Николас Лилиан Хроники Сильверглада. Книга 2

Книга 2

Книга вторая. Хроники Сильвер Глада

Глава первая. Ледяное пробуждение

Прошло немало времени с тех пор, как отгремела последняя битва за Сильвер Глад. Город, прежде утопавший в сумерках и безнадёжности, теперь жил: по-настоящему, глубоко, как живёт дерево, чьи корни наконец добрались до воды.

Улицы преобразились. Тёмные узкие переулки, в которых раньше не хотелось задерживаться, расширили и замостили гладким камнем. Стены домов, прежде серые и покрытые копотью, побелили, а на ставнях появились цветы: герань, базилик, сушёные травы, которые хозяйки вывешивали в тёплые дни. На дверях лавок висели вырезанные из дерева вывески: булочка у пекаря, рыба у торговца, молот у кузнеца. Город приобрёл лицо, дружелюбное и открытое, какого у него никогда не было прежде.

Главная площадь, та самая, на которой когда-то герцог выставил свои требования, а потом лежали тела павших, теперь была залита светом. Каменные плиты отмыли от крови и грязи, в центре поставили фонтан: невысокий, из тёплого песчаника, с широкой чашей, в которой плавали листья и лепестки. Вода в нём была прохладной и чистой, и летом рядом всегда сидели дети, болтая ногами по каменному краю. Вокруг фонтана выстроили торговые ряды, деревянные лавки с навесами от солнца и дождя, где каждое утро разворачивалась оживлённая торговля.

Рыбаки возвращались с озера на рассвете, и их улов тут же расходился по лавкам: серебристые рыбины, ещё блестящие от воды, укладывались рядами на лёд. Пекари открывали двери, и запах свежего хлеба плыл по всей улице, забираясь в переулки и поднимаясь к окнам верхних этажей. Кузнецы стучали молотами, ткачи растягивали полотна на рамах, кожевники развешивали выделанные шкуры на солнце. Дети бегали между лавок, играя в прятки за бочками с мукой и мешками зерна, и их смех разносился по площади, отражаясь от стен.

К вечеру площадь менялась. Торговцы расходились, лавки закрывались, и на каменные плиты выходили те, кто днём работал. Старики рассаживались на скамьи у фонтана и говорили о прошлом, о том, как всё было раньше и как стало теперь. Женщины собирались у пекарни госпожи Ильзы, делились новостями и рецептами. Стражники, сменившись с постов, заходили в таверну «Медный котёл», где хозяин, здоровенный бородатый мужчина по имени Грим, наливал им первое пиво со скидкой.

Сильвер Глад больше не казался суровым тёмным городом, каким он был, когда Николас впервые ступил за его ворота. Он расцвёл. Не шумно, не напоказ, а тихо и уверенно, как расцветает сад, за которым долго и терпеливо ухаживали.

Жители не покидали своих земель. Им не нужно было. Лес, окружавший город, давал древесину, дичь и ягоды. Озеро кормило рыбой. Поля к югу от города давали зерно и овощи. Город был самодостаточным, и это было его силой: Сильвер Гладу не нужно было ничего покупать извне. Он жил своим трудом, своими ресурсами, своей землёй. Торговцы из других земель приходили иногда, и уходили, и возвращались снова, но город не зависел от них. Он мог прожить и без них, и это знали все, кто жил за стенами.

Николас Лилиан стал человеком, которого узнавали на каждом углу. Не потому, что он этого хотел. Просто так вышло. Люди запоминали того, кто встал между ними и герцогской армией, кто не побежал, когда всё рушилось. Теперь его имя звучало в тавернах с уважением, а не с дрожью. Дети, играя на площади, раскидывали руки в стороны и изображали великого мага, будто ледяные шипы летят во все стороны от невидимого врага. Взрослые улыбались, глядя на это, и никто не одёргивал малышей. Это были игры, в которых не было ничего страшного. Война осталась позади.

Но Николас не почивал на лавах. Пока город вокруг наслаждался миром, он работал.

Каждое утро начиналось одинаково. Ещё до рассвета, когда небо над Сильвергладом было цвета выцветшего индиго, Николас спускался в подземелье под гильдией. Зал, который он обустроил специально для тренировок, был просторным: каменные стены, высокий потолок, грубый каменный пол. Стены уже хранили следы его занятий: выбоины от ледяных снарядов, трещины в полу, подпалины там, где он однажды неудачно смешал заклинания. Каждый день он добавлял новые следы. Но позже всё это ремонтировалось и улучшалось.

Зал гильдии встретил Николаса тёплым светом свечей. Длинный дубовый стол, за которым они не раз обсуждали дела, теперь казался почти родным. Николас сел во главе, положил руки на стол и обвёл собравшихся взглядом. Катана — верная, стальная — лежала у него на коленях, как всегда.

Слева сидел Валтрас — прямой, с седой бородой и спокойными глазами учителя. Рядом — Гаррик, здоровый и крепкий, как прежде: раны зажили, силы вернулись. Элвин сидела напротив, тёмно-каштановые волосы собраны, боевые полосы на щеках — как и в день их первой встречи. Тётушка Мардж заняла место у края стола, скрестив мощные руки.

Все молчали и ждали.

— Друзья, — начал Николас. — Я как новый лидер нашей гильдии принял решение, которое касается всех нас. — Он сделал паузу. — К нам пришли люди. Молодые, неопытные, но с желанием, которое я помню у себя, когда впервые переступил порог этого города.

Гаррик поднял бровь. Элвин чуть наклонила голову.

— Я принял нескольких новых учеников, — продолжил Николас. — Они ещё не часть гильдии. Они — на испытании. Но я верю, что со временем каждый из них сможет стать полноправным членом.

— Сколько? — спросил Валтрас.

— Трое. Пока трое.

Мардж хмыкнула:

— И ты уверен, что потянешь обучение, когда у нас и без того дел хватает?

— Уверен, — ответил Николас. — Именно поэтому я собрал вас. Мне нужна ваша помощь. Валтрас — я попрошу тебя взять на себя их обучение грамоте и основам. Гаррик — боевая подготовка, когда они будут готовы. Элвин — ты присмотришь за ними в поле, когда начнут выходить за стены.

Элвин кивнула без слов. Гаррик кивнул следом.

— А ты? — спросила Мардж.

— Я научу их тому, чему научился сам, — сказал Николас. — Магии. И тому, как не дать её сожрать тебя раньше, чем ты научишься ею управлять.

Валтрас едва заметно улыбнулся.

— Хорошо, — сказал Николас и поднялся, перехватив катану. — Но это не всё. Мне нужно, чтобы вы занялись городом. Валтрас — оборона, стража, патрули. Гаррик — восстанови физическую подготовку бойцов, они расслабились после победы. Элвин — проверь окрестности леса, меня тревожат слухи. Мардж — горожане, их быт, припасы, настроения.

— А ты? — снова спросила Мардж.

— Я буду заниматься учениками и обороной. Но в ближайшее время, — Николас позволил себе лёгкую усмешку, — мы видимся редко. У каждого свои задачи.

— Значит, расходимся, — констатировала Элвин, вставая.

— Расходимся, — подтвердил Николас.

Гильдия поднялась из-за стола. Валтрас вышел первым, спокойно и неспешно, как всегда. Гаррик двинулся следом, уверенным шагом. Элвин ушла без лишних слов, коротко кивнув на прощание. Мардж задержалась у двери, посмотрела на Николаса долгим взглядом и сказала:

— Не загуби их.

— Не загублю, — ответил он.

Дверь закрылась. Николас остался один. Он положил катану на стол, достал из кармана фамильные часы на ржавой цепочке, покатал их в ладони. Тихий, мерный тик-так заполнил пустой зал.

За дверью ждали трое. Молодые, неуверенные, с глазами, в которых мешались страх и надежда.

Николас встал, убрал часы в карман, взял катану и пошёл к двери.

— Заходите, — сказал он, открывая. — Добро пожаловать в гильдию.

Трое переступили порог. Николас оглядел каждого, запоминая лица.

— В город, — сказал он, — кроме вас приехали и другие. Новые торговцы, новые жители. Сильверглад растёт. Это значит, что и мы должны расти. Запомните: гильдия — это не только мечи и магия. Это защита тех, кто живёт за этими стенами. Разгрузитесь, осмотритесь. Завтра начнём.

Он закрыл дверь за собой и вышел на улицу. Внизу, на главной площади, где шла торговля, теснились лавки — и среди них мелькали новые лица: торговцы раскладывали товары, приезжие жались у ворот, разглядывая город. Сильверглад жил и рос.

Гильдия росла. Не быстро, не в один день, но верно. Сначала это были двое-трое любопытных, которые приходили посмотреть. Потом те, кто хотел научиться. Николас не брал всех. Он долго разговаривал с каждым, вглядывался в глаза, пытался понять, зачем человеку магия.

Ради власти? Если человек отвечал «да», пусть даже не словами, а блеском в глазах, разговор заканчивался.

Ради страха? Если человек хотел, чтобы его боялись, дверь закрывалась.

Кто-то уходил после первого разговора. Кто-то возвращался и просил ещё шанс. Кто-то оставался. К нынешнему дню в гильдии было десять человек, и каждый из них знал: магия не оружие, а ответственность.

Не учите их бою, говорил Николас своим помощникам, двум старшим ученикам, которым доверял больше всех. Сначала контроль, потом дисциплина. Сила последняя.

А если на них нападут до того, как они научатся силе? спросил однажды Эрвин, самый молодой и самый упрямый из учеников.

Тогда они убегут, ответил Николас спокойно. Живой ученик лучше мёртвого героя.

Эрвин хотел возразить, но промолчал. Он уже знал, что спорить с Николасом о таких вещах бесполезно. Не потому, что Николас упрям, а потому, что он прав.

Сам Николас в это время оттачивал собственное мастерство. И одна мысль не давала ему покоя уже несколько месяцев.

Замедление. Сон. Ледяное копьё. Три заклинания, которые служили ему верой и правдой с самого начала. Каждое из них он знал до мелочей: каждое слово, каждый жест, каждый взмах руки. Но между ними не было связи. Замедление работало само по себе, копьё само по себе, сон сам по себе. Они были инструментами, лежавшими в разных ящиках, и Николас доставал их по очереди, когда нужно.

Его это раздражало.

Он хотел, чтобы его магия была единым целым. Чтобы одно заклинание вытекало из другого, чтобы враг, попавший под замедление, уже знал, что дальше будет копьё, а после сон. Чтобы каждое заклинание было не отдельным ударом, а частью одного замысла. Как ноты в мелодии: сами по себе они просто звуки, но вместе музыка.

Ты выглядишь озабоченным, заметил Эрвин однажды вечером, когда они сидели у камина в общем зале гильдии. Огонь бросал тёплые тени на стены, и за окном шумел ветер с озера.

Николас помолчал, потом ответил:

Мои заклинания не связаны. Каждое работает само по себе. Это как иметь три меча и не уметь связать их в один.

Может, не нужно связывать? осторожно спросил Эрвин. Может, три меча лучше одного?

Три меча в разных руках, да. Но если все три в одной руке, это уже не три меча. Это одно оружие.

Эрвин задумался. Николас посмотрел на огонь и больше ничего не сказал.

Идея пришла ночью.

Волшебные часы. Они лежали у него давно, подарок, который он получил ещё до Сильвер Глада. Старинные, на цепочке, с тёмным циферблатом и стрелками, которые иногда двигались сами по себе, будто у них была собственная воля. Николас никогда не понимал, что это за часы и откуда они взялись, но чувствовал: в них есть что-то, что отзывается на его магию. Тихий, далёкий отзвук, как будто часы тоже знали о времени больше, чем показывали.

Он лежал без сна, глядя в потолок, и вдруг подумал: а что если проблема не в заклинаниях, а в нём самом?

Он носил в себе силу времени, ту самую, что позволяла ему замедлять мир вокруг. Но эта сила жила внутри него стихийно, как река без берегов. Она разливалась, когда он кастовал замедление, и отступала, когда он отпускал заклинание. Николас не мог её контролировать. Она контролировала его.

А что если дать ей берега? Что если направить её не через себя, а через предмет? Через часы?

Он сел на кровати, взял часы в руку и долго смотрел на них. Стрелки тикали ровно, без сбоев. Механизм работал и работал точно, как сердце живого существа.

Ну что, тихо сказал он часам, поможешь мне?

Стрелки дрогнули. Николас улыбнулся.

Ритуал занял три ночи.

Первую ночь Николас провёл в полном молчании, сидя в центре зала гильдии с часами на ладони. Он не кастовал, не читал заклинаний. Просто слушал. Слушал, как тикает механизм, как стрелки делают свой мерный ход, как время внутри часов пульсирует в такт с его собственным сердцем. Часы были тёплыми. Не от его руки, а сами по себе. Будто внутри них горел маленький огонёк, невидимый, но ощутимый.

Он чувствовал, как его собственная сила времени откликается на этот огонёк. Как будто два источника, далёкие друг от друга, вдруг обнаружили, что говорят на одном языке. Николас не торопил. Он просто сидел и слушал, позволяя двум ритмам, его и часов, постепенно сближаться. К утру они звучали в унисон.

Вторую ночь он начал медленно, осторожно вплетать свою силу в механизм. Не грубо, не напором. Осторожно, как шёлковую нить в ткань. Замедление, которое прежде разливалось вокруг него бесконтрольно, теперь направлялось внутрь часов, наполняло их, становилось частью шестерёнок и пружин. Часы нагревались в его руках, потом остывали, потом снова нагревались. Стрелки дрожали. Николас чувствовал, как сила перетекает из него, как вода из полного сосуда в пустой, и каждый миг боялся: а вдруг слишком много? Вдруг механизм не выдержит и часы просто рассыплются?

Но часы держали.

На третью ночь Эрвин пришёл в зал. Не мог заснуть, беспокоился. Он остановился в дверях и увидел Николаса: тот сидел на полу, глаза закрыты, часы светятся мягким голубым светом в его ладонях. По полу расходились тонкие линии инея, как трещины, и воздух был холодным. Видно было пар изо рта.

Николас? тихо позвал Эрвин.

Не подходи, ответил Николас, не открывая глаз. Голос был ровным, но напряжённым. Почти готово.

Эрвин замер у двери и ждал. Он видел, как Николас медленно разжимает пальцы, будто отпускает что-то, что держал очень крепко. Лицо мага побледнело. Часы вспыхнули ярче, а потом свет стал ровным, спокойным, постоянным. Голубое свечение, тёплое и мягкое, как свет луны через тонкое облако.

Николас открыл глаза.

Получилось, сказал он тихо.

Что получилось? Эрвин подошёл ближе, осторожно, шаг за шагом.

Николас поднял часы на цепочке. Они светились мягким голубым светом, и стрелки шли идеально ровно. Ни дрожания, ни сбоев.

Раньше, когда я кастовал замедление, оно разливалось вокруг меня как вода без берегов. Я не мог его контролировать. Оно шло, куда хотело. Теперь... Он сжал часы в кулаке и щёлкнул пальцами другой руки. Воздух вокруг них замедлился. Эрвин увидел, как пылинка, летящая перед его лицом, застыла на мгновение, а потом медленно, очень медленно двинулась дальше. Теперь оно течёт через часы. Направленно. Точно. Управляемо.

Эрвин сглотнул.

Это... впечатляет.

Это только начало, ответил Николас и убрал часы за пазуху.

В следующие дни Николас проверял, как работают привычные заклинания через часы.

Замедление стало точнее. Держалось дольше, расходовало меньше сил. Раньше, чтобы замедлить врага на десять секунд, он тратил столько маны, что потом полминуты стоял, как пустой. Теперь замедление шло через часы, как вода через трубу, и сил хватало на тридцать секунд, а то и больше.

Сон навевался мягче, тоньше. Враги засыпали глубже и дольше. Раньше крепкий воин мог сопротивляться заклинанию сна, если его воля была сильна. Теперь, когда сон шёл через часы, сопротивляться было почти невозможно: воля человека против воли времени, а время всегда сильнее.

Ледяное копьё летело дальше, било точнее, замораживало крепче. Лёд, который образовывался на острие копья, стал прозрачнее и прочнее. Раньше копьё могло расколоться о каменную стену. Теперь оно пробивало её.

Всё стало лучше. Но мало. Николас хотел большего. Чего-то нового. Чего-то, что принадлежало только ему.

Утро было обычным. Серое небо, туман с озера, тишина в тренировочном зале. Николас стоял один. Эрвин и остальные ученики ещё не пришли.

Он положил правую руку на часы, привычным жестом, как делал десятки раз. Левой рукой вытянул перед собой ладонь. Жест, с которого начиналось Ледяное копьё.

Но вместо того чтобы направить силу в одну точку, он позволил ей разойтись. Не вперёд. Не в одну цель. Во все стороны.

И тогда это произошло.

Земля вокруг него взорвалась.

Из-под ног, из каменного пола, из каждой трещины и каждой выбоины, из самого камня вырвались ледяные шипы. Острые, как сосульки, что висят с крыш в самый лютый мороз, но несравнимо мощнее. Они разлетались во все стороны с силой, от которой воздух дрогнул. Не волной, не кругами, а именно взрывом: каждый шип отдельный, самостоятельный, каждый летел в свою сторону и каждый находил цель.

Стены зала покрылись трещинами. Один из ледяных шипов вонзился в камень так глубоко, что торчал из него, как стрела из щита. Другой пробил потолок. Третий пролетел мимо двери и впился в противоположную стену, оставив в камне воронку. Лёд был прозрачным, как горный хрусталь, и острым, как бритва. Он не таял. Он стоял, блестя в тусклом свете подземелья, как ледяной лес, выросший за одно мгновение.

Николас застыл. Вокруг него, во все стороны, расходились следы на полу: линии, по которым вылетели шипы, будто кто-то нарисовал морозный узор на камне. Пол был изрешечён. Стены тоже. От места, где он стоял, шипы разлетались ровно во все стороны, и каждый нашёл свою цель: стену, потолок, дверь, пол. Ни один не ушёл впустую.

Он смотрел на это и молчал.

А потом тихо произнёс:

Ледяной взрыв.

Имя пришло само. Просто, точно, без лишних слов.

Через минуту в зал вбежал Эрвин, а за ним ещё двое учеников. Они остановились в дверях, глядя на разрушенный зал.

Что тут... начал Эрвин и замолчал.

Николас стоял посреди ледяного леса, невредимый, спокойный. Лёд вокруг него медленно таял, и на пол капала вода.

Новое заклинание, сказал Николас, как будто ничего не случилось. Ледяной взрыв.

Ты... разнёс половину зала, Эрвин обвёл взглядом пробитый потолок и стены, утыканные ледяными шипами.

Да. Нужно будет укрепить стены. И потолок. И, возможно, пол.

Один из учеников, парень по имени Бран, подошёл к ледяному шипу, торчащему из стены, и осторожно тронул его пальцем. Лёд был холодным, прочным и не собирался таять.

Это не тает, сказал он с удивлением.

Нет, ответил Николас. Это не обычный лёд. Он продержится ещё несколько часов.

Эрвин посмотрел на Николаса, потом на лёд, потом снова на Николаса.

Ты сам это придумал?

Нет. Оно пришло само. Я просто позволил силе разойтись во все стороны, вместо того чтобы направлять её в одну точку. Николас помолчал. Я не читал об этом ни в одном свитке. Не видел ни у одного мага. Это только моё.

Сколько маны оно требует? спросил Эрвин деловито. Он был самый практичный из всех учеников.

Много, признал Николас. После одного каста я чувствую себя пустым, как выжатая губка. Это не заклинание для каждого боя. Это оружие последнего удара.

Когда враги со всех сторон и другого выхода нет, тихо добавил Бран.

Николас посмотрел на него и кивнул.

Именно.

В следующие недели Николас оттачивал Ледяной взрыв каждый день.

Он понял его природу. В отличие от Ледяного копья, которое било в одну цель, и Волны холода, которая замораживала врагов вокруг, Ледяной взрыв был чистой разрушительной силой. Острые ледяные шипы, вылетающие во все стороны разом, с силой, которой невозможно противиться. Они не замораживали. Они ломали. Каждый шип, как сосулька, усиленная магией в сотни раз, летел во врага и пробивал его насквозь. Они были прозрачными, как горный хрусталь, и прочными, как сталь. Они не таяли сразу: стояли в том, во что вонзились, часами, блестя в свете, как ледяные копья забытой армии.

Он тренировался на каменных столбах, которые специально поставил в поле за городом. После каждого каста столбы разлетались на куски. После каждого каста он сидел на земле и отдыхал, восстанавливая силы. Эрвин приносил ему воду и молча ждал.

Знаешь, что меня беспокоит? сказал Николас однажды, сидя на траве после очередной попытки. Солнце уже садилось за деревья, и поле было залито оранжевым светом.

Что?

Это заклинание не знают другие маги. Ни в гильдии, ни в свитках, ни в книгах. Я читал всё, что мог найти. Ничего подобного. Ледяной взрыв принадлежит только мне.

И это тебя беспокоит? удивился Эрвин. Я бы радовался.

Уникальность это не только сила, ответил Николас. Это и одиночество. Если заклинание знаю только я, значит, и ответственность за него несу только я.

Эрвин молча протянул ему флягу с водой. Николас сделал глоток и поднялся.

Ладно. Идём обратно. Нужно ещё укрепить стены зала.

Новым бургомистром Сильвер Глада стал человек по имени Тобальд Грей.

Его выбрали не сразу. Старый бургомистр, жадный, себе на уме, тот, что прятался в подвале, пока город горел, ушёл тихо, после того как стало ясно, что больше никто не хочет его видеть на этом месте. Несколько недель город жил без управленца, и всё работало: рыбаки рыбачили, пекари пекли, стражники стерегли. Но вопросы накопились. Кому распоряжаться запасами? Кому судить споры? Кому вести дела с торговцами извне?

Тобальда выбрали на сходе. Он не рвался к власти. Наоборот, когда его назвали, он долго отказывался, качал головой и говорил:

Я старый человек. Какие из меня управленцы?

Но народ упёрся. Тобальд был из тех, кого уважали без приказов. Невысокий, кругленький, с серыми волосами, зачёсанными набок, и мягким голосом, который, однако, становился твёрдым, когда дело касалось справедливости. Он был старше Николаса лет на двадцать, но двигался бодро и умел говорить с людьми так, что его слушали. Не из страха, а потому что он говорил дельно.

Тобальд был честен. Не показательно, не напоказ. Тихо, по-бытовому. Если торговец обвешивал покупателя, Тобальд не кричал и не грозил. Он подходил, смотрел на весы и говорил спокойно: «Перевесь. И в следующий раз не забудь, что я хожу на рынок каждый день». Этого было достаточно.

С Николасом у него сложились ровные, уважительные отношения. Не дружба, скорее взаимное признание. Тобальд понимал, что магия не его область, и не лез. Николас понимал, что управление городом не его, и тоже не лез. Они встречались раз в неделю в кабинете бургомистра, небольшой комнате на втором этаже ратуши с окном на озеро, и обсуждали дела.

Запасы зерна на зиму? спрашивал Николас.

Хватит, кивал Тобальд. Если урожай не подведёт, даже с избытком.

Озеро?

Рыбы много. Сети в порядке. Лодки тоже.

Гильдия?

Тобальд улыбался.

Твоя область, Николас. Не спрашивай меня о магии. Я в ней понимаю, как свинья в звёздах.

Николас улыбался тоже. Всё было в порядке.

Однажды, сидя у окна, Тобальд сказал:

Знаешь, чего я боялся больше всего, когда соглашался на это место?

Чего?

Что не справлюсь. Что город снова пойдёт прахом, и виноват буду я. А я не герцог и не маг. Я просто старый толстый человек, который умеет считать зерно и мирить соседей.

Тобальд, сказал Николас. Город уже не идёт прахом. Он процветает. И не потому, что ты маг, а потому, что ты честен. Эго достаточно.

Тобальд посмотрел на него, хмыкнул и ничего не сказал. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

Спокойствие, как часто бывает, было недолгим.

Сначала пришли слухи. Охотники, которые уходили глубоко в лес, стали возвращаться с тревожными лицами. Они говорили о тишине. Не обычной лесной тишине, когда замирают птицы и ветер утихает, а мёртвой, неестественной. Когда ни птиц, ни зверя, ни ветра. Будто лес затаился, будто что-то заставило его замолчать.

Ты чувствуешь что-нибудь? спросил однажды Эрвин, когда охотник по имени Корвус рассказал о странностях в таверне «Медный котёл».

Николас молчал. Он чувствовал, но не мог определить что.

Потом пропал один из охотников. Потом второй. Третьего нашли, но не живым.

Его тело лежало у края леса, у самой тропы, по которой он уходил на охоту. На нём не было ран. Ни порезов, ни ушибов, ни следов зверя. Но его глаза были открыты и смотрели в небо с таким ужасом, какой живой человек не может испытать.

Николас опустился на колени и положил руку на грудь охотника. Закрыл глаза и прислушался.

Ну? спросил Корвус, стоявший рядом, нервно сжимая лук.

Тише, ответил Николас.

И почувствовал. Магия. Но не огонь, не лёд, не свет. Другая. Тёмная, тяжёлая, пахнущая землёй и старостью. Магия, которая не создавала, а возвращала. Возвращала к тому, что уже умерло.

Некромантия, тихо сказал Николас и поднялся.

Корвус побледнел.

Это... это шутка?

Я не шучу такими вещами, Корвус.

Через несколько дней в город пришёл торговец. Не из своих, чужой, из дальних земель. С повозкой, нагруженной товарами, и запылённой дорожной одеждой. Он въехал через ворота, остановил повозку и спросил первого встречного:

Кто здесь за главного?

Его привели к Тобальду. Торговца звали Дорн: коренастый, загорелый мужчина с бычьей шеей и цепким взглядом. Он не был трусом, но был напуган. Сильно.

Слушаю, сказал Тобальд, указав на стул. Садись. Расскажи, что видел.

Дорн сел, положил руки на стол. Они дрожали.

Я ехал по северной дороге. Той, что через лес. Думал, кратчайший путь. Он сглотнул. Кратчайший путь, да. Не знаю, зачем я свернул. Обычно езжу по южной.

Что было на северной дороге? мягко спросил Тобальд.

Скелеты.

Тобальд не изменился в лице. Он был слишком стар, чтобы показывать удивление.

Скелеты, повторил он.

Стояли на дороге. Рядами. Молча. Не двигались. Я подумал, может, остатки какой-то старой войны, кости на обочине... Но они были в доспехах. Ржавых, но доспехах. И они стояли. На ногах.

Ты уверен? спросил Николас, стоявший у окна.

Дорн повернулся к нему. Посмотрел на мантию мага, на часы на цепочке, на спокойное лицо. Видно было, как напряжение немного отступает.

Уверен. Я не пью на дороге и не вижу вещей. Они стояли. Десятки. Может, сотни. Я не считал. Я развернул повозку и поехал обратно. Думал, они бросятся. Нет. Стояли. Ждали.

Ждали, повторил Николас тихо.

Чего? спросил Тобальд.

Не знаю. Может, приказа.

Дорн перевёл взгляд с одного на другого.

Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Или мне уезжать отсюда, пока дороги ещё свободны?

Дороги не свободны, ответил Николас. Если то, что ты видел, то, что я думаю, ты проехал через армию мёртвых. И то, что тебя пропустили, случайность. Или любопытство.

Дорн побледнел ещё больше и больше не задавал вопросов. Тобальд налил ему вина и велел остаться на ночь. Торговец не возражал.

Вечером того же дня Николас собрал гильдию. Все десять учеников и Тобальд, в общем зале, за длинным столом. Пламя в камине бросало тёплые тени на стены.

Я отправлю троих на разведку, сказал Николас, обводя всех взглядом. Не для боя. Только посмотреть. Вернуться и доложить. Кто готов?

Молчание. Потом Эрвин поднял руку.

Я.

Нет, ответил Николас. Ты мне нужен здесь.

Эрвин опустил руку, недовольный, но не спорил.

Поднялись ещё трое: Бран, тихий и наблюдательный; Лутц, лучший следопыт из учеников; и Рен, который был не из магов, а из стражников, приставленных к гильдии Тобальдом.

Хорошо, кивнул Николас. Идёте на рассвете. Не подходите близко. Если увидите скелетов, считайте, запоминаете расположение, возвращаетесь. Не геройствуйте.

А если они нас заметят? спросил Бран.

Тогда бегите, ответил Николас просто. Живой разведчик лучше мёртвого героя. Я уже говорил это.

Бран кивнул.

Тобальд, молчавший до этого, откашлялся.

Николас, давай поговорим о худшем. Если это... армия мёртвых, как ты говоришь... что мы можем сделать?

Пока не знаю, честно ответил Николас. Нужно сначала понять масштаб. Сколько их, где стоят, есть ли у них предводитель. После разведки будем думать.

А пока?

А пока готовимся.

Разведчики вернулись через два дня. Бран, Лутц и Рен: усталые, грязные, но невредимые. Бран сразу сел на стул, потому что ноги не держали.

Ну? спросил Николас.

Бран посмотрел на него. Глаза были красные от бессонницы.

Их сотни, Николас. Не десятки. Сотни. Может, тысячи. Они стоят на всех дорогах. На всех тропах. У мостов. У перевалов. Все въезды и выезды из города перекрыты.

Кто-нибудь командует ими? спросил Николас.

Мы видели одного, ответил Лутц. На холме, к северу. Далеко, не подошли близко. Человек. Живой, не скелет. В тёмной мантии. Стоял и смотрел на лес. Потом поднял руку, и несколько скелетов рядом с ним двинулись вперёд. Как по команде.

Описывай, потребовал Николас.

Высокий. Худой. Далеко было, но... лицо белое, как мел. Волосы чёрные, длинные. Мантия тёмная, почти чёрная. И... Лутц замялся.

Что?

Воздух вокруг него был тяжёлым. Я не знаю, как объяснить. Как будто воздух стал гуще. Трудно дышать. Даже на расстоянии.

Николас кивнул. Он и сам это чувствовал.

Некромант, сказал он тихо. Могущественный.

Тобальд, сидевший в углу, поднялся.

Имя? У него есть имя?

Мы не знаем, ответил Бран. Мы не подходили близко.

Тогда назовём его так, сказал Тобальд. Некромант. Пока хватит. Что делаем дальше?

Николас подошёл к окну и посмотрел на город. Внизу, на площади, всё ещё шла торговля. Люди ходили, покупали, продавали. Они ещё не знали. Но скоро узнают. Слухи в городе расходятся быстро.

Готовимся, сказал Николас. Город может прожить долго. Запасов хватит, озеро кормит, лес, пока опасный, но даёт дичь. Но нам нужны пути отступления. На случай, если стены не выдержат.

Пути отступления? переспросил Тобальд. Ты говоришь о катакомбах?

Да. О катакомбах.

Катакомбы под Сильвер Гладом были старыми. Очень старыми. Когда-то в них жили и действовали убийцы-предатели, те, что предали город изнутри, работая на врагов. Николас и его гильдия зачистили их ещё в прошлой части истории. После зачистки катакомбы стали тем, чем становятся все покинутые подземелья: складом для мусора, тел, обломков, всего, что не хотелось держать наверху.

Я был там, сказал Эрвин, когда Николас заговорил о катакомбах. Там жутко. Кости, грязь, обломки. Пахнет... плохо.

Значит, сначала нужно убрать, ответил Николас. Всё. До чистого камня.

Тобальд выделил людей. Не из стражи, из рабочих. Каменщиков, землекопов, грузчиков. Десять человек на неделю. Они спускались утром, поднимались вечером, и каждый день выносили наверх телеги, гружёные мусором, обломками и костями. Городская свалка за стенами выросла на гору.

Николас спускался лично. Он ходил по катакомбам с факелом в одной руке и часами в другой, изучая ходы, повороты, тупики. Катакомбы были обширны, гораздо больше, чем он ожидал. Под Сильвер Гладом лежала целая сеть тоннелей: одни широкие, с каменными сводами, другие узкие, едва достаточные для одного человека. Некоторые вели к подземным источникам. Другие к выходам за пределы города, за стенами, в лесу.

Вот здесь, Николас указал на широкий тоннель, уходивший на восток. Этот ход выходит к озеру. Если основные ворота перекрыты, люди могут выйти через него и добраться до воды.

А этот? Тобальд показал на тоннель, уходивший вниз, в темноту.

Не знаю. Нужно исследовать. Если он ведёт за стены, это второй путь отступления.

Сколько людей может поместиться в катакомбах? спросил Тобальд.

Если расчистить все ходы, весь город. Но это займёт недели.

У нас есть время?

Николас помолчал.

Не знаю. Надеюсь, что да.

Расчистка шла полным ходом. Рабочие убирали мусор, укрепляли своды, подметали пол. Стены отмывали от плесени. В тупиках ставили факелы и масляные лампы, чтобы людям не было темно.

Николас, Тобальд и Эрвин прошли все катакомбы за три дня. Они составили карту на большом листе пергамента, который Тобальд принёс из ратуши. Николас рисовал ходы, Тобальд отмечал выходы, Эрвин записывал, какие тоннели нужно укрепить, а какие расширить.

Вот этот поворот слишком узкий, сказал Николас, указывая на карту. Если люди будут бежать в панике, они застрянут здесь. Нужно расширить.

Сколько времени? спросил Тобальд.

Два дня работы. Может, три.

Сделаем. Тобальд пометил на своём листе.

А здесь, Эрвин указал на тоннель к западу, есть обвал. Камни перекрыли ход. Нужно разобрать.

Разберём, кивнул Николас. Этот ход может быть самым важным. Если он ведёт за стены, это путь к отступлению для всего города.

Когда работа была закончена, Николас собрал всех: гильдию, Тобальда, капитана стражи, в общем зале.

Катакомбы готовы, начал он. Три основных хода. Первый к озеру. Второй к западу, за стены, в лес. Третий к югу, к полям. Все три расчищены, укреплены и освещены. Каждый ход может принять людей.

Как мы сообщим жителям? спросил капитан стражи, грузный мужчина по имени Хальвард.

Не нужно сообщать всем, ответил Тобальд. Если все знают, начнётся паника. Сообщим только тем, кому нужно знать: старшим по кварталам, командирам стражи, медикам. Они, в случае чего, выведут людей.

А остальные? спросил Эрвин.

Остальные узнают, когда придёт время, ответил Тобальд. Тихо, спокойно, по команде. Не раньше.

Николас кивнул.

Верно. Паника убивает больше, чем враги. Если люди узнают заранее, половина разбежится, другая половина запрётся в домах. Мы должны действовать организованно.

Город готовился тихо. Не было объявлений, не было тревоги, не было беготни. Тобальд говорил со старшими по кварталам по одному, лично, без свидетелей. Каждый получал один приказ: если прозвучит рог, ведёшь своих людей к такой-то точке в городе, ждёшь, тебя проводят вниз. Без вопросов, без паники.

Николас тренировался. Каждое утро Ледяной взрыв. Каждый вечер замедление и копьё. Он оттачивал всё до совершенства, потому что знал: когда придёт время, второго шанса не будет.

Запасы зерна перенесли в подземные хранилища на случай, если город придётся покинуть. Рыбаки выходили на озеро в сопровождении стражи, на случай, если скелеты решат подойти к воде. Охотники уходили в лес только парами и только по разрешению Николаса.

Лес вокруг Сильвер Глада был густым и старым. Хвойные деревья преобладали: высокие сосны с тёмно-зелёными кронами, которые заслоняли небо, и могучие ели, чьи нижние ветви касались земли, образуя тёмные шатры. Между хвойными встречались и другие породы: берёзы с белыми стволами, клёны с резными листьями, дубы, такие старые, что их стволы были толще, чем двое мужчин, взявшихся за руки. Подлесок был густым: кусты боярышника, заросли малины, папоротники, которые в тёплое время года покрывали землю зелёным ковром.

Этот лес кормил город. Охотники знали каждую тропу, каждый ручей, каждую поляну. Они могли пройти по лесу в темноте и не заблудиться. Они знали, где живут олени, где кабаны делают лежки, где грибы растут гуще всего.

Теперь лес молчал.

Николас стоял на стене и смотрел на деревья. Внизу, у кромки леса, виднелись силуэты: неподвижные, белые, рядами. Кости, обтянутые тьмой. За ними, в глубине леса, между стволами сосен и елей, теряясь в тени, больше. И больше. И ещё больше.

Они не нападают, заметил Эрвин, стоявший рядом.

Пока, ответил Николас.

Почему пока?

Потому что они ждут приказа. А тот, кто отдаёт приказы, ещё не готов.

Откуда ты знаешь?

Николас посмотрел на него.

Если бы он был готов, мы бы уже дрались.

Эрвин замолчал. Ветер с озера был холодным, и не только от воды.

Тобальд поднялся на стену к ним. Запыхался: ступеньки крутые, а он уже не молодой. Остановился, отдышался, потом посмотрел на лес.

Сколько их теперь? спросил он.

Больше, ответил Николас. Каждый день больше. Он поднимает новых.

Откуда берёт?

Лес хранит останки давних сражений. Солдаты герцога, павшие в боях за город, похоронены в братских могилах, под мхом и листьями. Десятки, сотни тел. Некромант идёт по лесу, и за ним, как волна за кораблём, поднимаются скелеты. Один за другим. Костяк за костяком. Пустые глазницы, обнажённые рёбра, ржавые остатки доспехов, которые ещё висят на костях.

Тобальд тихо выругался. Николас не стал его одёргивать.

Они не чувствуют боли, продолжил Николас. Не знают страха. Не знают усталости. Идут вперёд, не останавливаясь, не оглядываясь. Единственное, что их связывает с повелителем, его воля. Он поднимает руку, они идут. Опускает, стоят. Марионетки из кости и тьмы.

И ты можешь это остановить? спросил Тобальд.

Николас долго молчал. Потом ответил:

Я могу это попробовать.

Тобальд кивнул. Больше вопросов не было. Он положил руку на плечо Николасу, коротко, по-отечески, и спустился со стены.

Кстати, к нам в город прибыло двое новых охотников взамен старого.

Николас остался. Смотрел на лес. Часы под мантией тикали ровно, мерно, точно. Ледяной взрыв. Замедление. Сон. Ледяное копьё. Волна холода. Всё, что у него было, внутри. Всё, что ему грозило, снаружи.

Ветер с озера нёс холод. Где-то в лесу, за рядами молчащих скелетов, между стволами старых сосен и дубов, на холме, которого раньше не было на картах, стоял человек в чёрной мантии и смотрел на город.

Он тоже ждал.