Ненужные предметы

Глава 1

Первым делом человек прошёл на кухню. Монетка и Карандаш чуть было не попались – едва-едва успели убраться с дороги и закатиться под стол. Забившись между ножкой стола и стеной, они с опаской выглянули наружу.

Тапочки бодро шлёпали по линолеуму, демонстрируя светлую рифлёную подошву, над ними парили обтрёпанные края джинсовых штанин. Болтались из стороны в сторону руки в клетчатых рукавах. Голова за всем этим мельтешением рук и ног была совершенно не видна и терялась где-то вверху, на огромной высоте.

– А что это у него в руке? – спросила Монетка. Она была серебристой, блестящей и выглядела совершенно новенькой. Рядом с ней Карандаш казался ещё более потёртым – ярко-жёлтая краска, которой некогда выкрасили его гранёные бока, тут и там была сколота или поцарапана, грифель сломан, да и осталось от Карандаша не больше четверти длины.

Ответить он не успел: человек подошёл к холодильнику, заслонив его широкой клетчатой спиной, щёлкнул магнитом-рыбой и двинулся дальше – наливать воду в чайник, зажигать огонь, греметь кружкой и кофейной банкой. На холодильнике под равнодушной керамической рыбой остался клочок бумаги с надписью «200-20-18».

– Это же про меня! – взвизгнула Монетка, прижимаясь к стене. – Он меня выследил!

– Да почему же про тебя? – не понял Карандаш.

– Ты что, не видишь? Двести – это мой номинал! А две тысячи восемнадцатый – год выпуска, особая примета! На мне же всё написано! Какой ужас… Он меня поймает и потратит!

Монетка и вправду была достоинством в двести сумов. Не то чтобы много, но и не совсем ерунда – такие монетки очень любят кассиры, которым вечно не хватает мелочи для сдачи. Словом, небольшая, но нужная в хозяйстве денежка. Однако Карандаш засомневался.

– Знаешь, – сказал он после некоторых раздумий, – мне кажется, что это номер телефона. Не паникуй.

– Тебе легко говорить, – обиженно протянула Монетка. – Твои-то надписи уже все стёрлись. Где тебе меня понять!

– Между прочим, когда я был молод и в десять раз длиннее, я целыми днями записывал телефоны, – возразил Карандаш. – Один за другим, просто передохнуть не успевал. И все они были точь-в-точь такими же. Это чей-то номер, поверь мне. И наверняка очень важный, иначе человек не повесил бы его на видное место. Когда я был молод и в двадцать раз длиннее, на видные места вешали только самые отборные номера.

Монетка хотела было возразить, но тут засвистел чайник, забрякала, размешивая сахар, ложка, зашлёпали обратно в комнату тапочки. Кружка с кофе, крепко зажатая в руке человека, проплыла в высоте, демонстрируя белое донце.

– Удивительно, сколько шума от людей, – проворчала Монетка, когда человек скрылся за дверью. Теперь он шуршал в комнате, прихлёбывал кофе, побрякивал вешалками в шкафу. Загудел включённый компьютер, скрипнуло кресло. – Неужели вправду это телефонный номер?

Она выкатилась из-под стола, чтобы поближе взглянуть на бумажку. И тут же юркнула обратно: на холодильник выползла Хрумь.

Хрумь была пыльно-серой, бесформенной и толстой. Когда она двигалась, казалось, что Хрумь состоит из сотни коротких ножек. Когда открывала пасть, казалось, что Хрумь состоит из сотни маленьких острых зубов. А уж если ей случалось сытно пообедать, то Хрумь превращалась в одно, зато большое брюхо.

Карандаш притянул Монетку поближе к себе: Хруми ничего не стоило схрумать их обоих. Но пока она не смотрела вниз. Гораздо больше Хрумь интересовал белый клочок бумаги, прижатый магнитной рыбой.

Мельтеша сотней ножек, она доползла по дверце до записки, обнюхала и её, и рыбу пыльным носом – и вдруг вцепилась в бумажку сотней острых зубов. Оторвала край, прожевала и с явным наслаждением проглотила. Покрепче упёрлась ножками, зажала записку зубами и принялась вытаскивать её из-под магнита. Рыба стоически молчала и делала вид, что происходящее её не касается.

– Прекрати немедленно! – не выдержал Карандаш, выскакивая из-под стола. – Ты не имеешь права есть нужные вещи!

Хрумь выплюнула край записки и с любопытством уставилась на Карандаш. Глаз у неё было всего три, но каждый – с таким пронзительным и цепким взглядом, с таким недобрым прищуром, что мурашки бежали по коже.

– Правозащитник нашёлся, – процедила Хрумь сквозь сотню зубов. – Хочешь, чтобы я ела ненужные вещи? Вроде тебя?

Карандаш попятился. Потерянные, всеми забытые предметы и вправду были законной добычей Хруми. Кто бы стал за них заступаться?

– Нужное – вкуснее, – благодушно заметила Хрумь, отрывая и перемалывая зубастой пастью половину записки с «20-18».

Одним рывком она выдернула из-под рыбы, старательно смотрящей в другую сторону, вторую половину с «200», проглотила её, облизнулась и добавила:

– Но и ненужное съедобно. Нечего привередничать.

И кинулась с холодильника, растопырив всю сотню ножек. Карандаш от ужаса опрокинулся назад – и изо всех сил покатился прочь, успев только крикнуть:

– Монетка, спасайся!

Но Монетка уже мчалась рядом, подпрыгивая на ребре и панически вереща. Карандаш вильнул вбок и заложил крутой вираж вокруг табуретки, отвлекая внимание на себя. Топот настигающей Хруми оборвался сочным шлепком.

Обернувшись, Карандаш увидел, что Хрумь лежит под табуреткой, распахнув пасть и вяло шевеля ножками. Похоже, в поворот она не вписалась.

– Быстрее! – донёсся из-под шкафа крик перепуганной Монетки, и Карандаш поспешно закатился в тёмное низкое пространство, протиснулся между плинтусом и стеной и упал в узкую щель. Монетка уже лежала на дне, пытаясь отдышаться, и дрожала так, что вся звенела.

Наверху раздавались нетвёрдые шаги Хруми, которую явно пошатывало после столкновения с табуреткой. Карандаш слышал, как пыльный нос обнюхивает плинтус, а сотня зубов щёлкает жадно и разочарованно. В узкую щель толстой Хруми было не втиснуться.

– Ножки коротки, – пробормотал он, вытягиваясь во всю свою невеликую длину рядом с Монеткой. И от переживаний и облегчения сразу уснул.

*

Проснулся Карандаш ещё затемно – в густом от мрака воздухе стоял холодный, солоноватый привкус ночи. Рядом ворочалась Монетка, невидимая в темноте.

– Кажется, я поцарапалась! – всхлипнула она, почувствовав, что Карандаш шевельнулся. – Ты что-нибудь видишь? У меня наверняка теперь глубокая царапина на реверсе... Или даже на аверсе! Какой ужас! Как ты думаешь, она ушла?

Карандаш осторожно высунул обломанный кончик из щели. Под шкафом было темно и тихо, но это ещё ничего не значило. Хрумь могла затаиться и наброситься – с сотней ножек и зубов это совершенно несложно.

В углу у стены что-то шевельнулось, и Карандаш отшатнулся, налетев на Монетку.

– Что там? – тревожно зашептала она. – Хрумь, да? Ждёт, да? Какой ужас, я так и знала!

Но Карандаш, не обращая внимания на её причитания, снова подобрался к щели. Пожалуй, то, что ему удалось разглядеть в углу, было существенно меньше Хруми. Да и ножек намного меньше ста – от силы десять. А скорее, даже восемь.

– Ну точно, – с облегчением шепнул Карандаш Монетке, – это Паук. Сплёл под нашим шкафом паутину. Значит, Хруми поблизости точно нет. Ты же знаешь, какой у неё скандальный характер. Стала бы с ним пререкаться, гнать прочь – в покое бы не оставила. Раз он сидит спокойно, можно вылезать.

Он выбрался из щели. За ним осторожно, стараясь не звякнуть, последовала Монетка.

Угол между дном шкафа и задней ножкой действительно украшала только что сплетённая, не успевшая запылиться паутина. В центре изящной треугольной растяжки дремал Паук. Крошечное невесомое тельце покачивалось на восьми длиннейших ногах толщиной с волос.

– Наверное, всю ночь плёл, устал, – посочувствовала Монетка. – Пусть спит…

– Я не сплю, я медитирую, – опроверг поклёп Паук. – И занимаюсь эзотерическими практиками.

Он заплёл ноги в сложный узел, в котором совершенно скрылись его туловище и голова.

– А я думал, Пауки только мух ловят, – поразился Карандаш. – Безо всяких практик.

– Я сейчас пощусь, – пояснил Паук из глубины узла. – Предаюсь отшельничеству.

– Вот зачем ты сплёл паутину под шкафом! – поняла Монетка. – Чтобы случайная муха не попалась и всё не испортила! Это называется «избегать искушения», да?

– Ничего подобного, – из узла высунулась одна нога и укоризненно закачалась, отрицая саму вероятность того, что её обладателю могут быть страшны какие-то там искушения. – Я ловлю мысли, потерянные людьми. Они чаще всего закатываются именно под шкафы. В этих мыслях скрыта огромная мудрость!

– Как это? – Монетка шлёпнулась на пол плашмя, чтобы удобнее было смотреть вверх, на Паука.

– Ну, люди – они такие… – нога неопределённо поболталась в воздухе и снова вернулась в узел. – К ним в голову придёт какая-нибудь мудрая мысль – и сразу же выпадает, потому что ей зацепиться не за что. Закатывается куда-нибудь. Тут-то её и надо ловить. Если набрать достаточно мудрых мыслей, то просветлишься.

– Надо же, – чистосердечно удивился Карандаш. – Мне-то казалось, что люди думают всё больше о ерунде. А у них, оказывается, и мудрые мысли бывают. Но если они сразу выпадают и закатываются под шкаф, то понятно, отчего люди такие бестолковые… И как, много уже наловил?

– Ты что, – толкнула его Монетка, – он же только-только закончил паутину! А человек ещё спит. Откуда мыслям взяться?

– К тому же вы их всё равно не увидите, – добавил Паук. – Мудрые мысли видны только духовным взором, который нужно в себе развивать.

– Жаль, – вздохнула Монетка. – Ну, тогда мы пошли.

– Куда? – заинтересовался Паук.

– Встречать рассвет, – пояснил Карандаш. – Вон уже светает.

Действительно, в кухне стало немного светлее. Можно было разглядеть тускло-голубой цвет вытертого линолеума. Ножки шкафа стали коричневыми, ножки табуреток – белыми. Но кухонное окно было на недосягаемой высоте, в нём виднелось только небо, да сбоку торчал краешек соседнего дома.

Карандаш и Монетка бесшумно, двигаясь вдоль стенки и избегая открытых пространств, выбрались из кухни в короткий коридор. Долго вглядывались в темноту. Решились и пересекли коридор так быстро, как только смогли. Отдышались, забившись в узковатую для двоих щель под порогом комнаты. И, наконец, оказались в спальне.

– Смотри-ка, как повезло, – заметил Карандаш. – Будет нам сегодня рассвет. Запросто залезем.

Кровать, на которой спал человек, стояла прямо под окном. Скомканное за ночь одеяло, напоминающее голубую в цветочек горную вершину, доставало почти до подоконника, а валяющиеся прямо на полу джинсы и свитер образовали гору пониже, по которой можно было забраться на постель.

Конечно, такая удача выпадала не всегда – и вчера, и позавчера попасть на подоконник так и не удалось. Но в целом их человек аккуратностью не отличался, исправно оставляя у кровати джинсовые холмы и скалы, вполне пригодные для подъёма.

Карандаш и Монетка вкатились по складкам ткани на самый верх. При этом Монетка с ужасом покосилась на карман штанов, опасаясь в него провалиться. Карандаш подбросил её на кровать и сам вскочил следом. Несколько крутых виражей по скомканному одеялу, среди мелких цветочков, ещё один толчок – и Монетка тихонько звякнула о подоконник. Карандаш покосился на человека: не услышал ли? Но тот спал крепко.

Тогда Карандаш оттолкнулся от одеяла и последовал за Монеткой, ловко приземлившись в самом центре подоконника.

Солнце уже всходило – в просвете между девятиэтажками, по неширокой вертикальной полоске светлого неба, медленно поднимался вверх горячий розовый край. Снизу за него цеплялись голые ветки чёрных зимних деревьев, но солнце было упорным и сильным. Расплёскивая золотые и розовые блики, оно всё равно всплывало – и дворы под девятиэтажками, до того тёмные, расчерчивало светом и тенями.

Стали видны качели на детской площадке, бетонные фундаменты и забитые мусором ямы на месте снесённых гаражей. Где-то в голых ветвях сонно каркнула проснувшаяся первой ворона.

– Пора, – с сожалением сказала Монетка, отрываясь от окна. – Сейчас и человек встанет.

– Да, – согласился Карандаш, – покатились. Кстати, нет на тебе никакой царапины.

Монетка согласно качнулась, ничего не сказав. Конечно же, она оглядела себя, как только стало светло – и перепроверила не меньше двух раз. Карандаш устыдился, что вспомнил о царапине, пусть и несуществующей, лишь теперь. А ведь должен был знать, насколько это важно для подруги!

Они тем же путём спустились с подоконника на кровать, а с кровати на пол. Человек что-то пробормотал во сне и перевернулся на живот, но не проснулся.

Карандаш и Монетка благополучно пересекли спальню, выбрались за порог и в нерешительности застыли в начале полутёмного коридора, набираясь храбрости для рывка. Но тут сзади раздался крайне неприятный смешок. Они в ужасе оглянулись – на пороге сидела Хрумь, уставившись на них всеми тремя бессовестными глазами и небрежно жуя зажатую в углу пасти спичку. Похоже, Хрумь опять браконьерствовала, воруя нужные человеку вещи.

На глазах у Карандаша и Монетки хищница разломила спичку пополам и в мгновение ока перемолола её сотней мелких и острых зубов. Проглотила, облизнулась и снова хихикнула. Путь к спасительной щели под порогом спальни она перекрыла, а до кухни было слишком далеко. Хрумь всё предусмотрела.

– Сквозняк! – отчаянно выкрикнула Монетка, и Карандаш, вздрогнув, сразу же понял, что она имеет в виду. Оба метнулись влево – в темноту прихожей. Скользя и буксуя, миновали ковровую дорожку, проскочили сквозь лабиринт спутанных шнурков от брошенных как попало кроссовок, чуть не влетели с разбегу в дверной косяк – и скользнули под него, в щель, из которой ощутимо тянуло холодным воздухом.

Эта трещина между косяком и дверным проёмом была постоянным источником сквозняка. Монтажная пена, которой её законопатили давным-давно, выкрошилась от времени – а до починки руки у хозяина квартиры не доходили. Щель выводила прямо на лестничную клетку. Карандаш и Монетка спрыгнули на холодный подъездный кафель невнятного желтоватого оттенка, а за их спиной скребли дверь сто коротких ножек и лязгали сто острых зубов. Хрумь, во второй раз упустив законную добычу, разъярилась не на шутку.

– Да что ж такое, – сказал с досадой Карандаш. – Она уже нас из дому выгнала!

*

В подъезде было сумрачно, холодно и совершенно пусто. Некоторое время Карандаш и Монетка, прислонившись к стене, слушали, как за дверью шипит и царапается Хрумь, но вскоре им это надоело.

– Здесь опасно, – пожаловалась Монетка. – Сейчас люди начнут спускаться – лифт-то наверняка не работает… И меня найдут.

Карандаш огляделся. В углу под нижней ступенькой лестницы скопилась кучка пыли и мусора – так себе убежище, но ничего лучшего не было.

– Пойдём-ка туда, – сказал он. – Я тебя присыплю пылью, никто не разглядит.

Карандаш, подкатившись к горке мусора, копнул её обломанным кончиком, и тут же изнутри раздалось возмущённое «ай!» Из-под сухого листа, невесть как занесённого на лестничную клетку, выкатилась Вишнёвая Косточка, страшно недовольная вторжением.

– Вообще-то тут занято, – кисло сказала она.

– Доброе утро! – вежливо поздоровался Карандаш. Монетка тоже что-то приветственно звякнула, смущённая таким неласковым приёмом.

– Здрасти, – буркнула Вишнёвая Косточка и закатилась обратно под лист.

Друзья переглянулись.

– Ну что ж, – решил наконец Карандаш, – тогда встань прямо под ступеньку, на ребро. Если кто-то будет спускаться, он тебя не увидит и не заденет.

– Да, а если кто-то будет подниматься? – проворчала Монетка, но послушно прислонилась к нижней ступеньке. – И вообще, что нам теперь делать? Опять искать новый дом? После того, как мы с таким трудом обжились?

– Да ладно, шкафы и плинтусы с щелями есть везде, – легкомысленно заявил Карандаш, но, увидев, как мрачнеет подруга, пошёл на попятный. – Хочешь вернуться?

Монетка хотела. Карандаш на некоторое время задумался, затем поманил её подальше от двери, из-за которой неслось раздражённое шипение, и перешёл на шёпот.

– Можно попробовать выманить Хрумь наружу. Когда человек откроет дверь, она выскочит, чтобы нас сцапать. Главное – задержать её, пока дверь не закроется.

– А мы вернёмся через щель! – радостно зазвенела Монетка, и Карандаш поспешно прижал её к полу, чтобы приглушить звон.

– Тише! Услышит же! Только, слушай, Хрумь ведь всё равно вернётся.

– А вдруг нет? Вдруг она проголодается и устанет торчать под дверью до вечера? И потом, я не могу больше бродяжничать. Я поцарапаюсь, испачкаюсь…

Голос Монетки звучал всё трагичнее. Карандаш поспешил согласиться.

– Хорошо-хорошо. Тогда готовься. Как только человек начнёт возиться в прихожей, тебе нужно будет встать прямо около двери и потом – быстро скользнуть в щель. А я отвлеку эту заразу.

Чтобы подбодрить Хрумь, он подкатился к двери поближе и постучал по ней кончиком. Впрочем, преследовательница и без этого энергично скребла щель – в подъезд падали крошки монтажной пены. Похоже, хищница надеялась расширить проход, но Карандаш был уверен, что под дверью упитанной Хруми не пролезть. Он вернулся к Монетке, и они стали ждать, когда человек выйдет из дома.

– А как же Вишнёвая Косточка? – вздрогнула вдруг Монетка. Они с Карандашом уставились друг на друга, поняв, что голодная и злая Хрумь, оказавшись на лестничной клетке, первым делом схрумает любой ненужный предмет, какой попадётся ей на глаза. То есть – Косточку. Какой бы она ни была неприветливой и невежливой, но такой судьбы не заслужила.

Карандаш вернулся к кучке мусора и с некоторой опаской постучал по сухому листу.

– Прошу прощения, ты не могла бы выйти?

– Не могла бы, – отрезала Вишнёвая Косточка из глубины пыльных залежей.

– Дело в том, что тут скоро будет Хрумь. И она тебя съест.

– Как съест? – поразилась Косточка и немедленно выкатилась наружу. – Меня?!

– Она всех ест, – пожаловалась Монетка, подтягиваясь поближе. – Характер такой. И пасть в сто зубов.

Вишнёвая Косточка задумалась.

– Вообще-то меня уже ели, когда я была Вишней. Это совершенно неинтересно. Я, пожалуй, больше не хочу.

Друзья взглянули на новую знакомую с неподдельным уважением. Они в первый раз видели кого-то, кого уже ели. Ничего удивительного, что после этого становятся неприветливыми и невежливыми. «В следующий раз встречу кого-нибудь противного – и прежде чем обижаться, обязательно уточню, не ели ли его», – подумал Карандаш.

– Может быть, ты переберёшься в дом? – спросил он и пересказал план выманивания Хруми в подъезд.

– Придётся, – довольно равнодушно отозвалась Вишнёвая Косточка. – Деваться всё равно некуда.

Она без пререканий заняла место возле щели, на которое ей показал Карандаш, и застыла там, уныло разглядывая сыплющиеся на кафельный пол крошки. Хрумь всё ещё скреблась, но уже не так активно: похоже, она тоже сообразила, что дверь скоро откроется, а царапалась просто из любви к искусству. Или от нетерпения.

Карандаш и Монетка тоже молчали, нервно прислушиваясь к звукам, доносившимся из квартиры. Тяжёлые шаги, шум воды, звон упавшей на кухне ложки… Наконец, человек завозился в прихожей. Стукнули сброшенные тапки, зашуршала куртка. Хрумь затаилась у порога.

– Она выскочит вон оттуда, из угла, едва только дверь приоткроется, – шепнула Карандашу Монетка. – Не утерпит.

И тут звякнули ключи.

Никакого плана Карандаш, конечно, придумать не успел. Понятно, что надо бежать – а куда бежать на узкой и совершенно пустой лестничной площадке? Совершенно всё равно…

Теперь же думать было поздно. Щёлкнул замок, повернулась вниз дверная ручка, приоткрылась дверь – и на площадку вылетела разъярённая Хрумь. Ей потребовалось не больше секунды, чтобы оглядеться по сторонам, однако за это время Монетка успела впихнуть в щель Вишнёвую Косточку и забиться следом. А Карандаш уже мчался по скользкому кафелю, тарахтя гранями на стыках и не оглядываясь.

Докатившись до края площадки, он с разбегу грохнулся вниз на ступеньку. Грифель внутри завибрировал от удара. Карандаш прокатился вдоль ступеньки, оттолкнулся – и взлетел обратно как раз в тот момент, когда Хрумь, бежавшая следом, прыгнула на лестницу. Хищница извернулась и растопырилась, пытаясь поймать Карандаш в полёте, но теперь их разделяло не меньше метра. Разочарованная преследовательница шлёпнулась на ступеньку боком. Она потрясла головой и, пустив в ход всю сотню ножек, вскарабкалась обратно на площадку.

Карандаш нёсся к двери, перед которой топтался человек. Совершенно не замечая возни у себя под ногами, он запирал замок, и белая кроссовка наглухо перекрывала путь к спасительной щели.

Растерявшись, Карандаш метнулся влево, вправо, попал человеку под ноги – и тот, поскользнувшись, выронил ключи. Связка упала на кафель с грохотом и писком. Кроссовка отшвырнула помятый Карандаш в сторону. Тот приложился об стену и, в панике оглянувшись, обнаружил, что пищала Хрумь. Ключи упали прямо на неё.

Человек недовольно буркнул что-то, поднял ключи с вяло шевелящейся тушки и потопал вниз по лестнице, так ничего и не поняв. Как известно, мелкую нечисть люди не видят, ненужные предметы вроде карандашей не замечают, да и вообще ни на что, кроме собственного телефона, не обращают внимания. Словом, не мешают другим жить. Поэтому подбитая Хрумь осталась на площадке приходить в себя, а Карандаш, пошатываясь, добрался до порога и вполз в щель.

*

– Вот здесь мы и живём, – сказала Монетка и крутанулась, встав на ребро, на пороге комнаты.

– Вообще-то не здесь, а на кухне под шкафом, – поправил её Карандаш, но Монетка только звякнула беспечно: дескать, какая разница!

Вишнёвая Косточка без особого интереса оглядела замусоренный ковёр, стол, под ножками которого скопились клубы пыли, и незаправленную постель.

– А какой это этаж? – неожиданно спросила она.

– Четвёртый, – удивлённо ответил Карандаш. – А что?

Косточка неопределённо качнулась с боку на бок.

– Четвёртый … Выходит, до земли ещё далеко.

– Ну да, – подтвердила Монетка. – Мы сюда еле взобрались. Такой ужас! Но в другие квартиры было не пролезть. А как вышло, что ты не знаешь, на каком ты этаже?

– Меня принесли, – неохотно объяснила Косточка. – Когда я ещё была Вишней. С другими Вишнями, в пакете, и я ничего не видела. На… да, на девятый этаж. Получается, так.

– Так ты сверху, – понимающе кивнул обломанным кончиком Карандаш. – Долго спускалась?

Вишнёвая Косточка вздохнула.

– С июня по декабрь, – с горечью сказала она. – Полгода.

– Так медленно? – ахнула Монетка. – А почему…

Но её перебил Карандаш.

– Декабрь? Ты хочешь сказать, что сейчас декабрь?

– Ну да, – равнодушно подтвердила Косточка.

– А ты уверена?

Та высокомерно хмыкнула.

– Между прочим, я – часть растения, а все растения чувствуют ход времени. Сейчас начало зимы, неделя до Нового года.

Карандаш разволновался ещё больше.

– Новый год! Мой любимый праздник! Снежинки на окнах, ёлка, гирлянды, шары! Бенгальские огни и апельсины! Наконец-то!

Он закрутился на пятке и, не удержав равновесия, шлёпнулся на пол. Рядом с ним звонко брякнулась Монетка.

– Не хочу тебя разочаровывать, но ты уверен, что наш человек станет наряжать ёлку? – скептически спросила она.

Карандаш медленно обвёл взглядом пыльные углы, валяющиеся под кроватью носки, крошки на ковре – и поник.

– Не станет, – признал он.

В расстроенных чувствах Карандаш направился на кухню, не желая смотреть на захламлённую и грязную комнату. Сзади Монетка вполголоса рассказывала Косточке:

– Он же долго-предолго жил в другом доме, понимаешь? И там отмечали Новый год и всё такое. А я ни одного праздника не застала – меня туда только-только принесли, и сразу же дом пустили под слом. Хозяева переехали, а нас забыли, и мы с Карандашом сбежали. Такой ужас… Долго бродили, целую неделю, я чуть не поцарапалась! Даже темнеть начала. И тогда мы поселились здесь. Пока не появилась Хрумь, было вполне ничего.

Карандаш кивнул Пауку, который неподвижно сидел в центре паутины, сложив левые ноги поверх правых. Тот приветственно качнул головой и переложил ноги – теперь правые были поверх левых. Миновав паутину, Карандаш нырнул под плинтус и в расстройстве забился в самый дальний угол родной щели. Монетка и Косточка забрались следом.

– Не печалься, – мягко толкнула его Монетка. – Может, человек ещё одумается. Праздник же…

Карандаш только хмыкнул с сомнением.

Косточка закатилась в другой угол и молчала не менее мрачно, чем Карандаш – хотя, похоже, по какому-то иному поводу.

– Ну чего вы? – расстроено спросила Монетка. – Так и будем сидеть по углам?

Карандаш вздохнул. Подруга была права – глупо ныть и кукситься, но как хочется праздника…

– А расскажи сказку, – попросил он. – Про Коробку.

– Мою любимую! – просияла Монетка. – Косточка, а ты знаешь про Коробку?

Вишнёвая Косточка отрицательно качнулась. Довольная Монетка опёрлась на стену, устроившись поудобнее.

– Коробка – это самое прекрасное, что есть на свете! – убеждённо заявила она. – Любой маленький ненужный предмет мечтает туда попасть. Там он будет в безопасности, никто больше его не выбросит. К тому же в Коробке лежат самые чудесные, самые добрые и красивые вещи. И все-все дружат между собой, и всем в этой Коробке так хорошо, как больше нигде не бывает. Если мы когда-нибудь найдём Коробку, останемся там – и будем счастливы. Всегда-всегда.

*

Вечер начался с уборки на кухне. Вернувшись домой, человек взял веник и вымел весь мусор, скопившийся под холодильником, мойкой, столом и шкафом. Заодно он смёл паутину, сплетённую Пауком для уловления мудрых мыслей.

Теперь Паук отсиживался вместе с остальными в безопасной щели под плинтусом, слушая, как веник шарит под мебелью по второму кругу.

Хруми было не видно и не слышно: если она и вернулась в дом, то тоже спасовала перед внезапной уборкой.

– Как-то странно он подметает, – сказала наконец Монетка. – Только мусор выгребает из углов. Если бы, наоборот, заметал мусор под мебель, я бы ещё поняла… А зачем убирать только там, где не видно?

– Может быть, он что-то ищет, – предположил Паук, стиснутый между Монеткой и Косточкой. Четверым в убежище было тесновато.

Карандаш, прижатый к стенке, ахнул.

– Записку! – выпалил он. – Я же говорил, что это важный номер телефона!

История бумажки, съеденной Хрумью, была в деталях поведана Пауку и Вишнёвой Косточке. И оба, подумав, согласились, что человек разыскивает именно её.

– Наверное, там был номер девушки, с которой он познакомился, – предположил Карандаш. Как бы жизнь ни царапала и ни била его жёлтые бока, в душе он оставался романтиком. – И теперь они никогда не встретятся!

Вишнёвая Косточка опечалилась, и Паук тяжело вздохнул с ней за компанию.

– Мог бы и выучить такой простой номер, в конце концов! – проворчала Монетка. – Особенно если эта девушка ему так уж понравилась.

Косточка удивлённо развернулась к ней.

– А номер был простой? Ты запомнила?

– Конечно, он же на мне написан! – Монетка возмущённо звякнула. – Все мои циферки, 200-20-18. Даже для человека несложно.

– Но тогда, если вам жаль человека, вы могли бы просто написать ему этот номер заново, – резонно заметил Паук.

Карандаш почувствовал, как все трое уставились на него, и нервно заёрзал.

– Я ничего не могу написать! – заявил он. – У меня грифель сломан!

Паук переступил с места на место, разминая затёкшие ноги.

– Мне доводилось слышать, что карандаши точат. Сам я, правда, не видел…

Карандаш замотал обломанным кончиком настолько отчаянно, насколько позволяло тесное пространство.

– Ни за что! Это же надо идти к Точилке!

– А Точилка – кошмарная, – с дрожью в голосе добавила Монетка. – Ты вот не видел, а я видела. Такой ужас!

Они помолчали, прислушиваясь к шороху веника. Человек, смирившись с потерей записки, сгребал в совок выметенный из-под мебели мусор. Щёлкнул магнитный замок на дверце мойки, содержимое совка с грохотом ударилось о дно мусорного ведра. Дверца захлопнулась.

– Между прочим, мог бы и в комнате заодно подмести, – не удержался Карандаш, когда раздались обычные вечерние звуки: шум чайника на плите, гул компьютера, шорох одежды.

– А девушка бы обязательно подмела, – заметила Косточка, ни к кому не обращаясь. – Праздник же скоро…

– Так нечестно, – Карандаш насупился. – Может, это вообще телефон его начальника по работе? Или троюродной тётушки? И вообще, про девушку я сам только что придумал, а вы и поверили!

Его возмущённая тирада никого не убедила – да и сам Карандаш в глубине души был уверен: ради телефона троюродной тётушки ленивый человек не станет полчаса шуровать веником. Нет, здесь что-то другое! Здесь любовь…

Паук выбрался наружу, осмотрел разорённый угол и невозмутимо принялся натягивать в нём новую паутину. Закрепил параллельно полу первую нить, зацепив концы за неровности досок, прошёлся по ней несколько раз, утолщая для надёжности. Вымерив середину, плавно спустился оттуда вниз на второй нити, примотал её конец к ножке шкафа. Верхняя нить от этого прогнулась углом – получилась растяжка с тремя сходящимися в середине концами.

Ловко взобравшись по растяжке наверх, Паук соединил прочными нитями её внешние края, начертив в углу треугольный контур будущей паутины. От центра к краям контура он протянул новые растяжки, укрепляя каждую на расстоянии шага. Немного полюбовался результатом, а затем вернулся в центр – и мерно зашагал по растяжкам, двигаясь по спирали, выплетая полупрозрачную ажурную сетку, лёгкую, словно дыхание.

– Красота, – прошептала восхищённая Монетка, которая давно уже вылезла из щели вместе с остальными и наблюдала за работой.

– А как же, – с некоторым самодовольством ответил Паук, не прерывая плетения. – Суть любой духовной практики – в достижении красоты и гармонии. Только ведь их надо ещё уметь видеть. Взять хоть вашего человека – где уж ему разглядеть красоту в паутине! Да он и смотреть не стал, поленился наклоняться. Бездуховная личность!

Помолчали, грустя о человеческой бездуховности и любуясь точными, скупыми движениями Паука, который всё шёл и шёл по спирали.

Наконец Паук остановился отдохнуть, присел на готовый участок паутины.

– Вы бы сказку рассказали, что ли, – попросил он. – Учебную.

– А про что? – уточнила Монетка.

– Про что хочешь. Главное – чтоб мудрость была.

– С мудростью я только одну сказку знаю, – поразмыслив, сказала Монетка. – Про Коробку.

– Ты же её утром рассказывала, – напомнила Вишнёвая Косточка.

– Ничего подобного, – Монетка качнулась на ребре и снова прислонилась к плинтусу. Карандаш согласно кивнул. – Значит, так. Где-то на белом свете есть Коробка. И это – самое ужасное место, в какое только может попасть маленький ненужный предмет.

– Ты же говорила, что наоборот! – возмутилась Косточка, но Монетка лишь сердито звякнула на неё и продолжила рассказывать.

– В Коробке собраны самые неприятные, зловредные, некрасивые вещи на свете. Все друг друга ненавидят, все недовольны. Там только и делают, что жалуются или ссорятся, и все обитатели Коробки несчастны. Если случайно попасть в эту Коробку, то уже никогда не выберешься. Останешься там, станешь таким же злым и глупым, как другие вещи, и будешь страдать. Всегда-всегда.

Паук задумался, качая головой. Похоже, сказка произвела на него впечатление.

– Жуть, – заявила Вишнёвая Косточка. – Ну и местечко… Хорошо, что это только сказка. А почему ты сразу не сказала, что это не та Коробка, а другая?

Монетка и Карандаш уставились на Косточку.

– Почему другая? – удивлённо спросил Карандаш. – Это одна и та же Коробка.

*

С Хрумью, однако, надо было что-то делать. После некоторых колебаний Карандаш решился отвлечь Паука от его духовных исканий и попросить о помощи. Паук расплёл хитро сложенные ноги, выбрался из центра новенькой паутины и отправился на разведку.

– Но мы же можем просто прятаться от Хруми под плинтусом, – удивлённо сказала наблюдавшая за этим Вишнёвая Косточка. – Если сидеть там безвылазно, она нас не достанет.

– Да, – признал Карандаш, – но это ужасно скучно. Значит, нельзя будет встречать рассветы, играть в прятки, навещать знакомых. Только сидеть на одном месте, и всё.

– Кошмар,– согласилась Монетка.

– Разве? – Вишнёвая Косточка удивилась ещё больше. – Мне, наверное, этого не понять. Деревья всю жизнь стоят на одном месте, и ничего.

– Но ты-то не дерево, – напомнила Монетка.

– Я – потенциальное дерево, – объяснила Косточка. – Могу быть деревом, а могу не быть.

– А зачем тогда ты спускалась по лестнице? Сидела бы на своём девятом этаже, – поддел её Карандаш.

Косточка помрачнела и ничего не ответила.

Тем временем Паук бодро пробежал по кухне, заглянул в прихожую и ванную, взобрался по стене спальни на потолок и свесился на длинной паутинке с люстры, обозревая окрестности. Человек, как обычно, сидел перед компьютером и, шипя и ругаясь, отбивался от нарисованных монстров. Постукивала мышка, пощёлкивала клавиатура, притоптывал по полу тапок. Следов Хруми нигде не было.

Удлинив паутинку, Паук спустился на пол и двинулся обратно на кухню. Здесь его ожидал неприятный сюрприз: Хрумь, слегка помятая ключами, но от этого ещё более злая, сидела под шкафом и своей сотней зубов перекусывала одну за другой нити паутины.

– Ты что делаешь! – возмутился Паук. – Тебе положено есть только ненужные вещи! Оставь мою паутину в покое!

– А я её и не ем, – бессовестно заявила Хрумь. – Я её порчу.

Паук совершенно опешил от такой наглости, а хищница перегрызла ещё одну нить. Теперь паутина висела, как мятая тряпочка.

– Она же сейчас его самого съест! – ужаснулась Вишнёвая Косточка, выглядывая из щели под плинтусом.

– Не съест, – успокоил её Карандаш. – Хруми не едят живое, оно для них – чистый яд.

Косточка уставилась на него с изумлением.

– Не едят? Так что же вы меня ею пугали? Я-то живая!

И храбро выкатилась наружу, прямо под ноги Хруми.

– А ну-ка выплюнь паутину! И вообще брысь отсюда! Вот я тебе устрою!

Хрумь так удивилась, что плюхнулась на толстое пыльное брюхо, но тут же снова поднялась на свои сто коротких ножек и нависла над Косточкой.

– Съем, – решила она, но Вишнёвая Косточка только расхохоталась.

– Вот и отравишься! Тебе нельзя есть живое.

– Это ты, что ли, живая?

Косточка гордо крутанулась вокруг своей оси.

– Живая, – подтвердила она. – Потому что я могу расти, а это только живое умеет. Вот сейчас как прыгну в пасть – и всё, тебе хана. А мне ничего не будет, я всё равно прорасту.

Хрумь поспешно захлопнула рот, лязгнув сотней зубов.

– Поговорим ещё, – неразборчиво пообещала она, не разжимая челюстей, и задом наперёд выбралась из-под шкафа.

Монетка, Карандаш и Паук наблюдали за этой сценой с немым восхищением.

– Ну ты даёшь! – выразил общие мысли Карандаш, а Паук с чувством сказал «Спасибо!» и немедленно принялся чинить испорченную сеть.

Косточка смущённо качнулась с боку на бок.

– А что такого? Мне-то эта ваша Хрумь не страшна. А почему ей нельзя есть живое?

– Потому что у живого есть душа, – пояснил Паук. – А мелкой нечисти не положено зариться на чужие души. Хрумь-то, хоть и с зубами, всё равно – туман, морок, а душа – штука настоящая. Прожжёт насквозь, тут нечисти и конец.

– Записку этот морок схрумал только так, – проворчал Карандаш. И сам не обрадовался, что вспомнил о записке. Вишнёвая Косточка и Паук посмотрели на него как-то нехорошо, оценивающе.

– Слушай, – сказал наконец Паук, – а что, эта самая Точилка хуже Хруми? Может, мы и с ней справимся?

– Хуже! Она же дорвётся – и сточит меня до самой пятки, ничего не оставит! Она обещала.

Монетка сочувственно звякнула. Расстроенный Карандаш вздохнул и покатился в дальний угол – грустить.

*

Давным-давно, когда Карандаш был в десять раз длиннее, он жил в прекрасном доме и занимался прекрасными делами. Иногда им рисовали великолепные картины: человечков с ручками и ножками из палочек, кошек с бодро задранными хвостами и кривобокие домики, у которых из трубы валил дым, ничем не отличающийся от задранных кошачьих хвостов. А в другое время Карандашом производили сложнейшие научные вычисления, выписывая внушительные ряды цифр. Они и назывались внушительно: «Коммунальные Счета». Может быть, Карандаш был тогда и не в десять раз длиннее. Может быть, всего раза в три или в четыре… Но разве в этом дело?

Прежде он был Нужным предметом. Люди ценили его, искали его общества, а стоило отлучиться под стол или за диван, немедленно устраивали поиски. И до чего радовались, когда находили!

Жизнь была хороша. Особенно Карандаш любил Новый год. В эти дни он терялся чаще обычного. Забирался на плоские лапы искусственной ёлки, лежал в гирляндах и фонариках, совершенно невидимый среди пёстрой мишуры, и разговаривал с ёлочными шарами. Хоть те и страшные задаваки, но за год успевали соскучиться по новостям и охотно слушали любые его истории. Как красиво было, как уютно…

А у нынешнего человека, наверное, и ёлки-то нет, подумал Карандаш. И шаров, и гирлянд, и фонариков нет – есть только грязные носки под кроватью и компьютер. Зачем ему девушка? Всё равно лучше не станет.

Он тяжело вздохнул и покатился обратно к друзьям.

*

Карандаш вернулся как раз вовремя: Монетка расспрашивала Вишнёвую Косточку о том, что это такое – быть деревом. Карандашу было известно, что он тоже сделан из дерева, однако никаких воспоминаний о прошлой жизни в лесу у него не сохранилось. Так что тема не на шутку его интересовала.

– Как это так? – недоумевала Монетка. – Ты сейчас маленькая и кругленькая, а станешь вот этим огромным, с ветками на полнеба, с листьями? Как ты в него превратишься?

– Надо будет прорасти, – неохотно отвечала Косточка. Но Монетке хотелось подробностей.

– А как это делается? Ты спрячешься в землю, да? А потом?

– А потом я тресну! – потеряла терпение Косточка. – И умру! И вместо меня будет росток!

– Но ведь росток – это тоже ты, – напомнил Паук. Он уже закончил починку паутины, надставив порванные нити так аккуратно, что сеть выглядела как новенькая, и теперь усаживался в середине.

– Я, как выражается Монетка, маленькая и круглая, – кисло сказала Косточка. – А росток – длинный! Тонкий! И вообще зелёный! Ничего общего, если кто не заметил.

Паук наконец угнездился ровно в центре сходящихся нитей и сплёл из своих ног очередной сложный узел.

– Суть останется прежней, – заверил он Косточку. – Когда ты крошечный росток, или большое дерево, или плод, или косточка, ты всё равно – Вишня. Все твои формы – временные, все сменяют друг друга.

– А ведь здорово, наверное, быть деревом! – вздохнула Монетка. – Они такие огромные, такие прекрасные! Будь я косточкой, пошла бы и проросла.

Косточка от возмущения подскочила на месте.

– Ты так говоришь, будто это ерунда какая-то! Взял и пророс! Во-первых, это страшно. А во вторых – что потом? Думаешь, деревьям очень хорошо, да? Их, между прочим, пилят! И рубят! Это тебе не монетки, с которыми ничего не случается!

Монетка страшно обиделась.

– Да что ты можешь знать о монетках? Нас, между прочим, бросают! В фонтаны и в реки! Даже в моря! Такой ужас, верная гибель. Нам в сто раз хуже!

– Зачем бросать вас в реки? – не понял Паук, но Монетка только звякнула и отвернулась в расстроенных чувствах.

– У людей есть какая-то теория на этот счёт, – пояснил Карандаш. – Не то они должны вернуться за этими монетками, не то монетки – за ними. Глупость, конечно. Если бы меня бросили в воду, я бы нипочём не стал возвращаться!

– Ага, точно-точно, – согласно качнулась Косточка. Ей явно было стыдно за свои необдуманные слова.

Карандаш в знак поддержки легонько похлопал по ребру Монетки своим обломанным кончиком.

– Поэтому она и сбежала со мной, – пояснил он Пауку и Косточке. – Не хочет, чтобы её утопили в фонтане.

Монетка вздохнула.

– Есть такие люди, называются нумизматы. Страшно любят нас, монетки. У них можно жить, как в раю – в специальных ящичках, на бархате. Но для этого тебе должно быть не меньше пятидесяти лет. Мне бы только уцелеть. Не потемнеть, не поцарапаться… Главное – не поцарапаться! Всего-то пятьдесят лет протянуть, и фонтан не страшен…

– Уже сорок девять, – напомнил ей Карандаш, и Монетка слегка повеселела.

*

Попались они по глупости – или из-за любви к красоте, как посмотреть. Наслушавшись восторженных рассказов Монетки о солнечных восходах, Вишнёвая Косточка тоже захотела выглянуть в окно. Когда-то давно она видела и восходы, и закаты, а два раза – даже грозу с молниями, но всё это она наблюдала с земли, а не с четвёртого этажа. Да и помнила Косточка те времена очень смутно – в конце концов, тогда она ещё была Вишней, а это совсем другое дело.

По дороге к окну они и напоролись на Хрумь. Та сидела возле кровати и сосредоточенно портила новую пластмассовую расчёску, выгрызая зубчики. При виде Вишнёвой Косточки Хрумь поспешно захлопнула пасть и на всякий случай прикрыла её двумя десятками ножек.

– Не трогай моих друзей, и я тебя тоже не трону! – храбро заявила Косточка, но Хрумь как-то неприятно усмехнулась, не раскрывая рта.

– А я тут разузнала кое-что, – процедила она сквозь зубы и ножки.

– Ну и молодец, – бросила Косточка, неспешно катясь мимо. Карандаш и Монетка после некоторого колебания последовали за ней, хоть и отчаянно трусили.

– Насчёт всхожести, – добавила Хрумь всё с той же ухмылкой. Вишнёвая Косточка в недоумении остановилась.

– Чего-чего?

– Всхо-же-сти, – повторила Хрумь так чётко, как могла произнести, не разжимая зубов. – У тебя, живая ты наша, срок годности-то рано или поздно выйдет. Вот так-то!

– Не выйдет, – возразила Косточка, но Карандаш и Монетка явственно разобрали в её голосе неуверенность, а уж Хрумь – и подавно.

– Любые семена со временем теряют всхожесть, ясно? То есть – не всходят. И не растут! А раз не растут, значит, они уже не живые. Так что ты не расслабляйся особо. Я дождусь, пока ты не сможешь взойти, и тебя съем. И друзей твоих съем. На закуску. Поняла?

Вишнёвая Косточка совсем растерялась, а Хрумь осмелела настолько, что убрала с пыльной морды ножки и даже слегка щёлкнула зубами – так, на пробу. Этого Карандаш уже не мог стерпеть. Он аккуратно отодвинул Косточку с дороги и решительно выкатился вперёд.

– Я тоже кое-что разузнал, – заявил он. – У знакомого эксперта. Тебе вообще-то нельзя есть не живое, а то, что имеет душу, ты в курсе?

Хрумь только фыркнула презрительно.

– Это одно и то же. Умник нашёлся…

Но Карандаш упрямо продолжал:

– А я тут подумал – у меня тоже есть душа. Может быть. Вот у Монетки – точно есть. И у Косточки, всхожая она там или не всхожая. Так что лучше бы тебе на нас не охотиться.

Хрумь так и села – только толстое пыльное брюхо колыхнулось.

– Откуда у тебя, неживой ерундовины, душа? Совсем с ума сошёл?

Карандаш неопределённо мотнул обломанным кончиком.

– А я откуда знаю? Завелась. Можешь меня сожрать, и тогда сама выяснишь, бывает душа у неживых ерундовин или не бывает. Давай, ешь.

Некоторое время Хрумь хлопала всеми тремя глазами, потом решительно встала и молча пошла прочь.

– Вот это да, – восхищённо прошептала Монетка. – Она поверила! Да я сама почти поверила!

– Почему «почти»? – повернулся к ней Карандаш. – Мы раньше просто не знали, что у нас есть душа. А теперь будем знать.

Монетка неуверенно качнулась туда-сюда на ребре. Идея одушевлённости явно была для неё новой.

– Ну-у, может быть… – протянула она с сомнением.

А Вишнёвая Косточка ничего не сказала – и продолжала молчать, когда они карабкались по крутым склонам сбитого одеяла и запрыгивали на подоконник. Пока Карандаш и Монетка любовались светлеющим небом, Косточка тайком поглядывала на двор. Влажная от дождей земля была усыпана запоздавшими листьями. Снега не было и не предвиделось, спящие зимние деревья казались усталыми и печальными.

Потом друзья скатились на пол, Карандаш остановился у испорченной Хрумью расчёски и сказал:

– В общем, я всё решил. Как только человек уйдёт, пойдём искать Точилку.

*

Насколько знали Карандаш и Монетка, обитала Точилка в спальне, на компьютерном столе. Но прежде, чем её искать, всё-таки пришлось вернуться в кухню: переждать утреннюю беготню человека по квартире и попросить о помощи Паука. Без Паука бы ничего не вышло.

– У тебя есть ноги, – объяснил ему Карандаш. – В смысле, лапки. И ты сможешь меня крутить – сам я не справлюсь.

Впервые встретившись с Точилкой, Карандаш даже обрадовался – грифель он сломал в первый же день скитаний по улицам. А что такое карандаш, который не способен ни писать, ни рисовать? Так, палочка… Но оказалось, что поточить его без посторонней помощи Точилка не способна, а от Монетки проку было мало – не те у неё силёнки. Нужен был кто-то, кто ухватит Карандаш за пятку и станет его вертеть.

«Тогда-то я тебя и сточу целиком! – злорадствовала в прошлый раз Точилка. – В стружжжку!» Об этом Карандаш старался не думать. Может, ещё обойдётся… В конце концов, неужели Точилка и вправду страшнее стозубой Хруми?

– А если мне тоже сил не хватит? – засомневался Паук, но Карандаш и слушать ничего не хотел.

– Монетка с Косточкой подтолкнут, я сам попробую хоть как-то крутануться – ты только направляй.

«А главное, если нас будет четверо, то, глядишь, Точилка и не сумеет меня сточить до конца», – думал Карандаш, но вслух этого не говорил.

Тем временем краны шумели то в ванной, то на кухне. Шелестел огонёк газа на плите под чайником, шлёпали по полу тапочки, что-то падало. Ворчала, закипая, вода, брякала о стенки кружки ложечка. И снова слышались шаги, шуршала одежда, позвякивала пряжка ремня. Наконец в прихожей зазвенели ключи и щёлкнул дверной замок.

– Свобода! – радостно выкатилась на середину кухни Монетка.

Карандаш последовал за ней, привычно озираясь в поисках Хруми, но той нигде не было видно. А может, она уже и не страшна? Решив, что время покажет, Карандаш оглянулся на друзей и решительно покатился в спальню.

Стол, окружённый россыпью крошек, возвышался над пыльным ковром, словно неприступная скала. От стоящего на нём компьютера к розетке тянулись провода, с краю свисал какой-то лист бумаги. Больше снизу ничего нельзя было разглядеть.

– И как туда лезть? – скептически спросила Косточка.

– Не знаю, – растерянно ответила Монетка. – В прошлый раз Точилка вообще лежала на полу…

– Так, может, её уже выкинули?

Но Карандаш был уверен, что она никуда не делась. Такие, как Точилка, никогда никуда не деваются.

– Точилка! – позвал он, становясь вертикально и балансируя на пятке. – Ты здесь? Точилка!

На столе что-то зашуршало, и через минуту к краю с опаской подползла маленькая красная Точилка.

– Ага, явился? – невежливо спросила она.

– Явился, – храбро подтвердил Карандаш. – Слезь, пожалуйста. Подточи меня немножко.

– «Немножжжко»! – передразнила его Точилка. – Стану я возиться из-за «немножжжко»! И вообще, я занята. Послезавтра приходи.

Она скрылась за краем стола. Карандаш в растерянности оглянулся на друзей.

– Надо лезть наверх, – решил Паук. – Иначе с ней каши не сваришь. Только вы же, наверное, не сумеете подняться?

Сам он тут же легко прошёл на стол по проводам, но остальным такой крутой подъём было не одолеть. Тогда Паук закрепил свою нить наверху, обмотав её конец вокруг ручки забытой на столе кофейной кружки. Плавно спустился вниз, повиснув на паутине, нарастил вторую, третью, четвёртую нить – и через пять минут между столом и полом протянулся почти невидимый, туго натянутый мост.

– Но мы по нему всё равно не сумеем вкатиться! Он слишком резко поднимается! – заволновалась Монетка. – И такая тонкая паутинка нас не выдержит. Меня-то уж точно!

– Выдержит, – покровительственно заверил её Паук. – Прочность паутины – как у стальной проволоки. А катиться вам и не надо, я вас втяну на канате. Главное – не дёргайтесь.

– А мы не прилипнем? – подозрительно спросила Косточка.

– Это же паутина из сухих нитей, – Паук укоризненно покачал головой. – А липнут только к клейким! Различать надо! Давай-ка с тебя и начнём, как с самой лёгкой.

Не успела Вишнёвая Косточка пикнуть, что отказывается быть первопроходцем, как Паук обвязал её крест-накрест новой паутинкой и ловко взбежал по своему мосту наверх, скрывшись за краем стола. И тут же Косточка дрогнула, сдвинулась с места и медленно вползла на мост – Паук потянул нить к себе.

– Едет! Едет! – в восторге закричала Монетка, подскакивая на месте.

Сама Косточка особой радости не испытывала, но деваться было уже некуда. Поэтому она покорно поднималась по мосту, обмотанная паутиной, и старалась не делать резких движений, пока не перевалила через край столешницы и не ощутила под собой твёрдую поверхность.

– Одна есть, – удовлетворённо заявил Паук, смотал с Косточки нить и отправился вниз. Следом был поднят Карандаш, а последней, как самая тяжёлая, Монетка. Хотя Паук, подумав, сообщил, что Карандаш всё же тяжелее.

– Это так кажется, потому что Монетку я тебе помогал тянуть, – не согласился Карандаш. – Ну что, идёмте? Куда делась Точилка?

Деться на столе можно было куда угодно. Небольшое, в общем-то, пространство загромождали системный блок, монитор, клавиатура, мышка на коврике, две кружки, несколько жестяных банок, небрежно брошенная пачка распечаток (под ней явно пряталось что-то ещё), открытая пачка печенья, зарядка от телефона…

Но Точилка не стала дожидаться, пока её найдут – она сама выбралась из-под бумаги, столкнув при этом один лист на пол.

– Говорят вам, я занята! – напустилась она на незваных гостей. – Идите отсссюда! Придёте, когда у меня время будет. Вас таких много, а я одна!

– Ой, какая ржавая! – не удержалась Вишнёвая Косточка, разглядев Точилку как следует, и та окончательно разозлилась.

– Будешь ржжжавой, когда на тебя всё время кофе проливают! Привередничает она мне тут! Не станут вас точить, тогда попляшшшешь!

– Вообще-то точить нужно только его, – Паук указал ногой на Карандаш. – Нас не надо. Мы только поможем.

– Помощщщнички! – фыркнула Точилка. – В прошлый раз одна вон помогала.

Она кивнула на Монетку, которая испуганно жалась к Карандашу.

– А теперь мы все поможем, – не сдавался Паук. – А если тебе некогда, то ладно. Тогда мы тут посидим до послезавтра, подождём тебя.

– Точно! – уловила его мысль Вишнёвая Косточка. – А лучше – насовсем жить останемся. Вон какой тут беспорядок, полно укромных уголков. Куда лучше, чем щель под плинтусом.

– И Точилка всегда рядом, – поддержала осмелевшая Монетка.

Точилка от злости скрипнула своим ржавым лезвием.

– Нужжжны вы мне тут… Лезь давай! – прикрикнула она на Карандаш. – Сейчас сточу тебя в стружжжку, раз сам напросился, будешь знать!

Карандаш дёрнулся, но не сказал ни слова – побоялся, что голос дрогнет. Он с размаху шлёпнулся перед Точилкой и быстро, чтобы не успеть передумать, нырнул в отверстие, где притаилось ржавое лезвие. Так дрессировщик кладёт голову в пасть тигру.

В узкое окошко между лезвием и пластмассовым боком Карандаш видел, как распоряжается Паук, расставляя Монетку и Вишнёвую Косточку:

– Так, вы налегаете изо всех сил с этой стороны, а я держу вот здесь, где пятка, и кручу…

И тут Косточка как-то неожиданно радостно и удивлённо сказала «Ой!» – и замолчала.

– Что? – подозрительно спросила Точилка, но Косточка только нетерпеливо закачалась на месте:

– Ничего-ничего, не отвлекайся! Ну что, поехали?

И на Карандаш надавили, и закрутили, и сам он тоже завертелся как мог, а окошко закрыла тонкая ломкая стружка. Но как только к стружке прибавились первые крошки грифеля, Паук прекратил крутить и, поднатужившись, выдернул Карандаш на волю.

– Какой красавец! – ахнула Монетка.

Карандаш и сам чувствовал – теперь совсем другое дело. Грифель, правда, не игольно-острый – слишком недолго его точили, кончик туповат. Но зато и сточилось не так много! Карандаш с сожалением оглянулся на стружку с ярко-жёлтым краем, от которой брезгливо отряхивалась Точилка.

– Спасибо, – поблагодарил он – и, пока Точилка не успела сказать очередную гадость, съехал по мосту из паутины вниз.

На полу он подхватил Монетку и Косточку, соскользнувших следом, дождался Паука – и повторил «спасибо» с намного большим чувством.

– А что я знаю! – выпалила Косточка, но Карандаш остановил её.

– Хрумь!

И точно, рядом со столом сидела Хрумь и, щёлкая сотней зубов, доедала упавший лист бумаги. Увидев друзей, она злобно прищурила свои три глаза, бросила последний недоеденный клочок и, ничего не говоря, отправилась под кровать. Правда, Хрумь при этом что-то шипела, но выходило неразборчиво – пасть она на всякий случай не открывала.

– Вот это да! – Монетка от удивления качнулась на ребре так, что едва сохранила равновесие. – Она теперь сама нас боится!

– Ну и правильно! – заявил Паук. – Пусть боится. Так о чём мы говорили?

– О Точилке! – Косточка от полноты эмоций завертелась на месте, но всё-таки сумела остановиться. – Она не способна стачивать карандаши до конца, это в принципе невозможно!

– Почему? – поразился Карандаш.

– Да потому, что карандаши, чтобы точить, надо за что-то держать!

– И верно, – покачал головой Паук. – Получается, что карандаш можно сточить до совсем маленького кусочка, до пары сантиметров – но зато уж с этим кусочком Точилка ничего не сделает.

Карандаш в замешательстве перекатился с одной грани на другую. С одной стороны, это хорошая новость. А с другой, пара сантиметров – это же очень мало…

– Лучше, чем ничего, – ответила на его мысли Монетка. А Паук добавил:

– Я тоже кое-что понял. Вот ты, Карандаш, можешь и писать, и рисовать. Ты для разных дел годишься. А Точилка может только одно – точить карандаши. Она и создана для того, чтобы вас обслуживать, больше в ней никакого смысла нет. Вот и злится. Понимает, что любой карандаш в сто раз важнее и нужнее, а она – вроде приложения.

Удивлённые такой идеей, друзья растерянно замолчали.

– Но так же не должно быть, – наконец возразил Карандаш. – Не может весь смысл разумного существа заключаться в других, даже если они важнее и нужнее. У каждого должен быть свой собственный смысл!

– Конечно! – в один голос заявили Монетка и Косточка, а Монетка ещё и возмущённо звякнула.

Паук неопределённо качнулся на своих длинных и тонких ногах из стороны в сторону.

– Зато такой смысл, который заключается в других, тебе найдёт кто угодно. Вокруг всегда полно желающих. Особенно если ты, как Точилка, для того и предназначен. А чтобы найти свой собственный смысл, надо ещё постараться. Многим как-то не до того, всё времени не хватает.

Карандаш, Монетка и Вишнёвая Косточка в сомнении переглянулись. Всё это было чересчур сложно для маленьких потерянных предметов.

– Давайте лучше напишем записку, – сказал наконец Карандаш. Записка была простым и понятным делом, не то что поиски смысла в себе или, допустим, в Точилке.

Недоеденный Хрумью клочок бумаги общими усилиями столкнули с пыльного замусоренного ковра на пол. Тот тоже был пыльным и замусоренным, но после того, как Паук распинал самые крупные крошки, здесь стало можно писать.

– Та записка была на бумаге в клеточку! – встревожилась Монетка, вспомнив вдруг важную деталь. – А этот листочек чистый!

– Ерунда, – успокоил её Карандаш. – Человек ничего не заметит. Они никогда ничего не замечают. Встань-ка передо мной реверсом… Ага, отлично, а теперь – аверсом.

И он аккуратно срисовал с обеих сторон Монетки все нужные цифры. Конечно, образованный Карандаш знал их и так, но он понимал, что подруге будет приятно почувствовать себя нужной и полезной.

Паук прицепил к углу бумаги паутинку и волоком потащил её на кухню. Остальные подталкивали листочек сзади.

Втаскивать записку на холодильник Пауку пришлось самостоятельно – здесь остальные ничем не могли ему помочь. Они стояли внизу и переживали, пока Паук поднимался по отвесной плоскости дверцы на самый верх, закреплял на углу паутинку и долго-предолго, напрягая все лапки, тянул клочок бумаги к себе, постепенно выбирая дрожащую нить.

Наконец записка поднялась на нужную высоту и повисла прямо перед носом рыбы-магнита. Та скосила на неё глаза, но, как всегда, промолчала и сделала вид, что смотрит в окно.

– Ну-ка прекрати, – потребовал Паук, спускаясь к рыбе. – Давай прижимай бумажку, нечего отворачиваться. А если Хрумь заявится, скажи ей, чтоб не смела трогать!

Рыба беззвучно открыла и закрыла рот, но записку всё же придавила.

– Эх, ты же бессловесная, – с досадой сказал Паук. – Ну ладно, мы сами присмотрим.

И они до самого вечера сидели перед холодильником, а потом зазвенели ключи, хлопнула дверь, прошлёпали по коридору тапочки – и человек с удивлённым возгласом вытащил из-под рыбы записку и отправился звонить по телефону.

*

– Наверное, мне пора, – неожиданно сказала Вишнёвая Косточка.

Был уже поздний вечер – человек, как обычно перед сном, шуршал и гремел у себя в комнате, а потом плескался в ванной. Друзья не обращали на эти ежевечерние ритуалы особого внимания. Им было намного интереснее, кому же человек в итоге позвонил, но понять из разговора удалось только то, что он договорился о встрече.

– В субботу в семь! – многозначительно повторял Карандаш. – Нет, как хотите, а это не троюродная тётушка.

– Тогда двоюродная, – ворчала Монетка. – Поди их разбери… У нынешних людей совершенно жуткая речь! «Здаров, как жиза? Прошвырнёмся? Ну ништяк!» Совершенно невозможно понять, к кому они обращаются. Такой ужас!

– Сейчас выясним, – осенило Паука, покачивающегося в центре паутины. – Погадаем на мудрых мыслях.

– А ты уже что-то поймал? – удивился Карандаш, а Косточка спросила:

– Это как?

Паук довольно растопырил свои длинные тонкие ноги.

– Поймал больше десятка. Сейчас вытяну наугад одну – и посмотрим, о чём она. Если про любовь, или про красоту, или про еду – значит, это был номер девушки. Особенно если про еду.

Он завёл одну ногу назад, за спину, и пошарил по краю паутины. Нога словно бы зацепила что-то небольшое и невидимое – и потащила это к Пауку. Тот перехватил добычу четырьмя передними лапками.

Судя по их положению, мудрая мысль была чем-то длинным, тонким и плоским – наподобие ленточки или ивового листочка.

Паук вгляделся в пустоту между лапками, хмыкнул и нахмурился.

– Ну? – не выдержала Монетка. – Что там сказано?

Паук строго посмотрел на нее.

– Я, между прочим, обдумываю тайные смыслы, вложенные в эту мысль! А сказано вот что: «Куда делся этот проклятый носок?»

Друзья от неожиданности фыркнули.

– Какие же тут тайные смыслы? – заявил Карандаш. – Свои носки человек каждый день ищет. Ничего особо мудрого в этом нет. Выкини ты эту мысль, она глупая.

– Это взгляд профана! – объяснил ему Паук, назидательно воздев переднюю лапку. – А я гляжу в глубину. И замечаю, в отличие от некоторых, что тут речь идёт про поиск. Что вы на это скажете?

– А ведь точно, – поразилась Монетка. – Ведь человек и записку тоже искал!

– А носки, как известно, боятся девушек и женщин, – добавил Карандаш, – и в их присутствии не теряются. Всё сходится! Человек нашёл девушку!

– Да, – была вынуждена признать Вишнёвая Косточка, – и вправду сходится. Надо же, работает…

И они принялись строить предположения, понравится ли девушке их человек, и придёт ли она сюда жить, и часто ли станет подметать под шкафом – а главное, нарядит ли на Новый год ёлку? И тогда Карандаш погрустнел, признавая неизбежное, и сказал: «Нет, не нарядит, уже не успеет», а Вишнёвая Косточка тоже погрустнела и сказала «Наверное, мне пора».

– Куда? – удивилась Монетка.

– Вниз. Во двор. Чтобы успеть за зиму приготовиться и весной прорасти.

– Ты всё-таки решилась! – обрадовался Паук. – Молодец, что больше не боишься!

Косточка неопределённо качнулась с боку на бок.

– Может, и боюсь. Но если не прорасти, то какой во мне смысл? Так что пойду и зароюсь в землю.

– Я тебя провожу, – решительно заявил Карандаш, вставая. – Чтобы тебе было веселее. Одну не отпущу!

– И я провожу! – подскочила Монетка.

Косточка смутилась, но и обрадовалась.

– Спасибо, – пробормотала она. – А, может быть, вы тогда поможете мне найти то место, которое видно из окна? Мне было бы намного легче прорастать, если бы я знала, что вы иногда смотрите на меня сверху.

– Конечно, найдём! – заверила её Монетка. – И будем смотреть каждый день, если только удастся попасть на подоконник!

– Спасибо, – повторила Вишнёвая Косточка и вдруг ойкнула. – Слушай, но тебе же нельзя идти! Целых четыре этажа туда и обратно по ступенькам – ты наверняка поцарапаешься!

Монетка заколебалась, но не отступила.

– Ничего, – храбро ответила она, – я аккуратно!

Паук свесился с паутины и похлопал лапкой по ребру Монетки, привлекая её внимание.

– Я могу обмотать тебя паутиной целиком. Получится прочный кокон, и он тебя защитит.

– Обмотай, пожалуйста! – просияла Монетка.

И Паук в считанные минуты выткал прямо на Монетке толстую, многослойную шубу, для надёжности чередуя сухие нити с клейкими. Теперь Монетка была совершенно на себя не похожа – в шубе она казалось толстой, белой и мягкой. Зато с первого взгляда становилось понятно, что трудная дорога вниз ей уже не страшна.

– Ну вот, – сказал Паук, обрывая нить, – вот и готово. Только я с вами не смогу пойти, вы уж простите. На улице слишком холодно для пауков, я сразу замёрзну и впаду в спячку. Так что, Косточка, давай прощаться…

Но Косточка отрицательно качнулась с боку на бок.

– Тогда приходи весной! – заявила она. – Обязательно приходи в гости, когда я прорасту. Не надо прощаться! Знаешь что? Погадай-ка мне напоследок на этих твоих мудрых мыслях. Что со мной будет?

– Всё будет нормально, – строго сказал Карандаш, но Косточка возразила:

– А если я не прорасту? А если росток затопчут, деревце сломают, если меня в конце концов срубят?

– Что ты! – поразилась Монетка. – Кто станет рубить вишнёвое дерево?

– Эх… – горестно сказала Косточка и не стала ничего объяснять.

Паук тем временем взобрался на паутину и, не глядя, нашарил у ее дальнего края невидимую ленточку. Спустился вниз, к остальным, развернул мудрую мысль перед собой и прочёл:

– «Опять эти проклятые цены на Интернет выросли!»

На сей раз все уже знали, как толковать мудрые человеческие мысли.

– «Выросли»! – радостно воскликнула Косточка. – Слышите, «выросли»! Значит, и я вырасту!

– А «цены» – это значит, люди разберутся, что ты – ценное дерево, и станут тебя беречь! – добавила Монетка.

Карандаш тоже вставил словечко:

– Я знаю, что «Интернет» – это такая специальная сеть. Как у нашего Паука, только большая и невидимая. Значит, когда ты станешь деревом, наш Паук будет приходить к тебе в гости и плести на ветках паутину, чтобы тебе было веселее.

– Согласен! – заявил Паук. – Но самое главное вы пропустили. В этой мудрой мысли ключевое слово – «опять». Помнишь, Косточка, что я тебе говорил? Когда ты крошечный росток, или большое дерево, или плод, или косточка, ты всё равно – Вишня. Ты опять возвращаешься к тому, чем была раньше, вот и всё.

А потом Паук проводил Вишнёвую Косточку, Карандаш и Монетку до входной двери и, пока они пробирались в подъезд сквозь щель, всё махал и махал лапкой.

*

Спускались долго-предолго. В подъезде было не совсем темно: по краю лестничных пролётов пробивался свет с первого этажа, и Карандаш видел рядом белый кокон, в который была замотана Монетка. На неё он постоянно оглядывался: в паучьей шубке Монетка прыгала со ступеньки на ступеньку совершенно бесшумно, и Карандашу было непривычно не слышать рядом её тихого позвякивания.

Зато маленькая Вишнёвая Косточка в полумраке была почти неразличима. Её выдавало только слабое постукивание о ступени: Косточка боялась разбиться по дороге и спускалась очень осторожно. Карандаш пожалел, что Паук не догадался оплести коконом и её.

Чем ниже они оказывались, тем становилось светлее – и как-то веселее. Мир, скрытый дверью подъезда, приближался, и даже Косточка стала подпрыгивать оптимистичнее.

Спустившись с последней ступеньки, друзья прокатились по бетонному полу подъезда, огибая выбоины, и один за другим скользнули в щель под косяком двери.

Ночь была тихой, холодной и пасмурной.

– Может, снег пойдёт? – спросила с надеждой Монетка.

Карандаш скептически оглядел тёмное небо над такими же тёмными домами, деревьями и припаркованными у подъездов машинами. Приближался Новый год, но в этой декабрьской ночи ничего праздничного не было.

– Вряд ли, – сказал он. – Скорее уж дождь. И это было бы очень некстати, нам ещё надо обогнуть дом.

Часть пути прокатились по дороге перед домом, потому что так быстрее. Часть – по земле на обочине, потому что так мягче. Но когда Карандаш запутался в сухой траве, оставшейся с лета, и едва освободился, снова вернулись на дорогу. Белая шубка Монетки почернела от грязи – земля была сырой от вчерашнего дождя.

У торца дома свернули, пробрались по узкой пешеходной дорожке вдоль глухой боковой стены – и увидели наконец тот же пейзаж, что открывался из окна. Девятиэтажки, детская площадка перед ними, пустырь на месте гаражей и спящие зимние деревья, которые с земли казались ещё выше, чем с четвёртого этажа.

– Нужно найти безопасное место, – поставил задачу Карандаш. – И в то же время – приметное, чтобы мы знали, где Косточка. Чтобы можно было разглядеть из окна.

Детскую площадку отвергли сразу же: опаснее её места нет. Пустырь тоже – понятно, что вскоре на нём начнётся стройка, и тогда даже большим деревьям не уцелеть. В конце концов остановились на участке рядом с фонарём: поблизости не было деревьев, которые стали бы заслонять ростку солнце, а фонарный столб защитит его от людей и от машин, ходящих и ездящих где придётся.

Монетка долго смотрела на дом, высчитывая, какое из окон – их с Карандашом. Наконец она отыскала нужное.

– Вон то, видишь? Если считать от антенны, то второе. Обязательно его запомни! – повторила она Косточке несколько раз, и та обещала запомнить.

Карандаш острым кончиком сделал в земле ямку – так аккуратно, что даже грифель не сломал. Ямка получилась как раз по размеру Косточки.

Она подкатилась к самому краю и заглянула вниз.

– Страшновато, – пожаловалась Косточка – и спрыгнула в ямку. Монетка только ойкнула.

– А что, так и надо, – одобрил Карандаш. – Чего тянуть, когда страшно… Косточка, ты там как?

Они с Монеткой заглянули в ямку. Вишнёвая Косточка лежала на дне.

– Уютно, – с удивлением отозвалась она. – И почему-то очень хочется спать. Оказывается, перед тем, как прорасти, надо спать – а я и не знала…

– Вот и хорошо, – с облегчением сказала Монетка. – Мы обязательно придём весной, слышишь?

Но Косточка ничего не ответила – она уже спала.

Карандаш бережно присыпал её землёй и даже положил сверху сухой листик – чтобы было теплее.

– Ну, пойдём домой? – просил он Монетку.

Они в последний раз оглянулись на листик, укрывающий ямку с Косточкой, и отправились в обратный путь.

*

Новый год они встретили на подоконнике. Тут было как-то повеселее. Горел фонарь, под которым спала Вишнёвая Косточка. В окнах соседних домов мигали разноцветными огоньками гирлянды, на улицах то и дело взрывались петарды, иногда над двором взлетали искры фейерверка. А потом на пустыре зажёгся огонь, осветил изнутри что-то большое, жёлтое, округлое, как луна – и летучий фонарь плавно взмыл над землёй и унёсся в тёмное пасмурное небо.

– Красиво, – грустно сказала Монетка, проводив его взглядом.

У них дома было тихо и пусто. Человек ушёл ещё в начале вечера. Конечно, никакой ёлки он не наряжал – что там ёлка, он даже полы не подмёл к празднику. Но Новому году это не мешало, он наступал даже здесь, в пыльной и тёмной квартире.

– А Косточка спит и не видит, – вздохнул Паук, когда над двором вспыхнул особенно красивый, искристо-синий фейерверк.

– Может быть, она видит прекрасные сны, – предположил Карандаш. – Древесные, вишнёвые…

Он повернулся к Монетке.

– А ведь ты стала на год старше! Осталось всего сорок восемь лет – и можно искать для тебя нумизмата.

Монетка просияла. Долгая дорога вниз и вверх по ступенькам ей не повредила. Паучья шубка истрепалась и порвалась на обратном пути, но на самой Монетке не осталось ни одной царапины.

– И вправду, – отозвалась она. – А сорок восемь лет мы как-нибудь протянем, лишь бы вместе!

Паук и Карандаш переглянулись, но говорить ничего не стали. В конце концов, кто знает, что будет?

– У нас есть сегодняшний день – и будущий год, – сказал наконец Карандаш. – Пока этого достаточно.

И за тонкими стенами соседних квартир, на сияющих экранах чужих телевизоров начали бить куранты.