были и старики, и зрелые. Теперь у них остутствовали груди, пупы и половые признаки. Они всё скидывали друг друга в болото, а коровы приносили ещё и сами тонули от того, что притаптывали кочки всё сильнее и сильнее.

А Нон стоял неподалеку, глазное яблоко его нарастало в глазнице с небольшой скоростью, но с большой верностью. Чем больше выколотых глаз- тем больше глаз его вернётся. Вот и целый посёлок. Скоро он окончательно излечится и дерущиеся остановятся. И будут жить на том болоте так, как Нон и предполагал.

А на подоконнике в обветшалом доме стоял горшок с мухоловкой. Фурему обещал себе полить клыкастое создание, но ушёл к островку на болоте. Забыв, между прочим, закрыть крышку аквариума, из за чего слизнь успел выползти на свет. Зверь, недолго думая, подполз к ближстоящему на подоконнике растению и, видимо в порыве восхищения дивным новым обиталищем, решил взобраться на самый верх. Оставив ярко-желтый след на горшке, он начал восползать по плоскому стеблю вверх. Когда он дошёл до края листа-случилось самое ожидаемое. Он немного дернулся в попытке сохранить себе жизнь. В неистово желании освободить голову, он ненароком заполз ещё глубже в пасть комнатного пожирателя. Повернувшись глазами к щели сквозь зубов, он чуть высунул один. Затем напряг торчащую часть тела и высунул голову. Теперь было не так уж и сложно вернуться на свет. Когда он выползал, его туловище напоминало вытянутое сердце, из-за соприкосновения с клыком мухоловки. А через пару часов он выбрался наружу и замёрз всем телом насмерть.