Ночёвка

Глава 1

Белый груздь гриб особый, прочих грибов превосходнейший. Даже боровик перед белым груздем пасует, не говоря уже о черноголовиках или прочих берёзовиках, которых можно в любом перелеске наломать. Белый груздь изредка встречается по всему лесу, но в количествах он растёт только в особых местах и в строго определённое время. Сегодня приходишь туда, и земли не видно под белыми шляпками, а завтра на этом же месте только изредка найдёшь трухлявые шляпаки, изъеденные грибным червем.

Дедушка Миней грибные места знал и нужное время определял, как хронометром. Выходил из дома затемно и возвращался тоже в темноте с полной корзиной и четырёхведёрным щепным коробом за плечами, полными белых груздей. На вопросы встречных, где ему потрафило отыскать такое счастье, отвечал одной фразой: «места знать надо».

— А ещё говорят: «Где взял, там больше нет», — подсказывал внучонок Савушка, которого Миней с некоторых пор стал брать с собой за груздями. Савушку школьные учителя упорно писали через два «в»: Савва, и их приходилось переучивать. Полное Савушкино имя — Савостий, а там второго «в» не предусмотрено.

— Зачем же людей обманывать? — отвечал Миней, — Ты же сам видел, что в нашем местечке грибов высыпало — носить не переносить. А ты говоришь: больше нет. В прежние годы за груздем на телегах ездили, а ныне грибников не осталось, и дороги заросли.

В лесу Миней ходил тихо, не разговаривал, а аукать и кричать строго запрещал.

— Тут тебе не город, шуметь незачем, а пуще того — свистать. В лесу тишком надо, чтобы тебя никто не услышал.

— А как же волки воют?

— На то они и волки. Ты же не волк.

В лесу Миней и Савушка не аукались, сходились на определённой полянке и расходились молча, направление, куда идти, дедушка указывал палкой, словно милиционер регулировщик. А уж когда за груздем ходили, так за весь день двух слов не скажут. Когда короб обшитый мешком с лямками бывал наполнен под завязку, грибники добирали корзины и выходили на тропу. Савушка, даром что школьник, парнишка здоровый, взваливал короб на спину, две корзины, свою и дедову, брал на локти и шагал к дому. Дедушка с двумя палками неторопливо шёл сзади. Внука он не торопил и не задерживал, человек груз несёт, ему и темп задавать.

Было раз такое, вышли из лесу, Савушка с корзинами вперёд ушёл, а дедушка сзади поплёлся. Погода тем временем, портиться начала. На западе обозначилась чернющая волочина, захрустел гром, уже не зарницы, а откровенные молнии озаряли небо. Савушка поспешал, что есть силы, мокнуть, а потом разбирать вымокшие грибы очень не хотелось. Успел в самую пору: на дороге уже крутились пыльные смерчики, ветер рвал порывами, весь мир ждал дождя.

Бабушка вышла навстречу, переняла одну из корзин.

— Деда где оставил?

— За селом. Он там на холм поднимается, а я вперёд побежал.

— Не усеет. Ну, что делать?..

Бабушка вынесла из дома швабру, которой мела пол, погрозила туче и прокричала в небо:

— А ну, стой! Мои ещё из леса не пришли!

И туча остановилась. Чернота заливала полнеба, молнии лупцевали где-то поблизости, берёзы сгибались от порывов ураганного ветра, но нигде не упало ни капли дождя.

Дедушка показался из-за поворота. Шёл, согнувшись, помогая себе двумя палками. Вот он ступил под навес у крыльца, и в ту же секунду дождь прорвало с такой силой, что нигде не осталось ничего сухого.

А бабушка с дедом и внуком пошли перебирать грибы и слушать, как вода гремит по крыше.

В тот год августовские грозы случались чуть не каждый день. Хозяева были дома, когда небо вновь заволокло непроглядной волочиной, ударил гром и началась прежняя катавасия.

— Бабушка, останови эту тучу, — попросил Савчик.

— Нет, нельзя.

— Но ты же ту остановила.

— Тогда было иное дело. Промок бы дед под дождём, и что? Вот и пришлось вмешаться. А сейчас это было бы одно баловство.

Гроза пришла и отгремела в свой срок. Бабушка сидела в комнате и раскладывала пасьянс «три листика».

В конце августа белые ночи давно в прошлом, темнеет довольно рано, а уходить с богатого места, не добрав короб и две корзины по меньшей мере обидно. Дедушка Миней и Сава шли в сторону дороги, когда обнаружили, что дороги-то и не видно. Среди деревьев сгущался серый сумрак, а у опушки, где деревья оказывались особенно густы, будет и вовсе ничего не видно.

— Ночуем здесь, — объявил Миней. — Видишь кострище не заросшее? Это я тут прошлой осенью ночевал. Место сухое, а валежнику набрать можно много.

— Бабушка не переволнуется?

— Пусть поволнуется, ей полезно. А вообще, она знает, что лучше под кустом ночевать, чем в темноте по лесу шастать. Лес-то большой, сослепу можно в такие места забрести, что потом не знаешь, куда и податься. Мне почти каждый год случалось на этом пригорке ночевать.

Хворосту натаскали кучу, Миней приволок пару брёвнышков от рухнувшей сосны, между ними развели огонёк. Когда брёвнышки перегорят, их можно сдвинуть, так на всю ночь тепла хватит.

Сели ужинать. Еды с собой Миней обычно не брал, делать в лесу больше нечего, как пиры устраивать, но именно на случай непредвиденной ночёвки в сумке оказывалась ржаная краюха, которую дедушка разломил пополам. К хлебу ночевщики выбрали по паре самых аппетитных груздочка. Белый груздь не горчит, его можно есть сырым, а если прикусывать чёрным хлебом, то и вовсе получается замечательно.

Тем временем в лесу окончательно стемнело. Савик расстелил на сосновых иглах ватник, улёгся лицом к костру. Дедушка прикрыл его своим плащом.

— А ты как? — спросил внук.

— Я так посижу. Старые кости не мёрзнут.

Савик повозился, укладываясь поудобнее, потом испуганно спросил:

— Деда, там никак огонёк мерещится.

— Если мерещится, то отвернись, глаза закрой и спи. А таращиться в темноту не следует, ты не сова и не рысь. Мало ли что померещиться может.

— Нет, там действительно огонёк!

— И что с того? У нас свой огонь, у них — свой.

— На нас, кто ни глянет, сразу видит, что мы костёр гнетим, а там огонь квадратиком, словно окошко светится.

— Значит, окошко. Тебе, что за дело?

— Но ведь мы там днём были. Нет там никакого дома и окошка нет.

— Днём не было, а ночью есть.

— Ой, деда, ты всё шуткуешь… А сам-то ты свет видишь?

— Я много чего вижу, но не ору на весь лес.

— Но ведь там кто-то есть!

— И пусть его. Отвернись, закрой глаза и спи. Сегодня поднялся, четырёх не было, завтра ещё раньше подниму.

И Сава, словно загипнотизированный, повернулся к костру и мгновенно уснул. Дедушка Миней остался сидеть, следя за костром и поглядывая порой в сторону леса.

Савик проснулся, когда меж сосен только начинал брезжить свет. Дедушка сгребал угли в центр кострища, разбивал головешки, чтоб костёр вернее потух. Сзади не горело никаких огней, не виднелись и дома. Расспрашивать дедушку Савик не стал, знал, что тот всёравно не ответит.

Любое счастье рано или поздно кончается. Кажется наступило бабье лето, тёплые деньки, первые утренние заморозки, паутинки, летящие в полном безветрии. Грибов в лесу, хоть комбайном убирай, а Сава сидит в ненавистной школе на своей предпоследней парте. Учитель журчит что-то несущественное, а Сава думает о том, что дедушка сейчас небось в лесу. Короб оставил дома, но корзину притащит полную. Подосиновики сейчас идут, каких летом не бывает, шляпа красная до черноты, ножка толстая и в ярких пестринах. Праздничный маринад из таких, лучше не бывает. А уж белый груздь!.. И никого в дедушкином заветном месте.

— Саватий, о чём мы сейчас говорили?

Встал, почесал нос.

— Грибная пора отойти не успела…

— Замечательно! Тебе кажется, что ты всё ещё на уроке литературы. А у нас, между прочим, физика.

Класс смеётся, Сава молчит. Но того не знает, что дедушка тоже в лес не ходит. Кто его отпустит старого одного в лес? Получается, что не дедушка брал Саву с собой, а Савчик дедушку. Но Миней не таков, чтобы кто мог ему запретить в чаще показываться. Хоть и не часто, но втихаря поднимался едва не в полночь, быстренько собирался и уходил, никого не предупредив. Отойдёт не так, чтобы далеко, присядет, где получится, сунет под язык нитроглицеринину и сидит, отдыхает. Возвращается как привык, под вечер и непременно с полной корзиной. Бабушка ругается, но с этим уже ничего не поделаешь, должность у ней такая, чтобы скворчать.

— Ты смотри, добегаешься! Леса у нас дикие, каждый год кто-нибудь пропадает, не свои, так приезжие.

— Я же не пропал. Пятьдесят лет в пущу хожу и ни разу не блудил.

— Молодой был, так и не блудил, а куда тебе теперь с такими ногами? Упадёшь под кустом и будешь лежать.

— Не каркай, старая. Сама в лесу сколько лет не была?

— Вот потому и не была, что нечего там старой делать.

Короче, докаркалась. Ушёл Миней без спросу в лес, а вечером не вернулся. Сначала бабушка не волновалась, думала заночевал дед на знакомой горушке. Когда он не вернулся на следующий день, подняла тревогу. Искали крепко: местные мужчины, спасатели, лесники. Приезжал проводник с собакой. Ничто не помогло, дедушка пропал. Так его и записали: пропал без вести.

Савик рвался в деревню, тоже хотел искать, но его не пустили, мал ещё. Какое, мал, шестнадцать лет скоро, и лес знает, куда там спасателям, но родители вцепились мёртвой хваткой, крепче собаки, и не пустили.

В деревню попал только после экзаменов, в июле. Прекраснейшее место на свете словно погасло с исчезновением дедушки. Осталась речка, где можно плавать, царапая пузом дно, остались знакомые, но не родные люди, остались куры и поросёнок у бабушки в закуте. В лес бабушка не отпускала ни в коем разе.

— Хватит, нагулялись по лесу досыта.

— Но я же вдоль опушки. Там поле видно, меня туда в пять лет пускали.

— А теперь не пускают.

Так же, как Миней бродил по лесу, презирая запреты, так и Савушка бегал за грибами на знакомую опушку. Приносил козляки, краснухи и тонконогие светлые подберёзовички — всё, что идёт в селянку. Бабушка шумела, но поделать ничего не могла.

В десятый класс Сава не пошёл, устроился в деревне в автошколу. Родители попереживали и махнули на непутёвого сына рукой; не хочет учиться, пусть землю пашет. Работа трактористом Саву не привлекала, радовала возможность проводить в селе сентябрь и октябрь тоже. Соседки в эти дни ходили за брусникой, и Сава отправлялся с ними. Брал эмалированное ведро и берестяную набирку на шею. Пока женщины под разговоры набирали по лукошку, Сава успевал наполнить ведро.

— У тебя, небось хапужник есть, вот ты и хватаешь ягоду вместе с веточками и листом.

— Откуда у меня хапужник? Смотрите, брусника чистая ягодка к ягодке. Так только пальцами можно собрать. Просто надо руками работать, а не языком.

Тётки обижались, но возразить ничего не могли.

Бруснику бабушка в тот же день перекатывала на наклонной доске, замачивала её в кипячённой воде или варила из неё варенье.

Неподалёку от опушки осенью начали попадаться солоники. Прежде всего высыпало видимо-невидимо волнушек и белянок, за ними поспешали серухи и всяческие грузди.

Грузди у опушки росли трёх видов. Прежде всего, хотя и в малом количестве, благородный белый груздь, за ним груздь жёлтый, который порой называют собачьим, и наконец, в необеримом количестве, чёрный груздь. Жёлтый и чёрный грузди требуют вымачивания, белый идёт с ними за компанию. Зато, когда все грузди поступают в засолку, наступает праздник цвета. Белый груздь сохраняет снежный цвет, жёлтый вроде бы остаётся жёлтым, но приобретает столь яркий оттенок, какого не найдёшь в живой природе даже у лютика. А что касается чёрного груздя, то он ещё в мочке становится нежно-фиолетовым и главенствует над всеми цветами. Поневоле удивляешься тупости тех хозяек, которые выскабливают чёрный груздь, чтобы уничтожить его цвет.

Грибы — великое царство, они скрывают многое множество чудес, заставляющих сладко вздыхать кулинара. Свинушки с чесноком, не слушайте безграмотных авторов брошюрок, которые объявляют свинушку поганкой, лучше испробуйте это блюдо один раз, и вы будете специально искать в лесу этот нежнейший из грибов. Суп из боровиков, что готовится десять минут и помнится потом десять лет. Даже ничтожнейшая сыроежка пищевая, называемая в деревнях краснухой, представляет собой сущий клад, если изготовить из неё праздничный салатик. Рыжик, лисичка, польский гриб — у каждого из них множество вкусных секретов. А домохозяйки, смешав принесённое из лесу в унылую кучу, готовят из них нечто среднее между жарюхой и грибной селянкой. А есть ещё и такие, что называют грибами магазинные шампиньоны, годные только на выброс, и это в то время, как существует гениальный лесной шампиньон. Увы, даже опытные грибники порой обходят лесной шампиньон стороной, опасаясь спутать его с бледной поганкой.

Но среди всех грибов первое место занимает белый груздь. Главное, не упустить время, когда он покрывает всю землю в заветных местах сплошным слоем плотных шляпок. На расспросывнука дедушка отвечал, что придёт время, и Сава сам поймёт, когда можно и когда бесполезно идти за груздем.

Случилось такое в конце августа. Сава вышел из дома и ажно задохнулся от захлестнувшего мир сладкого аромата растущих груздей. А другие ходили, как ни в чём не бывало. Они ничего не чувствовали или не могли понять, что происходит.

Сава, не торопясь, вынес с чердака короб, перешил лямки, чтобы спине не было тесно. Бабушке он ничего не говорил, проснулся безо всякого будильника в четыре часа, быстро собрался и вышел из дома.

Ночной воздух, как то бывает в конце лета, ложился слоями. То вдруг становилось тепло, как в полдень, то идущего окутывала прохлада, хотя и тумана в этом месте не замечалось, и речка протекала в стороне. Сава не знал, отчего так происходит, и просто наслаждался такой погодой.

К лесу добрался, когда стало совсем светло. Вышел на тропу, по которой ему строжайше запрещалось ходить. Впрочем, ушёл по ней недалеко. Возле корявой рябины развернулся направо, палкой указал путь, как то делал дедушка, и отправился нехоженой дорогой. Одну за другой пересёк две мокривины, на пригорке увидел старое кострище. Значит, идёт верно, никуда не своротил, попал на то место, где они ночевали в прошлом году. Даже два не догоревших брёвнышка, которые дедушка оттащил в сторону, чтобы оставленный костёр потух и не устроил пожара, так и лежат в сторонке, ждут, когда кто-нибудь вновь разведет огонь.

Сава второй раз палкой указал путь, как будто ноги сами не помнят дороги, и в скором времени поднялся на заветный бугорок.

Никаких груздей видно не было, но сильнейший запах указывал, что они здесь, просто прячутся до поры. Мох между соснами, и сфагнум, и светлый ягель, был встопорщен, а это верный признак, что грузди уже родились, но не спешат показаться на глаза.

Сава снял короб, поставил на землю корзину, опустился на колени и ладонями раздвинул встопорщенный мох. Ага, вот они где, грибочки, стоят плотно друг к другу, шляпки размером не больше пятирублёвой монетки. Такие грибки ценятся особо, дорогие рестораны дают за них двойную цену. Сава медленно двигался, ощупывая каждую пядь и срезая найденные груздочки. Белый груздь гриб благородный, перед ним и на коленях постоять не зазорно.

Собирать грузди таким манером, дело мешкотное. Короб не заполнился и до половины, когда в лесу начало темнеть. Сава поднялся, взял корзину и короб и направился к месту прошлой ночёвки. Быстро натаскал хворосту, придвинул обугленные брёвнышки и запалил костёр.

Срезал берёзовую веточку, наколол на неё несколько шляпок и принялся жарить грибной шашлык. Соль у него была в спичечном коробке. Кто такого угощения не пробовал, пусть завидует.

Ватник был положен на прежнее место. Разница была в одном, в прошлом году ватник был велик, взят на вырост, а в этом оказался в самый раз. На будущий год придётся покупать что-то новое. И, конечно, не было дедушкиного плаща, под которым лежалось так уютно.

Спать, спать — завтра вставать немыслимо рано!

Но именно сейчас сон и не приходил. Вспомнился тот, немыслимо длинный разговор. Обычно из дедушки двух слов не выжмешь, а тут вдруг разговорился. И всё из-за того, померещившегося огонька.

Сава повернулся от костра в сторону ночи. Огонёк смутным квадратиком светился на прежнем месте.

— Отвернись и спи, — вспомнил Сава.

Он поднялся, взял палку и, подсвечивая себе телефоном, двинулся на не гаснущий маяк.

Было невозможно понять, далеко ли он ушёл, преодолел ли он десять метров или десять вёрст лесного бездорожья. Оглядываясь назад, он видел отблеск родного костра, а впереди по-прежнему невнятно дразнился квадратик несуществующего окна.

При такой ходьбе телефон не помощник, озаряет путь на пару шагов, а дальше хилый лучик теряется. Это по дому с телефоном в руке пройтись можно, а случись что, и позвонить кому-нибудь, попросить помощи. А тут ни стен нет, ни покрытия, телефон светит немощным фонариком, но не звонит.

Неслышный ночной ветерок заставил расступиться облака, небо вызвездило, тонкий месяц в первой четверти опрокинулся над лесом и сразу пропала безнадёжная тьма. Чёрными столбами обозначились стволы сосен, а между ними — громада дома, которую невозможно отыскать днём.

Такие дома порой встречаются по окраинам тайги, где шумит несчётный лес и редко можно встретить человека, тем более — местного. Стены сложенные из двухохватных мачтовых сосен, по фасаду пять окон, два этажа и на втором этаже узкий балкон, шириной пол-аршина. На такой балкон можно выйти и постоять себе и людям на погляденье. Тесовая крыша, просмоленная не варом, а живицей, так что кажется, что там и нет ничего. Такому дому сноса не будет, пусть хоть сто лет простоит.

В окна вставлены стёкла, а ставень и в заводе нет. Подходи и заглядывай, если росту хватит, всё равно ничего не увидишь в затенённой горнице. И лишь в крайнем, пятом окошке дразнится тот самый огонёк, что привёл путника сюда. Что там может светить? Лампадка в святом углу, огарок свечи на столе или, невиданная в живой жизни лучина, зажатая в светце. Горит уже сотню лет, а не сгорает, и масло в лампадке не кончается.

Савостий осторожно пошёл вдоль стены. Луч телефона беспомощно скользил по брёвнам. Была в этих брёвнах грубая вещественность, не признающая яркого света.

Вот и дверь, тяжёлая, плашковая, тараном не пробьёшь, безо всякого крыльца. И дорожки, ведущей к двери, нет, сразу ясно, что никто здесь не ходит. Нет и замка, если заперто, то изнутри.

Отблеск костра в затерянной дали светил, указывая путь к возвращению.

Сава постучал в дверь костяшками пальцев. Бесполезно, по такому массиву стучать, кулак в кровь изобьёшь, а звука не будет. Поднял палку, трижды ударил по ближайшему бревну. Вот теперь слышно.

На стук никто не ответил, не раздалось голоса, не послышались шаги. Дверь беззвучно, как смазанная маслом, растворилась, открыв проём, за которым ничего не было видно.

Савостий оглянулся на мерцающее пятнышко огня. Сразу ясно, там кто-то костерок гнетит.

«Жаль ватник у костра оставил и короб с грибами...»

Затем он перешагнул высокий порог и скрылся в темноте.