Недетские сказки

Сказка о Маленькой Принцессе, которая очень хотела узнать, откуда берутся дети

В одном королевстве жила Маленькая Принцесса. Папа ее был самый настоящий Король, а мамы она совсем не помнила, потому что та умерла, когда девочка была еще совсем крошкой. Короли, как известно, люди очень занятые. Им все время нужно заниматься какими-нибудь важными государственными делами: отрубать головы бунтовщикам, награждать министров, расследовать интриги придворных, воевать с соседями, обирать до нитки подданных, подавлять восстания, возводить дворцы, устраивать военные парады и еще совершать тысячу не менее важных и срочных дел, которые не оставляют времени заботиться о воспитании маленьких принцев и принцесс. Но так как нашу Маленькую Принцессу все же надо было кому-нибудь воспитывать, то для этой важной государственной цели учредили специальное министерство, которое так и называлось: «Министерство по воспитанию Маленькой Принцессы».

Ох, и нелегкое же это, однако, дело воспитывать маленьких девочек: они все время капризничают, вертятся за столом, не хотят учить уроки и рано укладываться спать, строят уморительные рожицы, непрерывно пытаются выпросить что-нибудь сладкое; хотят знать, откуда берутся дети и почему зимой солнце светит, но не греет, что появилось раньше — курица или яйцо, почему мужчины носят исключительно брюки, а женщины — юбки; и еще тысячу разных разностей.

Наша Маленькая Принцесса была точно такой же маленькой и веселой девочкой, как и тысячи других ее сверстниц — ничуть никого не лучше и не хуже. Хоть она и была королевской дочкой, ей и в голову не приходило из-за этого задирать нос перед подружками. Иной раз она даже была не прочь поменять свое благородное происхождение на огненно-рыжие кудряшки и целую россыпь золотых веснушек одной знакомой девочки, дочки Придворной Дамы. Пожалуй, единственное, что отличало Маленькую Принцессу от остальных сверстниц, — это ее просто ненасытная страсть к сказкам. Маленькая Принцесса ни за что не хотела уснуть, пока не прослушает от своих нянек по меньшей мере дюжину волшебных сказок. И наконец в один ужасный день обнаружилось, что Маленькая Принцесса знает уже все-превсе сказки на свете. Пришлось в Министерстве по воспитанию Маленькой Принцессы срочно учредить должность Королевского Сказочника, который должен был сочинять по целой дюжине новых сказок в день. К счастью, в королевстве как раз оказался один старый бродячий артист, который и согласился вступить на эту нелегкую должность.

Вы, вероятно, скажете, что это совершенно невозможное дело — сочинять по целой дюжине сказок в день? Представьте себе, наш Королевский Сказочник думал точно так же. Однако ведь все истинные сказочники — это всегда те же дети, а для детей сказки вовсе не кажутся выдумками, как некоторым важным и надутым от сознания собственной умудренности взрослым.

Королевскому Сказочнику и в голову не приходило ничего придумывать, он просто рассказывал Маленькой Принцессе то, что сам знал и видел. Например, о маленькой зеленой гусенице, которая так любила цветы, что сама однажды превратилась в маленький порхающий цветочек — прекрасную бабочку; о злобном страшиле-пауке, расставившем свои сети глупым букашкам; о крошке-соловье, поющем о своей беззаветной и безнадежной любви к Прекрасной Розе, которая больно поранила острыми шипами невзрачного поклонника. Вся природа зачарованно замерла, слушая дивное пенье соловья на закате солнца. А гордячка Роза в это время закрыла свой роскошный бутон и крепко уснула! Королевский Сказочник поведал Маленькой Принцессе, отчего небо иногда горько плачет, будто там, наверху, пустились в слезы сразу сто тысяч маленьких девочек, а порой мечет вниз на притихшую землю яростные молнии, будто бы в небесах идет грозное сражение. Иногда какой-нибудь особенно ясной и безмолвной ночью Маленькая Принцесса в одной белой ночной рубашке незаметно удирала из своей спальни и вместе с Королевским Сказочником забиралась по крутой винтовой лестнице на самую высокую башню в королевстве; и там они долго-долго молча смотрели на яркие ночные звезды, а потом Королевский Сказочник рассказывал ей удивительные истории о знаках зодиака и далеких планетах.

Маленькая Принцесса сильно привязалась к своему доброму старому Королевскому Сказочнику. Она считала его самым мудрым человеком во всем королевстве и была уверена, что он знает все-все на свете. И как же велико было удивление Маленькой Принцессы, когда вдруг обнаружилось, что есть вещи, о которых ее милый мудрый Сказочник знает ровно столько же, сколько она сама, Маленькая Принцесса, — то есть ровным счетом ничего! Дело же было так.

Однажды, когда Королевский Сказочник рассказывал о том, что как только в саду распускается какой-нибудь новый цветок, то оттуда непременно вылетает прекрасная юная фея, Маленькая Принцесса вдруг быстро спросила:

— Скажи, пожалуйста, откуда тогда появилась я? Может быть, тоже из какого-нибудь пребольшущего цветка?

Мудрый Сказочник ласково посмотрел на маленькую любопытную девочку и сказал:

— Видишь ли, моя любознательная Принцесса, мне часто и самому случалось задумываться над этой удивительной тайной: откуда на земле появляются веселые и добрые маленькие девочки и мальчики? Но, увы, я так ничего и не узнал. Может быть, когда я перейду отсюда в другой мир, я что-нибудь узнаю об этом чуде. А пока, если ты захочешь, я могу рассказать тебе, как из маленьких беззаботных детей вырастают большие, сильные и серьезные взрослые.

— Не нужны мне никакие другие сказки! Я хочу знать, откуда берутся маленькие дети! — раздосадованно воскликнула Маленькая Принцесса, обиженно топнула ножкой в розовом чулочке и убежала: она решила сама узнать жгучую тайну своего появления на свет и посрамить этим знанием старого Королевского Сказочника.

Маленькая Принцесса направилась прямо к Королю, который, как это и положено всем королям, сидел на троне, запрыгнула к нему на колени и попросила:

— Папочка, расскажи мне скорей, откуда я появилась на свет!

Король с изумлением уставился на свою дочь, открыл было рот, но затем снова закрыл, не зная, что и сказать. Однако королей не так-то легко надолго ввести в растерянность, даже маленьким любознательным девочкам. Король, наконец, глубоко вздохнул, горестно развел руками и сказал, чуть прикрыв смеющиеся глаза:

— Видишь ли, моя милая, в то самое время, когда ты появилась на свет, я как раз был очень далеко от дома. Кажется, ммм... дай-ка вспомнить... завоевывал не то Карфаген, не то Лондон. Поэтому я ничего не могу тебе об этом точно сказать. Правда, я слышал, что детей иногда находят в капусте. Но ты все же как-никак принцесса. А принцессы в капусте не валяются! Возможно, тебя принес аист или ангел. А теперь давай-ка бегом отсюда! Мне некогда больше с тобой болтать о таких пустяках, — добавил строгим голосом Король и стал решать важный государственный вопрос: объявить войну соседу или прежде устроить военную реформу.

Ах! Как была расстроена Маленькая Принцесса: опять она ничегошеньки не узнала! Но она была слишком упрямой девочкой, чтобы опустить руки перед жгучей тайной, поэтому побежала в сад, спряталась там в самой укромной аллее и стала напряженно вспоминать, лежа на мягкой траве и подперев ручонками голову, все, что когда-либо ей приходилось слышать о появлении на свет маленьких мальчиков и девочек. Поскольку Маленькая Принцесса кроме сказок ничего не знала, то она начала перебирать в уме те сказки, которые хоть как-то могли бы приоткрыть плотную завесу мучившей ее тайны.

«Так, — размышляла Маленькая Принцесса, — к несчастью, дети во многих сказках уже есть у мамы и папы, и из дальнейшего повествования совершенно невозможно понять, откуда же они у них взялись! В других сказках о детях вообще говорится только в самом конце и только то, что они появились на свет у своих счастливых родителей, которые затем проживут вместе сто лет и умрут в один день. Но почему, почему нигде не сказано, откуда же берутся эти самые дети! Увы, наверное, здесь есть какая-то страшная тайна, раз взрослые так тщательно это скрывают. Ах, как все же хочется ее раскрыть!»

Очень скоро Маленькая Принцесса, перебрав в уме все подходящие сказки, хотя и не узнала отгадки, но зато уже смогла сделать некоторые очень важные для себя выводы: во-первых, дети во всех сказках появляются на свет у девушек и юношей, которые решили пожениться. Обычно это юные принцы и принцессы, хотя иногда встречаются исключения. Во-вторых, прежде чем выйти замуж за своего принца, принцесса обязательно должна потомиться в плену у очень страшного и злого дракона или даже Кощея; или же просто быть заколдованной злым волшебником или ведьмой. Принц же должен из любви к юной и прекрасной принцессе отвоевать ее у всех врагов, чтобы принцесса потом из благодарности вышла за него замуж. При всем при этом обязательно нужно, чтобы принцесса была самой распрекрасной девушкой на свете, и принц должен быть самым сильным, отважным и тоже таким прекрасным, что ни в сказке сказать, ни пером описать! И сразу же после того, как принц с принцессой преодолеют все опасности, победят всех врагов и станут жить вместе, — у них, наконец-то, появляются дети.

— Уфф!!! — Маленькая Принцесса глубоко вздохнула и закрыла глаза, глубоко потрясенная своим открытием. Теперь она знает, что следует предпринять: во что бы то ни стало ей нужно попасть сначала в плен к ужасному дракону, а затем дождаться какого-нибудь прекрасного принца, который ее спасет, и она в благодарность за это навсегда отдаст ему руку и сердце. Маленькая Принцесса изо всех сил зажмурилась, чтобы представить себе самого злого и страшного дракона на свете.

— Брр!!! Ну и страшила, — быстро открыла глаза Маленькая Принцесса и с тревогой подумала: «Надеюсь, мне не очень-то долго придется быть у него в плену. Хорошо еще, если этот дракон меня не съест перед самым освобождением, — тогда-то уж я точно никогда не узнаю, откуда берутся дети».

Затем она принялась размышлять о прекрасном принце, который должен прийти за ней, чтобы спасти из ужасного плена: «Интересно было бы знать, на кого он будет похож? Самый сильный, отважный и красивый мужчина в королевстве — это, как всем на свете известно, ее отец Король. Но ни в одной сказке такого нет, чтобы отцы спасали своих дочерей и вдобавок потом еще женились на них. Ах, ну кто же это может быть, ее чудесный спаситель!» — У Маленькой Принцессы на глазах выступили слезы. Никогда, никогда не узнает она самой страшной и жгучей тайны на свете — откуда берутся дети! В бессильном отчаянии Маленькая Принцесса уткнулась лицом в траву, и ее плечи затряслись от судорожных рыданий.

— Ай-яй-яй! — вдруг раздался голос Королевского Сказочника. — У нашей Маленькой Принцессы, наверное, приключилось большое горе, раз она забыла про уроки, сбежала из дворца и спряталась в самой дальней и темной аллее.

Маленькая Принцесса вскочила на ноги и бросилась со слезами на шею своему доброму учителю и другу.

— Милый Сказочник! — воскликнула она. — Никто, никто не говорит мне, откуда я взялась! Я подумала... Может быть, мне нужно попасть в плен к страшному дракону или Кощею Бессмертному. Потом меня спасет самый-самый распрекрасный и преотважный принц на свете. Потом... В общем, потом я, конечно, выйду за него замуж, и тогда наконец-то узнаю, откуда берутся дети! — выпалила на одном дыхании Маленькая Принцесса и уставилась широко раскрытыми и мокрыми еще от слез глазами на Королевского Сказочника, ожидая, как он отнесется к ее смелому и решительному плану.

Старого мудрого Сказочника нисколько не удивил и не рассмешил план Маленькой Принцессы; он даже не стал топать ногами, как это любят делать некоторые взрослые, и кричать, что поставит Маленькую Принцессу в угол или запрет во дворце. Зато он очень обрадовался, что его милая Маленькая Принцесса перестала, наконец, горько плакать, от чего у него больно сжималось сердце.

— Превосходный план! — воскликнул Королевский Сказочник. — И ты совершенно не боишься томиться в плену у страшного дракона?

Маленькая Принцесса покраснела и призналась, что ужасно боится, но ведь ей не придется, наверное, томиться уж очень долго:

— Меня сразу же выручит какой-нибудь смелый принц, — предположила она, правда, не очень уверенно.

— Как ты думаешь, — спросила она затем у Королевского Сказочника, — кто у нас в королевстве самый-самый преотважный и распрекрасный? Только, чур, мой папа не считается!

— Ну, самый превосходный человек в королевстве — это господин Первый Министр, — сказал Королевский Сказочник, немного подумав.

— Это еще почему?! — удивилась Маленькая Принцесса, представив себе этого маленького человечка, вечно надутого от важности и тщеславия.

— Разве ты не слышала, что все называют его не иначе как «Ваше превосходительство»?

— Ну и пусть себе называют! — надула губы Маленькая Принцесса. — А я совсем не хочу, чтобы этот жирный коротышка меня спасал. Да и потом, куда такому трусишке тягаться с ужасным драконом! — рассмеялась Маленькая Принцесса.

— Тогда, может быть, твоим спасителем окажется наш Тайный Советник? Он точно самый прекрасный человек на свете, потому что все обращаются к нему «Ваше сиятельство» или же «Ваша светлость».

— Вот еще! — возмутилась Маленькая Принцесса. — Этот-то сухой стручок «сиятельный»? Эти странные взрослые совершенно не думают, что говорят. Неужели во всем нашем королевстве не найдется настоящего прекрасного и отважного принца, который меня спасет от страшного и злого дракона? Неужели я так никогда и не узнаю, откуда берутся дети?! — с горечью сказала Маленькая Принцесса, и в ее больших глазах опять заблестели слезы. Но она тут же счастливо засмеялась и закричала:

— Нашла! Нашла!

— Кто же он? — удивленно спросил Королевский Сказочник.

— Королевский Садовник! Он самый сильный, добрый и красивый человек на свете. И потом, я точно знаю, что он меня любит: каждый раз, когда я прихожу к нему в гости, он угощает меня самыми вкусными и спелыми фруктами и катает на плечах столько, сколько я захочу.

— Да, но ведь принцессы никогда не выходят замуж за садовников, — возразил Королевский Сказочник. — По крайней мере, я об этом ничего не слышал.

— А вот никакой он вовсе и не садовник! — зашептала Маленькая Принцесса, встав на цыпочки, в самое ухо Королевскому Сказочнику. — Это самый настоящий принц! Ты ведь сам мне рассказывал, что принцы иногда переодеваются, чтобы их не узнавали; некоторые даже становятся свинопасами…

— Что ж, — сказал тогда Королевский Сказочник, — принц у тебя уже есть. Теперь осталось найти дракона, и желательно злющего-презлющего.

— Как! Уже?.. — робко поежилась Маленькая Принцесса.

— Ну, вообще-то, — успокоил ее Королевский Сказочник, — если ты хочешь, чтобы все было по-настоящему, то торопиться совершенно не следует. Ты ведь еще совсем маленькая, а драконы, как всем известно, похищают только юных принцесс, которым пришла пора становиться невестами.

— А когда становятся невестами?

— В нашем королевстве невестами становятся в семнадцать лет.

— Но это же значит, что я должна ждать еще целую вечность! — воскликнула Маленькая Принцесса, которой лишь совсем недавно исполнилось семь лет. Впрочем, она уже и не очень-то сильно расстраивалась, потому что, если сказать по правде, ей совсем не хотелось томиться в плену у злющего-презлющего дракона.

Шли годы. Принцесса росла и потихоньку превращалась из маленькой веселой девочки в красивую и серьезную девушку. Она все меньше и меньше нуждалась в сказках своего старого доброго Королевского Сказочника и в конце концов совсем перестала просить его рассказать ей что-нибудь новенькое. В Министерстве по воспитанию Маленькой Принцессы это заметили и немедленно издали государственный указ об упразднении за ненадобностью должности Королевского Сказочника. Вскоре после этого старый мудрый Королевский Сказочник куда-то незаметно исчез, и о нем сразу же все забыли — даже наша переставшая уже быть маленькой Принцесса.

Больше всего на свете Принцесса любила теперь читать романы, особенно такие, в которых было множество захватывающих, невероятных приключений и трогательных любовных историй. Принцесса читала по целой дюжине романов в день, а им все равно не было видно конца, потому что романов на земле столько, что если даже читать их всю жизнь с утра до вечера, то не прочитаешь и половины.

Время шло. Наконец настал тот день, когда нашей Маленькой Принцессе исполнилось семнадцать лет и она сразу же превратилась в самую настоящую невесту. В королевство тут же съехалась огромная толпа знатных женихов со всего света. Все они были очень богатые и потому очень важные и гордые. Вообще-то, только короли точно знают, за кого можно или нельзя отдавать замуж их дочерей-принцесс, но поскольку ее отец Король уже третий год пропадал где-то на войне, то спросить было совершенно не у кого. Поэтому в только что учрежденном Министерстве по выдаче замуж юной Принцессы решили устроить смотрины, чтобы Принцесса сама могла выбрать из женихов того, кто ей больше всех понравится.

Принцессу красиво нарядили в богатое шелковое платье, украсили ожерельями и серьгами, надели на руки драгоценные браслеты, а на ноги хрустальные туфельки, посадили ее на трон и начали впускать по очереди всех женихов.

Первым вошел в тронный зал Французский Наследник. Вернее, даже не вошел, а влетел в распахнувшуюся перед ним дверь и сразу же сломя голову помчался к трону, на котором восседала Принцесса. У трона он бросился со всего размаху на колени и с жаром облобызал руку Принцессы.

— О! Моя драгоценная повелительница, — воскликнул томным голосом Французский Наследник, — наконец-то я дождался счастья видеть вас. Десять… нет, двадцать долгих лет я ждал этого дивного момента — быть у ваших ног, целовать вашу божественную ручку, упиваться вашей любовью…

Принцесса удивленно уставилась на Французского Наследника: с чего это он вдруг взял, что она его уже полюбила, едва он успел тут появиться?

Французский Наследник тем временем сделал длинную паузу: речь, которую он накануне три дня зубрил наизусть, оказалась для него слишком большой. Он понял, что забежал сильно вперед, и теперь мучительно вспоминал, какие фразы он в спешке пропустил. Наконец, ему это удалось, и он начал говорить дальше:

— О драгоценный брильянт моих взоров, о бесценное сокровище моей души, твое нежное сердце, конечно, разорвалось бы тотчас на части, знай ты хоть маленькую толику тех ужасных страданий, которые мне довелось вынести… — Тут он умолк, так как опять забыл продолжение своей страстной речи. К тому же он вдруг подумал, что, по-видимому, слишком рано перешел на «ты». Не зная, что еще можно сказать, Французский Наследник горько зарыдал на глазах удивленной таким неожиданным финалом Принцессы.

— Мне очень жаль, господин Наследник, что я невольно послужила причиной ваших страданий. Но только я не совсем понимаю, как вы могли так долго мучиться. Вы сказали «двадцать лет»? Даю вам честное слово, что меня тогда еще не было на свете. Возможно, вы меня с кем-то путаете? И потом, разве я уже выгляжу такой старухой?! — возмутилась, наконец, Принцесса.

— О, как вы несправедливы к вашему несчастному слуге! — вскричал с отчаяньем Французский Наследник. — Неужели я сказал только «двадцать лет»? Нет, нет и еще тысячу раз нет! Сотни бесконечных мучительных лет не могу я нигде найти себе покоя, потому что с тех пор, как я узнал о вашей неземной красоте, даже и единый миг разлуки с вами кажется мне длиной в целую вечность! Ах, я не смогу этого больше выдержать… Если вы сейчас же не согласитесь стать моей женой, я прямо на ваших глазах заколюсь вот этим клинком!!! — С этими словами Французский Наследник выхватил из ножен короткую шпагу с рукоятью, богато украшенной блестящими бриллиантами, и приставил ее с безумным взором к своей груди.

— Но откуда же вы могли узнать о моей неземной красоте? — спросила пораженная его горячностью Принцесса. Разве мы с вами до этого когда-нибудь встречались?

— Ах, разве нужно встречаться с Вашим высочеством, чтобы узнать это? Ваш портрет, с которым я не расстаюсь ни на одно мгновение и над которым я пролил океан горьких слез, для меня служил лучшим доказательством вашей несравненной красоты.

Сказав это, Французский Наследник достал из внутреннего кармана камзола небольшой медальончик, на котором действительно была изображена очень красивая девушка. Но только это была совсем не Принцесса…

— Pardon! — вскричал он с отчаяньем. — Это моя maman. Я просто перепутал карман. Французский Наследник поспешно спрятал медальончик обратно и тут же достал другой почти такой же, на котором была изображена еще одна очень симпатичная молодая девушка. Но только опять это была совсем не Принцесса…

— Святая Дева! Какой я сегодня рассеянный, — застонал Французский Наследник, — Я снова перепутал карман: это моя несчастная умершая cousine…

Наконец, спрятав свою кузину обратно, Французский Наследник со вздохом облегчения достал из кармана своих панталон еще один маленький медальончик, на котором точно была изображена Принцесса, правда, в десятилетнем возрасте…

«Ну все, с меня довольно! — подумала взбешенная таким откровенным враньем Принцесса. — Я бы точно приказала отрубить ему голову, если бы этот жалкий лгунишка не обещал заколоться у меня на глазах в случае отказа выйти за него замуж».

— Значит, вы правда не сможете жить без меня? — спросила, хитро прищурившись, Принцесса.

— О!!! — страстно произнес Французский Наследник.

— И если я откажусь выйти за вас замуж, вы в самом деле заколетесь этой ужасной шпагой?

— Ах… — вздохнул он трагически.

— Ну, тогда вы можете колоться себе на здоровье прямо сейчас: я вовсе не собираюсь выходить за вас!

Французский Наследник выпучил глаза, его челюсть отвисла от изумления. Он стал потихоньку пятиться спиной к дверям.

— Charmant, charmant... Какой bon mot! Я счастлив был видеть вас tete a tete. Adieu! — пролепетал он уже у самой двери, и его как ветром сдуло.

«Все-таки надо было приказать отрубить ему голову!» — подумала Принцесса.

В это время дверь снова распахнулась, и дворцовый мажордом торжественно объявил:

— Их высочество Принц Английский!

И тотчас в залу вошел развязной походкой щегольски одетый молодой человек. На нем был надет элегантный черный фрак; голову его украшал невероятной величины цилиндр; в одной руке он вертел изящную тросточку, а в другой зачем-то держал зонт. Немного позади шел разодетый в пух и прах толстый лакей и нес стул. Их высочество Принц Английский подошли к Принцессе, взяли у нее двумя пальцами ручку и поднесли к губам. Затем они, не глядя, плюхнулись на стул, который толстый лакей, к счастью, вовремя с необычайной ловкостью успел подставить, и принялись говорить о погоде.

Погода, по мнению их высочества, в этот день в королевстве была замечательной. Затем они стали говорить о погоде в Англии. Там, по их словам, всегда стоит такой густой туман, что все леди и джентльмены постоянно сталкиваются друг с другом лбами. Затем их высочество Принц Английский стали рассказывать анекдоты. Английские анекдоты, как всем хорошо известно, совершенно не требуют, чтобы от них смеялись, поэтому Принцесса пропустила их мимо ушей, занимаясь тем, что украдкой разглядывала пижона-жениха. Это тому очень понравилось. Чтобы Принцесса могла лучше разглядеть его фигуру, Принц Английский сначала вытянули левую ногу. Выждав некоторое время, чтобы Принцесса могла окончательно убедиться, какая у ноги красивая мощная икра, они постепенно вытянули вперед и вторую ногу, показывая тем самым, что правая нога является достойной парой для левой. Поза их высочества после всех этих маневров приняла уж совсем лежачее положение, и было непонятно, как они еще не свалились со стула. И при всем при этом их высочество продолжали с самым невозмутимым видом рассказывать свои несмешные анекдоты.

Принцессе все это очень быстро надоело, и она принялась равнодушно смотреть в окно. Глаза у нее слипались. Почувствовав вдруг, что сейчас зевнет, она из вежливости прикрыла двумя ладошками лицо. В это же самое мгновение их высочество Принц Английский с невероятной быстротой вскочили на ноги, схватили трость, цилиндр и пулей выскочили из зала. Вслед за ними умчался и толстый разряженный как петух лакей со стулом.

Когда Принцесса отняла руки от лица, ее жениха уже и след простыл. Только забытый на полу зонт говорил, что секунду назад здесь находилась очень важная королевская персона…

«Какой невоспитанный! Улизнул и даже не попрощался», — удивилась Принцесса, но быстро вспомнила, что это и называется «уйти по-английски». «Лучше бы он улизнул сразу после того, как со мной поздоровался… Нет, еще лучше — сразу, как сюда вошел!» — подумала она.

Затем Принцесса приняла еще целую толпу женихов, которые были ничуть не лучше двух первых, так что о них и говорить-то не стоит. Когда дверь, наконец, захлопнулась за последним, она вздохнула с огромным облегчением и подумала, что самые несносные люди на свете — это принцы.

Был вечер. Принцесса решила немного прогуляться на свежем воздухе. Она сняла с себя все драгоценности, подколола обычной шпилькой свои распущенные золотые волосы, надела простое платье и вышла из дворца. Прогуливаясь по королевству, она увидела на одной из площадей большую толпу детей и взрослых, которая окружала небольшой фургончик, превращенный в сцену. Здесь давал свое представление бродячий Кукольник. Принцесса подошла в самый захватывающий момент спектакля: отважный принц дрался с преужасным драконом о девяти головах. Наконец принц отрубил дракону последнюю голову и под радостные восклицания зрителей освободил из темницы прекрасную принцессу. Наша настоящая Принцесса от души разделяла всеобщее ликование и вместе со всеми бросила горсть монет в пущенную по кругу шляпу молодого и статного артиста.

Публика стала расходиться. Кукольник собрал свой нехитрый скарб в большой сундук, обтянул разноцветным тентом фургончик и впряг в него маленького лохматого ослика. Надо вам сказать, что этот молодой и пригожий Кукольник был не кто иной, как сын того самого Королевского Сказочника, которого так любила слушать когда-то Маленькая Принцесса.

Закончив свои недолгие сборы, Кукольник заметил, что на опустевшей площади стоит рядом с ним прекрасная девушка в простом платье и в хрустальных туфельках и смотрит на него, не отрываясь, своими синими как небо глазами.

— Кто ты? — спросил он.

— Принцесса, — просто ответила девушка.

— Из этого замка?

— Да.

— Так значит, ты и есть та самая Маленькая Принцесса, которая очень хотела узнать, откуда берутся дети! — воскликнул Кукольник.

Он быстро подошел к ней, обнял ее за плечи и ласково сказал:

— Мне очень много рассказывал о тебе мой отец, Королевский Сказочник. Я рад, что наконец нашел тебя. Ты совсем такая, какой я видел тебя в своих снах…

Он еще сильнее сжал ее маленькие плечи и спросил:

— Хочешь, я помогу открыть тебе эту самую чудесную и прекрасную в мире тайну, откуда берутся маленькие дети?

Принцесса покраснела, опустила смеющиеся глаза, низко-низко склонила голову и… кивнула!

Очень скоро маленький разноцветный фургончик, запряженный сереньким лохматым осликом, навсегда покинул королевство, и Принцессу во дворце больше уже никто никогда не видел.

Повесть об Иринии

Королева Волос, солнце веры моей,

Я взываю к Тебе в непроглядную ночь;

В ночь, когда я устал от врагов и друзей,

Но прожить без Тебя, видит Бог, мне невмочь.

Я разжег, как мой предок, священный костер —

И шакалом завыла, ощерившись, Тьма;

Ужас выполз наружу из тысячи нор.

Королева, помилуй, сойду я с ума!

Я восстал против ада, борясь сам с собой, —

И во мне взбеленилась бесовская рать.

Появись, как Венера, из пены морской.

О, я вечность готов на коленях стоять!

Мне раскроются своды заоблачных сфер —

И, взлетев тяжело, как большой альбатрос,

Устремлюсь я из мглы, где царит Люцифер,

В блеск, где властвуешь Ты, Королева Волос.

В давние-предавние времена, на самом краю цветущей восточно-африканской рифтовой долины, на правом берегу полноводной реки Пу располагалась одна совсем маленькая, но известная на всем белом свете страна —Иритания. В те далекие дни, о которых пойдет речь, люди днем и ночью умудрялись обходиться без электричества, а фараоны в Египте еще только чесали свои высокие лбы, размышляя над тем, какими должны быть геометрические формы и, главное, размеры их будущих гробниц, чтобы привлечь в страну побольше туристов; и даже древние укры, наводившие ужас на все живое первобытными скачками и дикими воплями, еще только строгали черенки для совковых и штыковых лопат да терпеливо отращивали длинные чубы, готовясь поразить мир новым грандиозным проектом: одними лопатами просто назло соседям выкопать огромное море у своих границ. Сейчас в это трудно поверить, но раньше в Африке солнце палило не так нещадно, как теперь, и поэтому негры были на удивление похожи на обычных белых людей, и тем пока не приходило в голову делать их своими законными рабами; на земле не было кровопролитных войн, и даже пустыни в Ливии были такими крошечными, что бедной Фате Моргане проходилось проявлять чудеса математической смекалки при строительстве своих роскошных воздушных замков. Природа щедро наделяла людей всем необходимым, что избавляло их от многих тяжких забот в борьбе за существование. Воистину, благословенные времена. Впрочем, тогда об этом никто даже и не догадывался.

Добрые жители Иритании по праву считали свою страну самой счастливой и благополучной на всем белом свете, ведь правила ими не кто-нибудь, а прекрасная Ириния по прозвищу Королева Волос. Слухи о ее небывалой красоте передавались из уст в уста. Самые сильные и отважные мужчины в смертельных поединках повторяли ее имя; самые знатные и красивые юноши покидали дома и пускались в полные опасных приключений странствия в надежде воочию увидеть царицу своих снов. Поистине, красота Иринии творила настоящие чудеса! В присутствии королевы убеленные сединами старцы ощущали себя молодыми и полными сил юношами; робкие — забывали страхи и мечтали совершить подвиг или даже погибнуть прямо у нее на глазах, а бесстрашные, закаленные в боях герои теряли дар речи и краснели, точно нашалившие дети. Как звезд на небе не счесть было поклонников прекрасной Иринии, но кого любила сама волшебная красавица — об этом-то как раз никто ничего не знал, потому что, как вы прекрасно понимаете, ни вездесущих папарацци, ни желтой прессы в те благословенные времена еще не появилось.

Каждый год съезжались в Иританию достойнейшие женихи со всех уголков мира, чтобы просить руки прекрасной Иринии, но никому не удавалось завладеть ее сердцем. Тем не менее каждый из женихов покидал Иританию, оставив богатые и щедрые дары и не затаив в сердце обиды, потому что никто не чувствовал себя кем-либо обойденным. Она к тому же была еще и очень умна, эта необыкновенная королева...

Так проходили долгие-долгие годы. Рождались и умирали жители Иритании, становились немощными стариками когда-то юные и пылкие поклонники ее знаменитой на весь мир правительницы — а красота и молодость Иринии не теряли своей прежней силы. Ни единой морщинки не появлялось на вечно-юном лице королевы, ни единый седой волос не затерялся среди длинных волос, спадающих золотым водопадом до самых пят. Мир и процветание царили на земле Иритании, и всем ее обитателям казалось, что так будет продолжаться вечно...

Но вот однажды пришел год, в течение которого в Иритании не появился ни один жених. Каждый день ее добрые жители с нетерпением ожидали приезда какого-нибудь влюбленного принца, сопровождаемого караваном с богатыми дарами и заморскими диковинками. Но, кроме простых путешественников, купцов да нищих бродяг, в Иритании так никто и не появился. И только в последний день этого в высшей степени странного года в конце самой большой дороги, ведущей с Запада, показалось черное облако. С утра по размеру оно напоминало кляксу от чернил, так что его можно было принять за пыль, поднятую большим караваном того долгожданного, прекрасного и богатого влюбленного принца на большом белом верблюде. Но уже ближе к полудню оно превратилось в гигантскую тучу, застилавшую собой полнеба. И эта ужасная черная туча неотвратимо надвигалась прямо на беззащитную маленькую страну.

Все как один жители Иритании спешно покинули свои дома и, широко раскрыв глаза и разинув рты, смотрели на дорогу, ожидая, что будет. К вечеру гигантское черное облако, простиравшееся уже от земли до самого неба, достигло, наконец, границ королевства — и тогда люди увидели, что за напасть обрушилась на их бедные головы. То, что они сначала принимали за тучу, оказалось гигантской стаей черных как смоль огромных воронов. Гнусаво каркая и распространяя вокруг себя отвратительное зловоние, мерзкие птицы в слепой ярости бросились на беззащитных людей. Острыми, как кинжалы, когтями они рвали на них одежду и царапали тело; страшными кривыми клювами старались выклевать им глаза, обрушивали сверху на головы потоки вонючих испражнений. Когда же обезумевшие от ужаса жители Иритании вконец отчаялись и мечтали только о скорой смерти, вся мерзкая стая падальщиков точно по команде вдруг стремительно взмыла вверх. И вот тогда не успевшим еще оправиться от страха и измученным до полусмерти людям открылось поистине удивительное зрелище.

Прямо по направлению к ним по той самой большой дороге, ведущей с Запада, откуда принеслась к ним дикая воронья стая, мчалась на огромной скорости черная карета; ее несла четверка гигантских и тоже черных как смоль вороных коней, распластавшихся над землей в стремительном полете; белая пена клочьями слетала с их взмыленных боков; растопыренные губы обнажали страшные зубы, остервенело грызущие удила; маленькие и красные как угольки глаза извергали гнев. На передке вместо кучера сидел большой ворон, одетый в черный расшитый золотом камзол и держащий в клюве поводья. На задках стояли двое слуг, плащи которых длинными шлейфами развивались по воздуху от бешеной скачки.

Черной молнией пронеслись кони по улицам королевства, сбивая и калеча многочисленных жителей, и на всем скаку остановились как вкопанные перед самым королевским дворцом. Тогда один из слуг быстро соскочил на землю и распахнул дверцы кареты. Из нее не спеша вышел высокий человек, весь с головы до ног укутанный в черное. На его абсолютно лысом черепе ослепительно сверкала в последних лучах заходящего солнца массивная золотая корона, увенчанная черной же как безлунная южная ночь жемчужиной. Она была добыта из чрева легендарного хищного моллюска chumakatus vulgaris, обитающего в ядовитых водах моря Мор. На шее пришельца висела массивная золотая цепь, на конце которой извивался скорпион, искусно вырезанный из корня Живого Дерева, произраставшего в заповедных садах далекой страны Му. Свирепый облик чужеземца вселял ужас. На бледном лице его не было ни кровинки; ястребиный нос хищно нависал над тонкими синими губами; глаза сверкали недобрым огнем. Не удостоив даже взглядом притихшую в страхе толпу, пришелец большими шагами направился прямиком во дворец. В то же время один из слуг достал свиток и противным скрипучим голосом начал громко читать жителям Иритании Указ своего грозного господина.

«Слушайте вы, уррроды! Мы, великий Повелитель Воронов, прибыли к вам из Страны Вечной Ночи, чтобы забрать себе в жены прекрасную Иринию по прозвищу Королева Волос. Отныне вы все, ее бывшие подданные, являетесь нашими вассалами и должны под страхом смерти беспрекословно подчиняться нашим высочайшим повелениям. В знак особой милости раз в год мы будем в этот день навещать Иританию с доблестным вороньим войском, которое вам придется щедро кормить и поить своей подлой плотью и кровью; нам же для нашего увеселения вы должны будете предоставлять на одну ночь самую красивую юную девушку в королевстве, еще не знавшую похотливых ласк ни одного мужчины. Да не будет больше никогда мира на вашей поганой земле. Отныне на ваших лицах должны быть лишь горе и слезы, жадность и скупость, злоба и ненависть, страх и отчаяние. Втемяшьте навсегда в свои глупые мозги, что вы больше не люди, а мерзкие рабские твари, которые должны слушаться каждого нашего слова и подчиняться беспрекословно любой нашей прихоти. В то же время мы повелеваем вам считать всех прочих на земле еще ниже, чем вы сами. Чтобы никогда не забывать об этом, вы отныне должны при любых встречах и по любому самому ничтожному поводу приветствовать друг друга словами: «Слава Иритании! Уррродам, слава!» Так повелеваем вам мы, всемогущий Повелитель Воронов из Страны Вечной Ночи. Да пребудет Тьма!»

В то время, пока жители королевства молча слушали страшный Указ, Ириния, которая видела из окна дворца все происходящее, дрожала от ужаса. Впервые в жизни чувствовала она полное бессилие. Ведь раньше королева ощущала полную власть своей волшебной красоты над окружающим. Самые гордые и могущественные бароны не раз и не два становились перед ней на колени. Если она выходила из дворца, вокруг нее тут же собирались толпы верных подданных, и взоры, устремленные в ее сторону, всегда были полны искренней преданности и обожания. Еще недавно Иринии казалось, что иначе и быть не может... Но отвратительный черный человек стремительно приближался к ее главным покоям, и Ириния знала, что вся ее красота бессильна противостоять этому бездушному чудовищу. Она приготовилась к неминуемой смерти.

Длинная и острая, как стрела, тень легла на розовый мрамор тронного зала — это Повелитель Воронов добрался-таки до Иринии, чтобы раз и навсегда покончить с ее славой, отобрать земли, а саму королеву силой забрать в свой многочисленный гарем. Королева сидела на богатом троне, одетая в длинное платье из драгоценной серебристой парчи, усеянной белоснежным жемчугом; алая лента опоясывала ее воздушный стан; дивной красоты распущенные волосы струились золотой рекой до самого пола; взгляд больших синих глаз смотрел твердо и уверенно из-под длинных ресниц; лишь губы слегка дрожали от гнева. Да! Ириния поборола свой минутный страх, и ее прекрасное лицо выражало теперь лишь презрение и негодование.

При появлении Повелителя Воронов Ириния вскочила с трона.

— Прочь отсюда, подлый колдун! Зачем явился ты в мою прекрасную страну со своими гнусными воронами! Знай, что я не боюсь тебя, мерзкое чудовище, и скорее умру, чем когда-нибудь покорюсь тебе. — Так говорила прекрасная Ириния по прозвищу Королева Волос гнусному Повелителю Воронов из Страны Вечной Ночи.

Бешеная ярость исказила и без того свирепое лицо черного колдуна. Левой рукой схватился он за висящего на груди скорпиона, да так, что захрустели пальцы, а правой, сжатой в кулак, с ненавистью начал потрясать в воздухе. Затем, немного справившись с обуявшим все его существо гневом, Повелитель Воронов прохрипел:

— Ты смеешь мне перечить! Что ж, я не собираюсь тебя уговаривать. Но ты тысячу раз горько пожалеешь об этом! Отныне до конца дней своих ты будешь проклинать тот день и час, когда посмела отказать мне в моем законном праве сильнейшего. А жить ты, о прекраснейшая из женщин, будешь к своему несчастью еще долго-долго, как вороны… Ха-ха-а! — громовой смех страшного колдуна сотряс стены замка и гулким эхом прокатился по всему королевству. — Как вороны, — продолжал гнусный колдун, — потому что я превращу сейчас тебя в самого гадкого на свете ворона! Слава о твоей красоте зашла слишком далеко, чтобы я мог и дальше терпеть эту несправедливость. Один из нас должен уступить путь другому. И мне кажется, что сделать это придется тебе, о несравненная Ириния!

И снова страшно захохотав, черный колдун стал читать свое ужасное заклинание:

Муллум курумбум.

Чирикиндас.

Вороной пусть станет

Красотка сейчас!

Белую лилию в жабий кафтан

Мне помоги нарядить, Ариман!

Гей, Люцифер,

Отец химер,

Из Преисподней

Явись, сверкая,

Мильоном молний

Все сокрушая!

Вихрь кружится, тучи рвет.

Раскололся свод небесный.

Укров диких хоровод

Ревом будит мрак окрестный.

Грохот, блеск,

Шум и треск.

Свет и тьма —

Кутерьма.

Це весь мир сошел с ума!

Это я позвал стихию,

Чернокнижник и ворчун.

Ну-ка все на литургию,

Что свершит для вас колдун.

Час настал —

Ад восстал!

Силам зла

Несть числа,

Смерть сама в поход пошла!

Шеридац, щеридац,

Тутарандрай!

Разносит ветер

Вороний грай.

Пусть мир бестолковый

Добра не ждет —

Я опрокину его оплот.

Муллум курумбум,

Чирикиндас —

Вороной пусть станет

Красотка сейчас!

Едва ужасный колдун стал произносить свои сатанинские заклинания, как за стенами замка поднялся ураганный ветер. Не выдержав его мощного напора, стекла во всех окнах тронного зала вылетели из рам — и ночь ворвалась во дворец. Большие летучие мыши со свистом рассекали воздух, светящиеся призраки мелькали то тут, то там; в опустившемся сумраке слышались вздохи и шепоты невидимых существ. Бедная Ириния почувствовала, как у нее закружилась голова. Она закрыла лицо руками и упала на трон, теряя сознание...

Если бы кто-нибудь посторонний сейчас оказался в тронном зале, он бы умер от страха, наблюдая за чудовищным превращением прекрасной Иринии в гадкого ворона. Ее дивные ноги, которым позавидовали бы античные статуи, стали грубеть и сохнуть, пока не превратились в когтистые лапы большой птицы; ее божественный стан, так и не успевший испытать страстных объятий мужчины, стал расти вширь и покрываться крупными черными перьями; ее нежные руки, унизанные драгоценными браслетами, превратились в широкие крылья. И только голова Иринии ничуть не изменилась. Как ни бился колдун, произнося самые страшные и могущественные заклинания, как ни призывал он на помощь самых могучих подземных духов — не мог он до конца превратить прекрасную Иринию в гадкого ворона. Хоть и потеряла она почти весь человеческий облик, ее лицо как будто стало еще прекрасней и пронзало сердце трагической и неземной красотой. Осознав, наконец, что все его старания больше ни к чему не приводят, гнусный Повелитель Воронов умолк. Он страшно устал; крупный пот градом стекал с его бледного, без единой кровинки, лица. Прислонившись к колонне, он переводил дух, готовясь произнести последнее, самое грозное и могущественное, заклинание, чтобы убить прекрасную Иринию. Раз уж он оказался бессилен полностью лишить ее красоты, то должен покончить с этой непокорной женщиной, отнимавшей у него власть и славу одним своим существованием.

Тем временем сознание вернулось к Иринии. Медленно она открыла глаза и увидела, что с ней стало... В проемы разбитых окон врывался ураганный ветер; он рвал и метал пламя висящих на стенах факелов; в его свистах и стонах слышались ей крики и вопли ее бедных подданных, отданных на растерзание чудовищным воронам. Иринии чудились обезумевшие от горя матери, пытавшиеся защитить своих окровавленных младенцев от острых, как кинжалы, когтей разъяренных птиц; беспомощное отчаянье стариков, у которых на месте глазниц зияли кровавые раны... В огромных прекрасных глазах Иринии застыли слезы.

— О мой бедный народ, — тихо прошептала она, — чем я могу помочь тебе...

В этот миг сострадание с такой силой сдавило ее сердце, что от нечеловеческой боли Ириния горько и пронзительно вскрикнула. И тут свершилось величайшее чудо: из уст ее словно сама собой полилась ПЕСНЯ, подобной которой на земле не слышали с тех пор, как сумасшедшие менады растерзали пленительноголосого Орфея. Боже, что это была за песня! Ее тихая небесная мелодия, покрыв собой свирепый вой ночного урагана и мерзкий грай бесчисленных падальщиков, проникла в самое сердце каждого жителя королевства, заставив его сильно забиться в неясном еще предчувствии. Это была песня райского ангела над умирающим от пыток мучеником, это был нежный голос сострадания, возвращающий мужество; это была вера, зовущая на подвиг... Какая это была дивная музыка! В ней чудилась и нежность матери, кормящей тугой грудью своего дышащего здоровьем розовощекого младенца, и настойчивая ласка морского ветра, успокаивающего неугомонные морские волны, и торжественная радость свободно парящего над землей духа...

Под эти волшебные звуки даже у самых слабых и робких в душах громко запела радостная надежда на спасение, а у сильных и отважных сжались кулаки от гнева и жажды борьбы. Казалось, что и самому солнцу захотелось скорее посмотреть на обладательницу столь чарующего голоса — и оно стало медленно подниматься из своей подземной обители. В этот великий день рассвет наступил в Иритании на целых четыре часа раньше положенного срока!

А что же гнусный колдун? На него было жалко смотреть! При первых же звуках чудесной песни у него отнялся язык и лысая голова стала вдруг такой тяжелой, точно ее наполнили свинцом. Засверкавшие лучи нежданного утра окончательно лишили его остатков сил и воли. Закрыв мгновенно состарившееся и ставшее еще более бледным лицо трясущимися руками, он повернулся к выходу и неверными шагами поплелся прочь. Полуживой, уже почти без чувств ввалился он в карету, которую огромные, черные кони тут же помчали быстрее ветра обратно в Страну Вечной Ночи, вслед уползающему на Запад мраку. Воронья стая немедля беспорядочно устремилась вслед за своим позорно бежавшим господином.

Когда солнце наконец полностью показалось над горизонтом, все было уже кончено: черная туча снова сначала превратилась в едва приметную темную точку, а затем и вовсе исчезла в конце той самой большой дороги. Воспрянувшие духом жители королевства стали радостно приветствовать друг друга и поздравлять со счастливым избавлением от беды. Вдруг тревожная мысль пронеслась в головах: что случилось с их прекрасной повелительницей, Иринией?! Многие видели, как проклятый колдун вошел во дворец. Конечно же, произошло какое-то страшное несчастье, раз добрая Ириния не вышла к своему народу разделить всеобщее ликование. Обеспокоенные за любимую королеву подданные бросились во дворец. Когда же первые из них переступили порог тронного зала, крик ужаса невольно вырвался у людей. Вскоре все заполнившие тронный зал жители королевства смогли увидеть страшное превращение прекрасной Иринии в чудовищную птицу с человеческой головой.

Нельзя описать словами горе жителей Иритании, ведь они так любили свою королеву. Во что бы то ни стало они решили избавить несчастную Иринию от злых чар колдуна. Во все концы земли устремились скороходы и всадники, чтобы призвать на помощь самых искусных знахарей и волшебников, какие тогда только были. В случае успеха врачевателя ждали бы огромная награда и неувядаемая слава. Все эти срочные меры оказались весьма плодотворными. Вскоре в маленькое королевство стали прибывать целые толпы целителей, гордо задиравших друг перед другом носы и рвавшихся вперед других показать свои умение и превосходство. Сначала их всех беспрепятственно допускали осматривать заколдованную королеву. Но продолжалось это недолго, так как воинствующие эскулапы в первый же день насмерть перессорились между собой из-за методов лечения и постановки диагноза. Забыв о пациентке, знахари и лекари начали хватать друг друга за бороды, высказывая при этом удивительное разнообразие медицинских терминов на бессмертной латыни. После же того, как один особенно рьяный потомок Асклепия стал выдергивать перья из заколдованной королевы, а другой — посыпать ее с головы до ног подозрительным снадобьем, издававшим невероятную вонь, всех знахарей вытолкали из дворца и впредь решили пускать только поодиночке, и то лишь после тщательного отбора.

Бедная Ириния за все это время ни разу не произнесла ни звука. Прежде всегда выразительное лицо ее теперь было каменно-бесстрастным и походило больше на лицо статуи, чем живого человека. Глаза же Ириния держала полузакрытыми, и никто не мог узнать по их выражению, что творилось у нее в душе. Она была очень горда, эта королева...

Целый год бились доктора и знахари, но все отчаянные попытки вернуть заколдованной Иринии человеческий облик потерпели крах. Наконец даже самые настойчивые из эскулапов были вынуждены признать поражение. Окончательный вердикт гласил: медицина тут бессильна, ибо в данном случае antropomorphis figuranta non vozvratum est.

Жителям королевства этот диагноз ничего не прояснил. Но ведь других объяснений они не имели, поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть. На экстренно созванном Большом Совете было решено отправить заколдованную королеву в изгнание и назначить новые власти, поскольку у королевы не оказалось прямых наследников. Так в итоге и сделали. Несчастной Иринии пришлось поселиться в глухом лесу, и уже совсем скоро все забыли о ее существовании. Ухаживать за ней решилась только одна девушка-служанка, которая до конца осталась предана любимой госпоже

Хотя весть о необыкновенном происшествии быстро пролетела по всему миру, кроме лекарей и знахарей, очень немного нашлось людей, пожелавших своими глазами посмотреть на удивительную женщину-птицу. Это не удивительно: ведь речь идет о том времени, когда мир был настолько переполнен всякими чудесами, что они уже набили всем оскомину. Люди перестали обращать на них внимание и осмеивали тех, кто брался утверждать о чем-нибудь: такого-то, мол-де, не может быть никогда.

Да, сказочное было время! На многолюдных площадях нередко появлялись заморские факиры и волшебники, непостижимым образом перекачивающие в свои бездонные мешки звонкую монету из карманов далеко не щедрых горожан. В теплых морях и реках водились хорошенькие русалочки, которые не хуже ящериц умели отбрасывать хвосты в момент опасности (для тех, кто угодил к ним в сети) и мгновенно обзаводиться парой стройных ножек. Что же до злых ведьм и всяких там соловьев-разбойников, то вовсе не надо было быть Иванушкой-дурачком и идти в глухой заповедный лес, чтобы угодить в их логова. Но, конечно, самым большим чудом, о котором не могли думать без суеверного трепета, был бессмертный Дракон о девяти головах, недавно объявившийся в ничем доселе непримечательном Тридевятом царстве–Тридесятом государстве. Из уст в уста шепотом передавали люди друг другу будоражащие душу слухи, будто этот Дракон сторожит бесчисленные сокровища, и будто в плену у него томится юная царевна необычайной красоты, за спасение которой обещано, страшно сказать, целых полцарства! Рассказывали, что находились отважные юные принцы, уходившие в одиночку со своими армиями на выручку приснившейся им прекрасной пленницы. Каждый из них торопился первым совершить этот бессмертный подвиг. Но, несмотря на все меры, бедная принцесса по-прежнему томилась в плену у Дракона, а от царевичей не было больше ни слуху, ни духу.

Неудивительно поэтому, что добрые жители Иритании вскоре совсем забыли о существовании чудесной птицы с головой человека. «Ну и что тут такого особенного? — говорили они. — Подумаешь: птица с человеческой головой! Это ничуть не более странно, чем осел с человеческим туловищем». И когда, бывало, любопытные чужестранцы спрашивали жителей Иритании о судьбе их прекрасной королевы, превращенной Повелителем Воронов в огромную птицу, те обычно отсылали их к старожилам, а старожилы, в свою очередь, долго чесали затылки и лишь потом с трудом вспоминали: была-де у них такая королева, но сами они о ней знать не знают, ведать не ведают.

Так и стерлась бы вскоре навсегда у жителей Иритании память о бывшей королеве, заколдованной Повелителем Воронов из Страны Вечной Ночи, если бы в один ужасный год на маленькое королевство не обрушилось вдруг сразу 33 несчастья.

Собственно говоря, несчастья сваливались на голову жителей Иритании и раньше, и это никого не удивляло. Если их было не слишком много, то люди легко справлялись с ними; если же несчастий обрушивалось столько, что и сосчитать нельзя, — к ним как-то привыкали. Но когда в твой дом приходит ни много ни мало ровно 33 несчастья, то, поверьте, тут есть над чем задуматься.

Повсюду воцарилось уныние, и власти с беспокойством ощущали в королевстве растущее недовольство сложившимися порядками. Необходимы были какие-нибудь решительные меры. И тут одному из местных жрецов пришла в голову спасительная мысль... Но прежде чем рассказать об этом, поведаем сначала, откуда на земле Иритании взялись жрецы.

Когда-то в еще более древние времена, чем те, о которых идет речь, никаких жрецов в маленьком королевстве не было и в помине. И, каким бы это не казалось невероятным, люди жили себе припеваючи. Однако совершенно ясно, что долго так продолжаться не могло. С некоторых пор в Иритании тайно поселилось несколько пришлых жрецов, и у них давно чесались руки взяться за любимое дело. Они лишь терпеливо ждали подходящего момента, чтобы эффектно появиться на сцене. В конце концов такой момент им представился.

Надобно тут сказать, что жители Иритании в большинстве своем не отличались большим умом и эрудицией. Но, как и все нормальные люди на земле, они с опаской ждали неумолимо приближающейся смерти и в силу одного этого нередко задавались тремя вечными философскими вопросами, не имея, однако, возможности самостоятельно в них разобраться. Слава Богу, всегда находятся мудрецы, коим достоверно известно, что почем; они запросто могут ответить, не моргнув глазом, на самый заковыристый вопрос о мироздании и прочих сложных материях. Поэтому простым людям остается лишь выбрать себе подходящего гуру и спокойно жить дальше. В маленькой Иритании было около сотни местных мудрецов и еще с десяток приезжих. Все они активно вербовали сторонников, гневно обличали друг друга и каждый с пеной у рта старался доказать, что его философия самая правильная. Хотя повсеместные философские диспуты иной раз и переходили в небольшие столкновения стенка на стенку, но в целом приверженцы различных идей уживались друг с другом вполне мирно. Так продолжалось до тех самых пор, пока однажды один маленький мальчик, задумчиво проткнув указательным пальчиком желток у лежавшей перед ним на тарелке глазуньи, не спросил у родителей, что появилось на свет раньше: курица или яйцо?

Уже на следующий день вся страна разделилась на два смертельно враждующих лагеря. Представители одного фанатично утверждали, что сначала появилось яйцо, поскольку никакая курица не может появиться сама по себе из ничего, а должна вылупиться из яйца, как это всегда делали и делают все нормальные курицы. Те же, кто считает иначе — нелюди и выродки, которых нужно уничтожить, чтобы они не оскверняли мир своим поганым присутствием. Представители другого лагеря, напротив, считали, что Бог сначала сотворил курицу, а уже потом она начала носить яйца, чтобы плодиться и размножаться. Тех, кто думал иначе, они считали за поклонников дьявола и предлагали сжечь на площади на большом костре, желательно всех сразу.

С тех самых пор мира в Иритании больше не было. Постоянные стычки и споры в конце концов так ослабили обе партии, что верх взяла тогда еще мало кому известная третья сторона — партия уже набравших достаточную силу жрецов. Они с внушительным и таинственным видом брались растолковать эту сложную теологическую проблему каждому, кто перейдет на их сторону, приняв при этом особое посвящение. Всеобщее нетерпение узнать истину было столь велико, что в первых двух партиях остались только немногочисленные воинственные сторонники старых идей. Жрецы, однако, не торопились с ответом: как можно раскрыть величайшую тайну мироздания, если на земле по-прежнему полным-полно неверных? Когда ветер разнес дым последнего костра на величественной церемонии аутодафе, и можно было с уверенностью утверждать, что на земле Иритании не осталось, наконец, ни одного не изжаренного еретика, жрецы выдвинули еще одно грандиозное требование: для того, чтобы достойно возвестить Великую Тайну, необходимо выстроить большой и богато убранный Храм. Только в нем можно произнести священные слова Откровения, которые позволят людям узнать Истину о Первородной Курице и Мировом Яйце.

Очень скоро нужный Храм был отстроен, и все жители королевства собрались в нем в предвкушении узнать вожделенную правду. Посреди Храма на невысоком мраморном постаменте возвышалась исполинских размеров бронзовая Чаша. Справа и слева от нее двумя красивыми ровными рядами торжественно выстроились жрецы в длинных черных одеждах; каждый из них держал у груди маленькую медную чашу, точную копию большой. Из всех жрецов резко выделялся один, стоявший между рядами как раз перед большой Чашей лицом к собравшимся. Он был высокого роста, также облаченный во все черное, а на самой макушке его абсолютно лысого черепа чернела еще круглая шапочка, вроде той, какую любят носить теперь римские папы. Глаза жреца сверкали недобрым пламенем; на бледном, без единой кровинки лице резко выделялся острый орлиный нос, хищно нависший над синими тонкими губами. Это был сам Верховный Жрец. Вот он властно поднял руку, и в наступившей полной тишине отчетливо прогремел его слегка хрипловатый голос.

— Я приветствую вас, славные жители Иритании в этом великом Храме; вас, кто сейчас оставил дома свои и виноградники свои; вас, кто презрел суетные удовольствия жизни и выгодные дела торгашеские ради одной только истины, которая в глазах глупцов бесплотна, как ветер, и легче пушка на ланитах отрока. Когда ваше тело мучит жажда, вы спешите к колодцу, дабы наполнить кувшины студеной водой и утолить ее. Но вы, пришедшие сюда, горите огнем духовной жажды! И не утолят ее все реки мира! Но не спешите отчаиваться, ибо я тот, кто принес вам Надежду. Вы, привыкшие за все платить, готовы ли вы теперь пожертвовать за самое сокровенное, что только есть на свете, жалкой толикой богатств своих? Взгляните же на эту большую Чашу. Вот весы ваши! Докажите же, что достойны узнать слова истины, наполнив их до самых краев золотыми и серебряными монетами, драгоценными камнями и украшениями. И тогда я, Верховный Жрец этого Храма, обещаю вам великое Чудо!

Еще не успел Верховный Жрец произнести последних слов, как остальные жрецы, держа перед собой маленькие чаши, ринулись в толпу. Опешившие от неожиданности люди покорно начали залезать в карманы и, доставая горсти монет, кидать их в ловко подставленные сосуды. Очень быстро все маленькие чаши были доверху наполнены; тогда жрецы вернулись на прежние места и по очереди принялись, взбираясь по лесенке к краю большой Чаши, высыпать в ее огромное чрево свою добычу. Поверьте, это было очень величественное зрелище! И так продолжалось множество раз. Но постепенно мелодичный звон падающих монет и драгоценностей, ровным приятным гулом наполнявший Храм, начал стихать и прерываться долгими томительными паузами. Жрецы, надо отдать им должное, старались вовсю, чтобы таких невыносимых для их слуха пауз было как можно меньше. В священном экстазе они принимали самое деятельное участие в поисках случайно завалявшихся монеток так, что молоденькие девушки иной раз даже взвизгивали и краснели. Но наконец стало ясно: брать у собравшихся людей больше нечего. Тогда сам Верховный Жрец принялся торжественно при полной тишине взбираться на Чашу. Он добрался до самого ее края и, перегнувшись через него вниз, на некоторое время застыл в этой весьма внушительной позе.

Мертвая тишина повисла в Храме. Не одно сердце радостно и учащенно забилось в сладостном ожидании: вот прямо сейчас свершится обещанное Чудо и... Но вместо этого потрясенная толпа увидела искаженное яростью лицо Верховного Жреца. В тот самый момент, когда напряжение в Храме достигло высшей точки, он стремительно разогнулся и обрушил на головы людей гром проклятий: Чаша была наполнена только наполовину!!! Он удивлялся, как земля носит подобных скупцов, чьи дела мерзостны, а мысли нечестивы. Он смеялся в лицо им, псам смердящим, возомнившим достичь прелестей неизреченных. Он издевался над их растерянностью и грозил страшными муками, которые будут терзать их грязную плоть, а затем и души бесчисленные века. Никто и никогда еще не изрекал более изощренных ругательств и ужасающих угроз. Затаив дыхание, слушали жители Иритании эту новую для них проповедь, боясь упустить хоть единое слово; многие даже прослезились. Казалось, что произошло извержение вулкана, исторгнувшего на людей шквал кипящей огненной лавы. Однако, что самое удивительное, расходясь по своим домам, люди испытывали какое-то необъяснимо отрадное и торжественное чувство. Налетевшая гроза потрясла на минуту их изнеженные души. И теперь, успокоившись, жители Иритании чувствовали приятное умиротворение.

Совершенно напрасно некоторые из жрецов опасались, что задетые в самолюбии люди никогда не переступят больше порог их Храма, что никогда не услышат жрецы снова приятный слуху мелодичный звон монет, сыплющихся в огромную Чашу. Все порядочные обитатели маленького королевства с этих пор считали долгом раз в неделю нарядно одеться и зайти в Храм; а бросить горсть монет в маленькую чашку жреца стало даже их любимым занятием.

Много воды утекло в великом Ниле с тех пор, как впервые обрушил Верховный Жрец свои проклятия на головы ничего не подозревавших жителей Иритании, а исполинская Чаша чудесным образом так и оставалась ненаполненной. Вторым, не менее удивительным чудом стало то, что храмовые жрецы все как один страшно потолстели. Они жирели прямо на глазах. Иной раз дело доходило даже до того, что какой-нибудь жрец, зайдя утром в Храм, вечером не мог протиснуться в двери, чтобы выбраться наружу. Поэтому дверной проем приходилось постоянно расширять. Очень скоро вместо обычных дверей сделали ворота. Но и это не выручало: жрецы разжирели настолько, что не лезли уже ни в какие ворота! В конце концов терпение у строителей лопнуло и они до худших времен напрочь снесли переднюю стену Храма, который с тех пор так и остался стоять о трех стенах.

И вот одному-то из этих жрецов, очень толстому и потому очень уважаемому, и пришла в голову спасительная мысль, каким образом уберечь королевство от смуты. Во всеуслышание он стал возвещать о чудесном видении, будто бы ниспосланном ему после долгих бдений, строгих постов и страстных молитв во избавление Иритании от обрушившихся на нее тридцати трех несчастий. Ему якобы было явлено во сне, что ужасный демон вселился в птицу с головой женщины, обитающую в королевском лесу, и насылает на страну моры, поветрия, неурожаи, засухи, землетрясения, наводнения, извержения вулканов, экономические реформы, преступность, международный терроризм, депрессию, демократию, падение рождаемости, озоновые дыры, магнитные бури, суициды, содомию, инфляцию, безработицу, атеизм, фанатизм, наркоманию, пьянство, забастовки, коррупцию, бюрократию, голод, нищету, катастрофы,дураков, профессиональных литераторов, жидо-масонов и революции.

Ярость охватила жителей Иритании: вот, значит, где кроется главный корень их несчастий — в этой чудовищной птице, милосердно пригретой ими на свою голову! Выпив для храбрости несколько бочек святой водицы, которой жрецы исправно снабжали паству, дабы возвеселить ей дух, огромная толпа с громкими криками и проклятиями бросилась на поиски ничего не подозревающей несчастной Иринии, чтобы забросать ее камнями. Однако судьба избавила заколдованную королеву от такого страшного позора. В это же самое время на Иританию внезапно напал из соседней страны Пуки-Буки со своим несметным войском жестокий и коварный царь по прозвищу Уродий Первый и Последний. Это был вероломный и хитрый злодей с главным девизом по жизни «Налетай и хапай!». Воевать по честным правилам он считал выше своего достоинства. К тому же он имел слабое сердце и тщательно оберегал его от малейшего волнения по совету придворного медика. Поэтому, когда ворвавшийся внезапно в маленькое королевство и рассчитывавший на легкую победу Уродий увидел вдруг двигающуюся прямо на него и его войско огромную толпу, которая грозно размахивала руками и злобно вопила, он так перепугался за свое слабое сердце, что решил тут же сдаться. Уродий уже совсем было намеревался приказать воинам сложить оружие, но не успел этого сделать, поскольку и жители Иритании испугались вооруженных до зубов пришельцев ничуть не меньше: они решили, что это несметное войско наслала на них та самая чудовищная птица с головой женщины, в которую, по словам толстого жреца, вселился злой демон. В ужасе они побросали на землю свои дубины, бросилась на колени и с жалобными рыданиями взмолились о пощаде.

Увидев, что дело обернулось таким удачным образом, Уродий воспрянул духом, передумал капитулировать и приказал трубить победу. На радостях он велел казнить только половину пленников, а вторую — хорошенько отдубасить и отпустить пока с миром.

О, бедная маленькая Иритания! Зачем небо позволило вступить на твою некогда благословенную землю черным силам? Зачем твои добрые жители забыли о своей прекрасной королеве? Увы! Ведь если сердце лишается высокой страсти к идеалу, оно неизбежно открывает себя чудовищам мрака.

Напрасно думать, что самые ужасные изверги рода человеческого — это те жестокие тираны, которые не могут спокойно позавтракать, не отрубив прежде несколько голов своих подданных. В глазах народа казненные становятся мучениками. Злодеяния тирана порождают не только трусость и предательство, но также доблесть и самоотверженность. Пролитая кровь близких делает скорбящих братьями. Но горе тому народу, правители которого открывают свободный доступ к самым низким человеческим инстинктам и порокам — тогда ни одна светлая искра не вспыхивает веселым пламенем в зловонном болоте человеческих мерзостей...

Сам царь являл собой образец величайшей распущенности и низости. В один из черных дней на охоте его слуги нашли в лесу удивительную птицу с головой женщины дивной красоты. Они тут же схватили чудесное создание и девушку, которая самоотверженно пыталась его защитить, а затем приволокли их в королевский дворец. Вы, конечно же, догадались, что это был не кто иной, как бедная Ириния, заколдованная проклятым Повелителем Воронов, и ее верная служанка.

Кода Уродий увидел такую необыкновенную пленницу, дьявольская усмешка пробежала по его оттопыренным толстым губам, а маленькие глазки загорелись злобным торжеством. Но вслух он сказал только: «Ничего себе птичка!» Он велел поварам сегодня же сделать из нее жаркое к ужину, а девушку-служанку отвести в свой гарем и на следующее утро отдать на забаву солдатам.

Только успел гнусный царь отдать ужасные приказания, как из толпы придворных к нему бросился его личный астролог и стал возбужденно шептать ему на ухо:

— О величайший и могущественнейший Повелитель Вселенной! Не вели казнить эту недостойную птицу с человеческой головой и не отнимай у нее служанку — пусть она всячески заботится и ухаживает за своей госпожой так же хорошо, как до сих пор. Конечно же, не ради их презренных жизней, но ради твоего бесценного здоровья и могущества, мой великий государь. Ты спросишь почему? Я отвечу. В полнолуние, когда ведьмы и души умерших запросто разгуливают по кладбищу и болотные жабы справляют свадьбы с шакалами, звезды сказали мне, что твоя трижды бесценная жизнь оборвется с последним вздохом женщины-птицы...

Смертельно побледнел при этих словах трусливый царь и, тут же отменив свое страшное распоряжение, схватил за ворот астролога, притянул к себе близко-близко и зашептал вкрадчивым голосом в самое ухо:

— Я озолочу тебя, мой славный астролог. Я сделаю тебя своей правой рукой. Я дам тебе и твоим потомкам огромную власть и славу... Скажи мне только, кому еще ты успел сказать об этом?

— Никому, о мой благодетель, — отвечал тот.

Тогда, схватившись одной рукой за сердце, Уродий вскричал громовым голосом:

— Проклятый вещун! Ты заставил нас изрядно поволноваться...

Вытащив свободной рукой из-за пояса кинжал, царь воткнул его прямо в горло незадачливому предсказателю. Кровь брызнула мощным фонтаном из ужасной раны во все стороны, обрызгав с ног до головы Уродия и мраморный пол тронного зала, по которому некогда ступали легкие сандалии прекрасной Иринии...

Предсмертный хрип умирающего был страшен. В мучительной агонии он судорожно вцепился в окровавленный камзол своего убийцы. От неожиданного толчка тот резко нагнулся, и корона, свалившись с его головы, покатилась с глухим стуком по тронному залу. Взгляды людей в полной тишине устремились вослед с каким-то странным чувством. Корона же, катясь все медленней и медленней, достигла чудесной птицы с человеческой головой, завертелась на месте и брякнулась, наконец, у самых ее ног. То был недобрый знак! Невольно каждый задумался о его тайном смысле. Уродий затрясся от леденящего душу ужаса и слепой ярости: он вспомнил последние слова астролога: «Твоя трижды бесценная жизнь оборвется с последним вздохом женщины-птицы».

«Этот подлец, наверное, говорил слишком громко!» — думал царь вне себя от бешенства. Ведь он видел, что у придворных после досадного происшествия с царской короной в глазах затаилась какая-то скрытая от него мысль. О! С какой радостью он перерезал бы глотки всем, кто здесь находился. Его преступному и подозрительному уму в каждом взгляде мерещилась ИЗМЕНА.

Но тут новое происшествие отвлекло царя от черных мыслей. Внезапно за окном дворца раздался шум. Все подняли головы и увидели леденящую душу картину: в окна бились целые полчища разъяренных воронов. День померк. Испуганным людям казалось, что сама ночь в образе ужасных демонов сейчас хочет ворваться в тронный зал. Под напором стаи окна не выдержали, и выдавленные стекла со звоном рассыпались по мраморному полу. В тот же миг зловонное полчище закружилось в воздухе. Множество падальщиков, привлеченных запахом крови, ринулось к поверженному астрологу; другие же со звериной яростью набросились на заколдованную королеву. Несчастная Ириния едва успела закрыть своими большими крыльями голову, как в ее тело впились сотни клювов мерзких хищников с горящими от ненависти красными глазками.

Мысль о том, что его трижды бесценная жизнь в любую минуту может оборваться, придала царю необычную для него храбрость и решительность. Совсем позабыв о своем слабом сердце, он вскочил с трона, держа зажженный факел в одной руке и кривую саблю в другой, и бросился отбивать Иринию от неистовствовавшей вокруг нее вороньей стаи. Опомнившиеся от первого шока придворные бросились на помощь своему господину.

Яростные крики людей и хриплый грай воронов слились в едином реве; дым от многочисленных факелов повис в воздухе; по стенам и по полу метались чудовищные тени — все вокруг пришло в беспорядочное движение. Одна только Ириния стояла по-прежнему неподвижно, как каменная, закрыв голову от бушующего вокруг хаоса большими серебристо-черными крыльями...

Но нет! Не одна она оставалась неподвижной среди всей этой сутолоки. Если бы кто-нибудь из людей на миг остановился и огляделся по сторонам, то он, может быть, увидел бы за клубами густого дыма у западных дверей тронного зала застывшую высокую фигуру человека в черном одеянии. На его абсолютно лысом черепе сверкала в отблесках мечущихся огней золотая корона с черной жемчужиной, а на груди на массивной золотой цепи извивался большой скорпион, вырезанный из волшебных корней Живого Дерева. Это был сам Повелитель Воронов из Страны Вечной Ночи. Его бледное, без единой кровинки лицо было искажено от ярости и злобы. Еще бы! Ведь всего его страшного могущества не хватило, чтобы уничтожить эту ненавистную женщину. Она, превращенная в безобразную птицу, лишенная власти, забытая народом, одним своим существованием — даже и такая! — стояла на его пути. Любые черные козни против нее разбивались словно о невидимую преграду. Ведь это же он, Повелитель Воронов, внушил жрецам мысль натравить на бывшую королеву народ; это он послал в Иританию подлого и распутного царька из страны Пуки-Буки, Уродия Первого и Последнего, чтобы осквернить некогда благословенную страну бесчинствами и развратом, стереть у маленького народа последнюю память о прекрасной повелительнице. Но вот уже в третий раз в самую решительную минуту его планы рушились из-за какой-нибудь непредвиденной случайности! Приди войско в город на полчаса позже — и он бы теперь потирал руки. И даже и потом еще не все пропало: как хороша была идея сделать из тысячу раз ненавистной женщины-птицы жаркое! Но в самый последний момент вмешался этот болван-астролог! И вот теперь он, величайший и могущественнейший из всех колдунов, должен спокойно смотреть, как собственный выкормыш с непонятно откуда свалившейся вдруг отвагой защищает его смертельного врага, эту обезображенную им женщину, за которую не вступился бы теперь ни один из ее прежних бесчисленных рыцарей-поклонников!!! Черный колдун не мог больше выносить этого зрелища. Он сжал левой рукой висящего на груди скорпиона с такой силой, что хрустнули пальцы, и, злобно пробормотав какое-то заклинание, растворился в воздухе. Вся воронья стая в тот же миг как по команде вылетела в окно и исчезла.

О, бедная Ириния! Зачем не убил тебя страшным заклятьем черный колдун? Зачем безумная толпа не закидала тебя камнями, как некогда мудрую Гипатию? Зачем не заклевали тебя до смерти эти мерзкие вороны? О, благая Смерть, почему ты не избавила от позора жить несчастную Иринию? Но нет, мы несправедливы к Смерти! Уже неоднократно появлялась она в нарядных белых одеждах, юная и прекрасная; протягивала ей навстречу нежные руки, натертые душистыми ароматами, зовя скорей покинуть этот жестокий и безумный мир. Но каждый раз спокойно смотрела Ириния в лицо своей Смерти, и ее большие прекрасные глаза твердо говорили НЕТ. Как могла она, гордая королева, думать о собственном избавлении, когда милый народ был на краю гибели! Пусть даже в слепом безумии намеревались ее подданные поднять на руку на свою добрую и справедливую правительницу? Разве ведали они, что творили! Как мать, до последнего вздоха постоит она за своих неразумных детей, запутавшихся в липких сетях врага; а беззаветная любовь и поможет ей выстоять и в конце концов победить! Так думала прекрасная Ириния по прозвищу Королева Волос, превращенная в чудовищную птицу гнусным Повелителем Воронов из Страны Вечной Ночи.

Между тем царь заточил Иринию в высокую башню и приказал страже под страхом смерти не впускать туда никого, кроме той верной служанки, которая по-прежнему ухаживала за своей госпожой. И сам Уродий время от времени поднимался в темницу, расположенную на самом верху башни, чтобы посмотреть на пленницу. Лютой ненавистью ненавидел он Иринию; этой подлой и трусливой душонке хотелось, чтобы все вокруг трепетали от страха перед его могуществом. Но чудная птица, которая должна была бы валяться в пыли у ног Уродия только за то, что он сохранил ей жизнь, почему-то нисколько не боялась. Хуже того, когда порой она поднимала на него глаза, он ясно читал в них презрение и брезгливость. Всякий раз отводил он взгляд, будучи не в силах выдержать царственного взора своей гордой пленницы; в такие минуты Уродий почему-то всегда вспоминал страшное предсказание убитого им астролога...

Кто знает, как долго бы еще продолжалась вся эта история, если бы однажды в очередной раз поднявшийся на высокую башню царь случайно не проговорился[ПW1] . Дело было так. Уродию вдруг захотелось, наконец, поставить пленницу на место, раз и навсегда дав ей понять, кто на самом деле она и кто такой он, великий и могущественнейший владыка, Повелитель Вселенной.

— Послушай ты, странная птица, — однажды обратился царь к Иринии вкрадчивым и сладким голосом (он ведь нисколько не сомневался, что она все прекрасно понимает), — Ты не должна обижаться на заточение в этой высокой башне. Поверь, наше сердце истекает кровью при виде твоих мучений. Но ведь мы милостиво заботимся не о себе. Рассуди сама. Народ уверен, что тобой руководит злой демон. Окажись ты на воле сейчас, — чего мы хотим всей душой! — в тебя полетят камни и тысячи проклятий обрушатся на твою голову. Нет, поистине, ты несправедлива к нам, твоему высочайшему спасителю и благодетелю! — вскричал царь, ударив себя в грудь кулаком: он так вошел в роль, что и сам почти поверил в свою доброту.

— Вспомни ты, — продолжал он, — как мы бросились спасать твою жизнь, сами рискуя быть растерзанными бешеной стаей огромных воронов; промедли мы тогда хотя бы минуту, они искромсали бы твое тело до самых костей!

Закончив патетическую речь, наш «геройский» царь пристально уставился на Иринию, стараясь разгадать эффект своих слов. Жалкий глупец! Неужели он думал, что у Иринии память так же слаба, как его «доблестное» сердце? Нет, она совсем не забыла царского приказа сделать из нее жаркое, а ее любимую верную служанку отдать на забаву солдатам. Ириния подняла прекрасные глаза на не в меру болтливого «Повелителя Вселенной», подлую душонку которого видела насквозь. Невольно отступив назад под силой ее взгляда, Уродий прочел в нем нескрываемое презрение.

— Послушай же, ты, безобразное чудище, которым матери будут пугать детей и которого жрецы будут предавать анафеме в храмах перед всем народом! — громовым голосом взревел уязвленный до бесконечности царь страны Пуки-Буки. — Я сгною тебя в башне; до конца дней будешь ты проклинать тот час, когда я пришел в эту ничтожную страну с ее трусливым и презренным народишком. Не пройдет и года, как он заползает в пыли у моих ног, моля о единственной милости, на которую еще будет надеяться — сдохнуть без долгих мучений...

Вдруг Уродий заметил, что лицо Иринии исказилось от боли. «Ага! Я нашел-таки слабое местечко у этой гордячки!» — подумал царь с диким злорадством и продолжал:

— Узнай же ты, презренная тварь, что мы, великий и непобедимый царь, намереваемся предпринять в твоей обреченной стране, от которой ныне отвернулись в ужасе и страхе ее бессильные боги. О нет! Не думай, что мы, мудрейший и хитрейший Повелитель Вселенной, обрушим на ее жителей всю мощь нашего оружия, сожжем дотла их жилища, безутешных родителей навсегда разлучим с детьми, а мужей — с женами. Мы не пойдем по следам тех горе-завоевателей, что в ослеплении минутным успехом вселяют в души покоренных народов страх и неистребимую ненависть, сиречь — жажду мщения. Ха! Ха! Ха! Клянусь адом, я не сделаю этого! И тем не менее мы погубим твой народ! Через тысячи лет потомки будут с трепетом вспоминать о том, что мы, не знающий жалости, непобедимый и бесподобный царь, Уродий Первый и Последний, сделали на некогда цветущей земле. Мы выберем самых отчаянных головорезов и растлителей, не проявивших себя с младенчества ни единым добрым делом, и поставим их над всеми. Мы издадим для них совершеннейшие и справедливейшие законы, по которым они будут без жалости карать своих ближних. Мы научим людей высшему лицемерию: говорить о справедливости, притесняя слабых, рассуждать о любви и распутствовать. Все увидят, что можно легко утолять любые потаенные инстинкты, которые прежде вынуждены были глубоко прятать даже от самих себя в тайниках души, — и оставаться безнаказанными. Всякий, кто протянет обреченному руку помощи, погибнет вместе с ним, кто станет свидетельствовать против преступника — получит его наказание. Мы разрушим семьи. Мужья не будут знать, с кем спят их жены; а дети — кто их настоящие отцы. Мы отнимем надежду на справедливость — и люди будут искать защиты у силы. У них не будет больше веры в богов — и они, сами того не подозревая, станут поклоняться дьяволу, в то время как мы смешаем их гордость с грязью, сделаем рабами их сыновей, а дочерей — казарменными шлюшками. Мы... — Тут Уродию показалось, что в глазах его пленницы блеснули слезы. Обезумевший от злости царь решил навсегда лишить надежды и покоя это глупое существо, преисполненное почему-то самого жгучего сострадания к людям, которые еще совсем недавно, не задумываясь, обрекали ее на позорную смерть.

— Плачь, жалкое создание! — вскричал громовым голосом царь. — Но смотри, чтобы глаза у тебя не высохли слишком быстро. Скоро вопли и стенания ответят бесконечным эхом на твои стоны. И каково будет тебе слушать проклятия, бесчисленные, как осенние листья Севера, которые обильно посыплются на твою голову, потому что во всех бедах будут винить одну тебя. Мои слуги распустят слух, что ты вырвалась из цепей и темниц и укрываешься в соседних странах, откуда шлешь на страну моры и поветрия. Тысячи обезумевших от ярости мужчин погибнут в безрассудных войнах в погоне за твоей тенью. Безутешные вдовы сложат песни, в которых будут проклинать твое имя, и дети впитают вместе с молоком матери яд ненависти. И ты не сможешь осудить их за несправедливость: сама жизнь твоя станет отныне источником зла и страшных невзгод их...

— Замолчи же, подлый человек! — раздался вдруг голос Иринии.

Царь опешил от неожиданности и страха. Отраженный гулкими стенами башни, звонкий, как удар друг о друга двух отточенных сабель, голос Иринии проник ему в самое сердце. Он смотрел растерянно в пылающие гневом глаза заговорившей неожиданно пленницы, а она тем временем продолжала:

— Как смеешь ты, чудовище, обвинять меня в своих злодеяниях! Разве могу я, лишенная человеческого облика, запертая в темницу, делить с тобой вину за твои преступления?! Ты сошел с ума от собственной жестокости. Я не верю ни единому твоему слову! Иди и рассказывай басни лучше слугам — они, по крайней мере, не станут смеяться тебе в лицо!

— Ах, так ты не хочешь нам верить! — вскричал взбешенный от такой дерзости Уродий. — Да ведь мы после твоих первых же слов должны были бы убить тебя. Или ты веришь в нашу доброту? Узнай же, несчастная, что ты давно бы уже превратилось в жаркое к царскому столу, если бы не предсказаниеастролога...

Произнеся эти слова, царь понял, что сболтнул лишнее. В бессильной ярости он стиснул зубы и, взмахнув угрожающе кулаком, бросился прочь.

Оставшись одна, глубоко задумалась добрая Ириния над словами царя. Уже много лун сменилось на небе с тех пор, как она стала узницей в этой башне. Что происходит за ее толстыми стенами? Темные предчувствия, одно страшнее другого, зашевелились в душе королевы. Она решила выбраться из тюрьмы, чтобы увидеть все своими глазами и, спустившись вниз по крутой винтовой лестнице, выложенной из камня вдоль стен, скоро вышла наружу.

Вы, конечно, спросите: как же так? Разве царь не запер железные ворота башни? Разве не расставил повсюду недремлющую стражу, строго-настрого приказав охранять пленницу? Да, все так и было. Но свершилось чудо! Сострадательная Ириния настолько глубоко погрузилась в задумчивость, что и сама не заметила, как легко прошла сквозь все обитые железом тяжелые двери с тройными запорами, как минула незаметно чуткую стражу... Вот она на свободе! Ей захотелось с высоты поглядеть на свое королевство. Она широко расправила большие крылья и, сильно взмахнув ими, почувствовала, что взлетела.

Поравнявшись с верхом башни, необыкновенна птица опустилась на нее и сложила крылья. Была полночь. На горизонте уже давно исчезла светлая полоска, и черная небесная полусфера гигантским колпаком накрыла Иританию. Ириния подняла глаза, и ее сердце забилось от восторга: высоко в небе сияла полная луна; ее мягкий и нежный свет лился ровным бесконечным потоком вниз на уснувшую землю; мириады маленьких звездочек весело искрились, окружая луну со всех сторон. Ириния подумала, что Луна — это королева великой небесной страны, а бесчисленные звезды — ее верные и счастливые подданные. Красота и гармония царили там, наверху. «Уж наверно, в таком блистающем царстве не может быть места для гнусных повелителей воронов и подлых завоевателей!» — подумала Ириния. С сожалением оторвала она взгляд от ночного неба и посмотрела вниз. Там она увидела все свое маленькое королевство. Ей открылась безрадостная картина.

В ее дворце царь со слугами устроил безумную оргию; по темным улицам открыто шли творить черные дела разбойники. Ириния заглянула в отвратительные притоны, где потерявшие человеческий облик люди предавались самым гнусным распутствам. Она увидела дома жителей: в одних семьи со смаком злословили о своих друзьях и ближних; в других мужья и жены питали друг к другу смертельную ненависть, изливающуюся мучительным ядом на несчастных детей. Еще она увидела беспомощных стариков, брошенных своими отпрысками на произвол судьбы; мать, торопливо подкидывающую ребенка к чужим дверям... Много страшного открылось Иринии в эту темную ночь с крыши высокой башни. Но были и другие картины, зародившие луч светлой надежды в ее душе.

Она увидела страстных и нежных влюбленных, с мужеством преодолевающих непреодолимые препятствия, чтобы быть вместе. Она услышала, как бьются бесстрашные сердца героев, восставших против царящего зла; горячие молитвы праведников и колыбельные песни матерей, оберегающих сон младенцев. Она увидела любящих мужей и жен, готовых пойти друг для друга на неслыханные жертвы. Особенно привлек ее внимание маленький домик, стоящий на самом краю королевства. В нем жил Поэт со своей юной женой. В углу за скромной ситцевой занавеской с искусно вышитыми на ней цветами и листьями бузины висела люлька, где крепким сном спал розовощекий крепыш. Его молодая мать не спала: она доканчивала вышивать очередной узор на шелковом платке, который утром намеревалась продать, чтобы заработать на кусок хлеба. Ее муж сидел за столом и что-то быстро писал под тусклым светом свечного огарка. Закончив, он подошел к жене и, ласково поцеловав ее в лоб, произнес:

— Послушай, Ра, какую странную песню я услышал сейчас во сне. Ее пела мне с высокой башни удивительная птица с женской головой дивной красоты.

Ра отложила в сторону недоконченную работу и, глядя большими, синими, как лесное озеро, глазами на возлюбленного мужа, приготовилась внимать его новому творению. И вот она, эта песня, записанная молодым Поэтом, живущим в маленьком домике на самом краю королевства, в ту самую лунную ночь, когда заколдованная королева-птица сидела на крыше высокой башни.

Что стало с моей страною,

Которой уж больше нет?

Здесь прежде светило солнце,

Стихи сочинял поэт.

Где прежде был край счастливый,

На брата поднялся брат.

Безжизненной стал пустыней

Цветущий когда-то сад.

Здесь правда и ложь смешались

В каком-то больном бреду.

Все шли воевать за веру,

А стали вдруг жить в аду.

Земля здесь то солнцепеком,

То градом обожжена,

И щедро невинной кровью

Орошена она.

Здесь бродят не люди — тени

Без жизни в пустых сердцах.

Ты здесь не услышишь песен.

Увидишь в глазах лишь страх.

Здесь все, что свято, — порочно.

Порочное ж все — закон.

Здесь жены мужей бросают,

Мужья оставляют жен.

Любовь здесь дают за деньги,

Лишь сила несет успех.

Нет слова здесь без обмана.

И злобою дышит смех.

Мой бедный народ, ты проклят!

Кто продал свою страну,

Кто предал могучих предков —

В позорном сгниет плену.

Но верю я, что наступит

Русой Весны заря.

Коль мертвый народ восстанет,

То жизнь отдана не зря.

Пусть кровь моя вниз прольется,

Как на цветы роса,

Как Ангела гнев разящий,

Горькая как слеза.

Вперед же, друзья, бесстрашно

Воздайте врагам в бою

За милую Родину нашу,

За Королеву свою…

Поэт перестал читать и посмотрел на жену. Она некоторое время молчала, будто к чему-то прислушиваясь; смуглое лицо ее покрыл легкий румянец, а синие цвета неба глаза смотрели невидяще...

— Почему ты молчишь, Ра? — спросил Поэт.

— Разве ты ничего не слышишь?

— Что я должен слышать?! — удивился он, с беспокойством глядя на жену.

— Она поет...

— Кто?

— Королева!!!

Да, синеглазая Ра не ошиблась: скоро уже и Поэт ясно мог слышать Ее голос. И не только он! Все жители королевства как один проснулись словно от сильного толчка и тоже услышали — кто со смутной тревогой в сердце, кто с нескрываемой радостью, а кто с лютой ненавистью в душе — дивной красоты голос, который невозможно было ни с чем перепутать, потому что так могла петь только одна женщина на свете — их добрая Ириния по прозвищу Королева Волос...

В едином порыве все жители Иритании выбежали из домов на улицы, протирая сонные еще глаза. Была глубокая ночь. Полная луна застыла высоко в небе среди ярких звезд. Казалось, что оттуда, с бездонных небесных глубин, вместе с лунным потоком, слившись в едином сплаве звука и света, льется волшебной красоты и силы голос. Словно черная пелена спала вдруг с глаз у людей; с ужасом и стыдом осознали они вдруг глубину своего падения. Но незримый голос не давал им отчаяться; нежно, но настойчиво призывал он забыть прошлое и всеми силами устремиться вперед к общей великой цели. Жители королевства, разглядевшие, наконец, что они не в одиночестве покинули свои дома, громко и радостно стали приветствовать друг друга. Вдруг чей-то мужественный голос произнес: «Братья! Не пора ли нам очнуться от нашей безумной спячки?! Сколько еще трястись нам от страха перед тиранами, бояться и ненавидеть друг друга?! Возьмемся же теперь вместе за оружие и выгоним подлую нечисть из нашей милой Родины!»

С восторгом и воодушевлением воспринял народ эти смелые слова, и, вооружившись кольями, дубинами — всем, что подвернулось на скорую руку, люди бросились на врагов.

Что мог сделать царь со своими пьяными слугами и воинами, которые могли только доблестно маршировать да разбойничать! Очень скоро народ выгнал царя и его вассалов из королевского дворца и погнался за ними по направлению к башне, где те надеялись укрыться как в неприступной крепости от ярости преследователей. Но возле самой башни всем открылась удивительное зрелище: в небе прямо над ней кружилась бесчисленная стая огромных воронов; с дикой яростью атаковали они кого-то невидимого из-за их черных полчищ; земля у самого подножья здания насквозь промокла от потоков крови, льющихся по каменным стенам. Увы! Это была кровь истерзанной Иринии. Отвратительные хищники впивались в ее беззащитное тело острыми как кинжалы кривыми когтями и смердящими клювами рвали остервенело на куски ее мягкую плоть. Но только не впрок пошла им благородная королевская кровушка: как раскаленный свинец жгла она их грязные нутра и, прожигая насквозь, дождем падала вниз на землю. Следом падали бездыханными и сами вороны. Скоро в небе не осталось ни одной мерзкой птицы; их бесчисленные трупы, падая на землю вокруг башни, завалили ее почти наполовину!

Но и бедная Ириния уже испускала последние вздохи. Вот в последний раз взглянула она вниз и с радостью увидела свой восставший народ. Уже умирая, разглядела она знакомого Поэта; с огромной дубиной в руках бился он в первых рядах сражающихся. Ириния увидела и юную Ра; с распущенными волосами та стояла неподалеку от места яростной схватки и простирала вверх тонкие руки в бессильном желании помочь нечеловеческим страданиям королевы.

Из последних сил послала умирающая Ириния для синеглазой Ра прощальную улыбку, и закрыла глаза навсегда. В этот же самый момент тяжелая дубина Поэта вдребезги размозжила череп подлого царька Уродия Первого и Последнего. Все было кончено. Долгая зимняя ночь прошла. Наступил рассвет. И пришла Весна…

Конец.

[ПW1] Разве из-за того, что проговорился?

Песочное ситце

Есть на земле одно диковинное место, людьми мало хоженое, потому как жаркое и бесплодное. Живность там никакая не плодится, трава не колосится. Да и с чего, когда не земля – песок голимый. Пустыня, одним словом. Случается, однако ж, что и здесь проходят путники, бог весть по какой надобности в этих бесплодных краях очутившиеся. И спешат они убраться отсюда, по сторонам особо не оглядываясь. Жара как в аду. Воздух вязкий, густой – дышишь, точно расплавленный свинец глотаешь. Тишина глухая, тяжелая – аж уши давит. Одни лишь барханы поскрипывают. В общем, гиблые тут места.

На душе там тоже несладко, потому как дурная слава идет о тутошних барханах, а почему так – про то знать толком никто не знает, все догадки только да домыслы. Одно точно известно: кто живым ноги отсюда и унесет – вся жизнь у того перекочережится. К примеру, был человек себе на уме, ходил гоголем, жил – не тужил да над другими себе в бороду посмеивался. А нынче-ко, глядишь, перышки-то все повылезли, весь скукрыжился, ходит скособенившись, зеньки по сторонам бегают или в землю опущены. Смотреть противно! Станет кто допытываться, что за судьба его согнула, да так толком ничего и не выведает, кроме того, что был человек один, а как по местам этим гиблым прошел, точно переродился, наизнанку весь выворотился.

Однако ж, хоть и не часто, но и по-другому бывает. Скажем, жил человек тихо и скромно, в свою ли радость, горе ли какое мыкал. С виду – серая пташка, а что внутри – один Бог ведает, потому как мало кто туда и заглянуть стремится. А вдруг, глядишь, преобразился весь: глаза светятся, говорит редко, да метко, по самой сути. Станут люди к нему прислушиваться да приглядываться. А у того что ни слово, то золотое; живет по уму, не то что бы богато, да с выдумкой, цель свою имеет. Начнут – те кто понимает, конечно, – к нему тянуться, да учиться кой-чему себе на пользу, дуракам на удивление. Опять же станут искать да пытать, каким таким чудом человек из себя вырядился, на себя не похож стал. Да толком ничего и не выяснят окромя того, что пришлось ему однажды не от большой радости по тем местам побродить да по раскаленному песочку зыбучему меж барханов скрипучих путь нелегкий проложить. И никому-то не ведомо, что все дело-то в тех барханах чудесных. Но это так, присказка-скорца ради красного словца, а сам рассказ теперь будет.

Жил в Оше-городе, что как раз на самом великом Шелковом Пути лежит, человек один. Усманом звали. Жил в достатке, торговал чем умел: шелками да ситцами, коврами персидскими, золотишком да табаком – ничем не брезговал. И все у него этак бойко шло, не хуже, чем у других. Да то и не диво – Путь Шелковый вон рядом, руку только протяни. Что ни день, новый караван из стран заморских по нему проходит. Коли какой товар у нашего Усмана один и за полцены не возьмет – беда не велика, потому как на следующий день он его же другому купцу втридорога сбудет.

Надумал этот Усман как-то женой молодой обзавестись. А надобно сказать, находился он уже в возрасте зрелом и женки четыре имел, да и ребятни полон дом. Однако ж хоть и был он роду-племени басурманского, не нашего с вами христианского, все ж и у них на этот счет строгости кой-какие имелись: больше четырех жен не держать. Но народ азиатский, известное дело, хитрый, везде лазейку найдет. Так и тут, вишь, что черти выдумали: водить своих баб на Сулейман-Гору, будто бы там их на измену проверять; и кто проверки не выдюжит, тех с горы-то сразу вниз и сбрасывать, да камнями сверху присыпать, чтобы вроде как телом грешным землю не поганить. Сам был – видел. Много горок-то каменных нехристи поганые внизу понасыпали. А с той поры, поди, уже и новых прибавилось…

Так вот, однажды утром этот Усман и говорит одной из жен: собирайся, мол, Фатима, со мной по делу за город пойдешь. Той долго ли собраться: паранджу на голову накинула и пошла за мужем, ничего не спрашивая, потому как у жен мусульманских нет такого правила, чтоб мужьям не перечить даже, а слово лишнее молвить. Повел Усман жену не куда-нибудь, а прямиком к Сулейман-Горе.

Надобно тут сказать: название горе от того пришлось, что будто бы проходил здесь со своим войском библейский царь Соломон, Сулейман по-ихнему, и в этих местах остановку сделал. И во время той остановки поднимался он на гору и так истово молился, что на камнях следы ото лба и колен его остались. С тех пора гора эта почитается у всех этих нехристей особенной. Есть там наверху, к примеру, дырка в скале, и будто бы, если руку туда заложить, от боли в суставах да в позвоночнике исцеление найдешь. Но самое известное место – каменная дорожка наклонная в две ладони шириной да шесть локтей длиной. На той дорожке жен и проверяли на измену: коли она на одной ноге побосу по ней без задержки малейшей проскальзывала – верная, значит, жена. Коли задержка выходила – значит, считалось, что жена согрешила с кем. И ее тут же вниз с высоты без лишних разговоров да расследований сбрасывали. Немало веков обычай этот сохранялся. Скала вокруг серая да шершавая, а дорожка гладкая, аж на солнце поблескивает. Не одна тыща женских ножек горемычных, видать, по ней проехалась…

Так вот, ведет, значит, Усман Фатиму к этой самой Сулейман-Горе, а сам в голове думу имеет: «Коли на свое счастье она испытание и выдюжит, все равно с горы сброшу. Время-то еще шибко раннее: даже звездочки на небе кой-какие разглядеть можно. Никого наверху в такую пору окромя нас и быть не должно. Поди потом проверь, как все на самом деле было». Очень ему, видишь, женку молодую иметь приспичило.

Баба же его, что корова, идет покорно, куда ее гонят, и мыслей в голове никаких не держит. Однако ж не без Божьей, видать, воли заминка у них вышла. Толь отошли от дома, мальчонка им навстречу бежит и, как их приметил, кричит: «Беги, Фатима, скорей к своему родительскому дому. Мать твоя, кажись, помирать собралась и велела тебя прощаться позвать».

Ну, Усман тут про себя, конечно, выругался крепко. Но делать нечего, пришлось ему отложить исполнение поганой задумки. Отпустил он жену, а сам решает, как дальше быть. Назад с порога возвращаться – примета дурная; торговать идти – так день нынче не базарный. И решил Усман, чтоб, значит, женитьбу на долгий срок не откладывать, к чабану одному идти, который в горах пастбище свое имел, где коз пас. Дочка у него была лет пятнадцати очень уж ладная – грудью полна, лицом красна. По всему видать, в полном соку девка. Давно он ее на примете держал. А как прослышал, что человек один на нее тоже глаз положил, так и решил быстрей от одной из жен избавиться, а ту ей на замену взять. Пойду, думает Усман, с отцом ее про калым сперва договорюсь, а с Фатимой до завтра обожду.

Идти, слышь, было не близко. Ежели по дороге да по тропкам в обход, то день-два, не меньше, уйдет. Но Усман наш, зря что ли здесь вырос, прямой путь знал. За полдня можно было добраться. Откуда только сила взялась. Стал он по горам да через горные реки, где бы и молодому-то несладко пришлось, путь держать. Одну гору перелез, вторую одолел; дальше пески одни пошли. Пустыня! Ноги в жарком песке вязнут, солнце слепит, пот соленый глаза застилает. Да идти не только прямо: то один бархан обойти надо, то другой. Но, видать-то, на старости лет сильно кровь в нем взыграла: упорно идет он по песку и про себя не жалуется, а все мысли его о новой молодой жене. Обогнул он так очередной бархан и вдруг слышит звуки непонятные, точно песню кто поет.

«Кто бы это мог быть в таком пустынном месте? Не ровен час, какие лихие люди…» – боится Усман. Прислушался – голос вроде женский будет. Стал он тогда дальше идти, но уже с приглядкой, сильно стараясь не показываться, чтоб, значит, его первым не заметили. Доходит он так до одного места и видит впереди картину. Прямо перед ним на высоком бархане сидит молодая девка. Волос у нее золотой в сажень длиной; лицо – красоты неписанной, а платье белое, покроя в здешних краях невиданного: плечи открытые, грудь просвечивает; ноги до колен толь прикрыты. Сидит так эта девица, по сторонам никуда не смотрит, ступни в песок зарыла, в ладони песок горстями загребает, поднимет и вниз сыплет мелкой струйкой; на струйку глядит внимательно и поет сама себе негромко. Да только слышно ему каждое слово:

Сыпь песочек золотистый,

Жизни время отмеряй,

Человека путь тернистый

Лентой тонкой помечай.

Горсток к горстинке –

Судьба к судьбинке.

Бегут ровной струйкой вниз.

Никто не знает,

Что завтра станет,

Что сложит судьбы каприз.

Мчатся годы чередою.

Будь ты князь или торгаш –

Срок, отпущенный судьбою,

Не отменишь, не продашь.

Горсток к горстинке –

Судьба к судьбинке.

Бегут ровной струйкой вниз.

Никто не знает,

Что завтра станет,

Что сложит судьбы каприз.

Кто-то жизнь влачит в тревоге,

Кто-то важный носит сан,

Но у смерти на пороге

Все исчезнет, как туман.

Горсток к горстинке –

Судьба к судьбинке.

Бегут ровной струйкой вниз.

Никто не знает,

Что завтра станет,

Что сложит судьбы каприз.

Коль на страсти да забавы

Полностью растрачен век –

В мир иной, Надземной Славы,

Что возьмешь ты, человек?

Горсток к горстинке –

Судьба к судьбинке

Бегут ровной струйкой вниз.

Никто не знает,

Что завтра станет,

Что сложит судьбы каприз.

Стоит Усман, слушает, как девушка на бархане поет, а сам про себя думает: «Никак это я на саму Майку Барханицу наткнулся. Слыхивал я от старых людей, будто можно набрести на нее в наших краях. И беда будто бы тому, кого она заметит: коль и жив останется, опосля до конца дней своих промытарится. Всякого человека она насквозь видит. И ежели где слабинку какую найдет, так будто бы за нее ухватит, что свет мил не покажется. И одно лишь спасенье от нее есть: уносить скорей ноги, пока она не подняла голову и не приметила тебя». Страшно Усману, что черта пану, да обида берет: неужто зря такой путь вымахал – до самого места, считай, дошел. «Дай-ка, – думает, – погляжу, нельзя ли как стороной Майку обойти». Толь так подумал, а та голову поднимает и прямо на Усмана смотрит:

– Подойди, – говорит, – Усманушка, ко мне поближе. Коль уж пришел, гостем моим будешь.

И толь так сказала, как ноги его к бархану, на котором Майка сидела, против воли сами понесли. И рад бы Усман назад бежать, да ноги больше его не слушаются вовсе, будто чужие стали. Идет он так, а сам руками во все стороны машет, туловищем назад изгибается – обратно повернуть, значит, хочет. Да куда уж там, коли такое дело вышло, что Сама приметила!

Как очутился Усман перед тем барханом, кинулся наземь и давай вопить-причитать:

– Не губи душу грешную! Отпусти на все четыре стороны. Деток моих пожалей ненаглядных. Не оставь вдовами жен моих горемычных.

Майка глядит на него своими глазищами этак строго и говорит:

– Не трать слов понапрасну. Как решу, так и будет. Может, и отпущу тебя на все четыре стороны. Но расскажи мне сперва, куда путь держишь. Да не вздумай лукавить! Коли хоть слово одно кривое молвишь – весь в песок уйдешь.

Видит Усман – делать нечего. Все Майке без утайки рассказывать начал. Как на молодой жениться надумал, как от жены одной своей для того избавиться замыслил.

– Прости меня, дурака старого, – говорит, – не иначе бес меня попутал! Впредь, – говорит, – слова от меня никто дурного не услышит. Аллахом клянусь, всю жизнь тебя добром буду поминать и все сделаю, что велишь мне. Отпусти только, не губи жизнь мою!

– Поверю твоему слову и отпущу с миром, – отвечает ему Майка, – коли сможешь вспомнить три добрых дела за всю свою жизнь, которые ты не корысти ради для других сотворил. А не вспомнишь – сослужишь мне одну службу.

Как обрадовался было Усман! «Сейчас, – думает, – вспомню что-нибудь. Подумаешь, всего-то три добрых дела! За всю жизнь, чай, поболее накопилось». Стал он считать да пальцы гнуть:

– Хадже одному ишака подарил – раз; судье ковер дорогой на свадьбу подарил – два; соседу, у которого дом со всем имуществом сгорел, в долг дал – три.

Перечислил он так добрые дела свои, а Майка на это только смеется:

– Ишак, – говорит, – твой на следующую неделю сдох от старости. Продать ты его не смог, вот и отдал святому человеку, чтоб себе славы добыть и от хлопот лишних избавиться.

Едва сказала это Майка, как у Усмана палец-то один и разогнулся.

– Что до ковра, судье подаренного, – продолжает она, – так ты тем судью мыслил к себе расположить, чтоб дело в суде нечестное выиграть.

Тут у Усмана и второй палец сам собой разогнулся.

– А что до человека, которому ты в долг дал, так он теперь по твоей милости в долговой яме в колодках сидит, пока жена его с одной сумой да детишками малыми по улицам ходит – милостыню собирает, чтоб с голоду не помереть, да мужа милого из-под кабалы твоей вытащить.

Толь так сказала, как у Усмана-то и третий палец разогнулся. Стал он тогда снова вспоминать да высчитывать, кому и когда он доброе дело сделал. И все-то у него выходило, что во всяком деле корысть он свою имел.

Видит Майка – не может тот ей ни одного дела доброго назвать, и говорит:

– Не справился ты, Усманушка, с первой задачей. Придется тебе отслужить мне одну службу. Как только с ней сладишь – отпущу тебя на все четыре стороны, коли жив будешь, да и награжу щедро на дорогу. А хочу я того, чтоб сдвинул ты бархан, где я сижу, в другое место; а какое – это мы сейчас поглядим.

Сказала так Майка и достает ситце, в котором песок просеивают. Катнула она его с полного размаху вниз, покатилось ситце по склону бархана и недалече за спиной Усмановой наземь упало.

– Вот на это место и сдвинешь мой бархан, – говорит. – И ситце тебе как раз сгодится: в нем песок переносить будешь.

Видит Усман – плохо дело. Бросился он опять наземь и плачет:

– Пощади, век мне с этой работой не управиться! Много ли ситцем песка наносишь!

– Поздно, Усманушка, горевать. Коль уж я сказала – значит, так тому и быть. Если посмотреть на всю твою жизнь бестолковую, то дело это для тебя вполне посильное и привычное... Так что не теряй лучше времени и принимайся за работу. Как закончишь – кликнешь меня, тогда и решу, что дальше с тобой делать. – Сказала так Майка, да и исчезла, будто ее тут вовсе никогда и не было.

И стал Усман песочным ситцем Майкин бархан перетаскивать. Понятно, что дело у него шло не ахти как: наберет он песка полное ситце, но токмо до места добежит – ноша-то его ровно вполовину и уменьшится. Дни за днями бегут. Усман им и счет вскоре потерял, а работы еще – конца-края не видать. Бывает, все, что за день натаскает, бурей песчаной вчистую сметет. А бывает, и вовсе ему не до работы. Известно ведь, миражи в пустыне дело обычное. Видать, Майка Барханица и тут для Усмана не в шутку приложилась: чуть не каждый день тому зрелища одно почище другого устраивает. К примеру, работает Усман, и вдруг видится ему, будто караван из дальних стран совсем рядом путь держит. И до того ясно это ему представляется, каждую подробность видит; даже голоса погонщиков, что меж собой перекликаются, чудятся. Бросится он бежать им вслед да кричать во весь голос. Да все без толку, только силы свои зря потратит, а догнать не может. Города порой видел со зданиями всякими чудными величиной с гору, празднества в них красочные и многолюдные. А иногда перед его взором разворачивались кровавые сражения, где людей сотнями и тысячами калечило да убивало. И тогда Усман даже и радовался, что все это обман один и жизни его ничего не угрожает. Понятно, и блуда всякого насмотрелся, на какой люди только способны бывают. Такие мерзкие оргии представали порой взору его, о которых верующему человеку и говорить-то сраму потом не оберешься.

Усман меж тем и годам скоро счет потерял. Каждое утро находил он возле себя кувшин с козьим молоком да лепешку хлебную – вся его еда на день. Ровно, чтоб с голоду не умереть и сил кое-каких набрать. Ну, отощал он, понятно, оброс весь, а одежда до того поистрепалась, что на одном честном слове только и держалась. На человека еле похож стал. Однако ж в конце концов справил он для Майки Барханицы службу: сдвинул ее бархан на новое место, как она просила. «Ну, – думает, – надо как-то Майку звать, не забыла ли она слова своего – отпустить меня, как я с работой справлюсь». Толь о том подумал, как она сама перед ним и появилась: сидит на бархане, Усманом передвинутым, да на него глазищами синими смотрит, насквозь сверлит.

– Что ж, – говорит, – справил ты, Усманушка, мою службу. Я свое слово держу. Можешь идти теперь на все четыре стороны, куда тебе вздумается. Только сделай милость, не откажись принять подарок за труды, потому как нет у меня такого правила, чтоб гостей с пустыми руками отпускать. В песках моих много всяких чудес да сокровищ, людьми за многие века собранных, схоронено. Хочу показать тебе все богатства свои – может, что тебе и приглянется. Уноси, сколько сможешь.

Сбежала Майка вниз с бархана, провела рукой в одну сторону – пески перед ней в той стороне и раскрылись. И предстали перед взором Усмана сокровища невиданные: серебра да чистого злата слитки, груды каменьев самоцветных красоты и редкости неслыханной да украшений разных царских без счету.

– Здесь у меня все сокровища, что мне от царей ассирийских да персидских достались. Коли любо покажется, можешь брать столько, сколько унести в силах будешь. Только это еще не все, – сказала Майка и махнула рукой в другую сторону. И явились перед взором Усмана бесчисленные свитки да книги древности незапамятной.

– Это, – молвила Майка, – ты видишь единственные на земле письмена величайших мудрецов индийских да египетских. Все чудеса и тайны, про какие люди только слышали или еще услышат, в них содержатся. Посмотри хорошенько, может, что и приглянется.

Но Усман книгами-то мало заинтересовался. Все к богатствам увиденным мысли его стремились.

Майка Барханица тем временем дальше его зовет:

– Много в песках моих кладов бесценных зарыто, от которых, ежели с чистым сердцем к ним подойти, можно пользу великую для всех людей взять.

Махнула она рукой прямо перед собой – опять разошлись пески, и возникло здание невиданное, будто из целой горы выдолбленное: с виду скала-скалой, а как присмотреться, то в ней всякие оконца да переходы различить можно.

– Это, – говорит Майка, – Храм древности незапамятной; считай, от самого сотворения мира начало свое берет. Жили в нем мудрецы великие одного народа такой древности, что память о нем уже миллионы лет как стерлась. Остались тут от них письмена каменные да железные, над которыми даже время не властно. В них вся правда о человеке и мире сокрыта.

Но Усман на эти речи внимания никакого не обращает, на Храм древний и вовсе смотреть ему не любопытно. Все назад оглядывается, на то место, где сокровища бесценные лежат, на солнышке поблескивают – глаз манят.

Видит Майка Барханица, что Усмана ничего, кроме богатств царских, не влечет больше. Махнула рукой – все пески перед ней и закрылись, остались только сокровища ассирийские да персидские наверху лежать.

– Получай, – говорит, – свою награду. Можешь от богатств этих брать столь, сколь унести с собой сможешь. Но запомни хорошо, Усманушка. Как домой уходить будешь, смотри, назад-то не оборачивайся. Оглянешься – весь в песок уйдешь.

Сказала это Майка и исчезла, будто ее и вовсе не было.

Бросился Усман камни драгоценные да украшения царские руками загребать и по карманам рассовывать. Того не подумал, что одежонка-то у него давно вся от времени прохудилась, на одном честном слове и держалась. Что по карманам рассовал, на землю тотчас и посыпалось. Ну, Усман тут и сообразил: мешок один с древними монетами опорожнил и стал его золотыми слитками да драгоценностями набивать. Так набил – от земли оторвать сил нет. Еле-еле лишь волочить можно.

Схватил наш Усман тот мешок за вершок и поволок в сторону, откуда пришел. Только и слышит, как пески с сокровищами за ним захлопываются. Вдруг сзади него девичий голос раздался, такой сладкий, аж в груди щекочет:

– Постой, Усманушка! А как же я? Возьми и меня с собой.

Усман идет не оглядывается, ноги от этого места скорей подальше унести хочет.

– Погоди же, Усмнанушка, – продолжает девица невидимая, – оглянись, сокол мой ненаглядный, посмотри, какая я молодая да пригожая. Возьмешь – век не пожалеешь, такой женой тебе буду – всем людям на зависть!

Усман на слова ее уж совсем было собрался оглянуться, да вовремя вспомнил, что Майка ему того не велела.

– Врешь, – говорит, – меня не проведешь. Пусть ишак старый твоим мужем будет. Я уж на свои богатства теперь любую жену себе найти смогу, какая только мне по нраву придется.

А голос сзади все не унимается:

– Не будет у тебя, Усман, счастья да богатства, коли меня с собой не возьмешь. В мешочке твоем я сзади прореху большую проделала; пока до дому дойдешь – все богатства в пути подрастеряешь.

Усман ей в ответ опять свое:

– Врешь, меня не проведешь!

Однако ж чувствует, мешок вроде как легче тащить стало, будто из него и в самом деле сзади сыплется помаленьку. Ну, Усман такое, конечно, уж не смог вытерпеть, забыл про Майкин наказ, назад обернулся. Тут ему и конец пришел.

Родня-то Усманова на третий день, как тот домой не вернулся, за поиски принялась. День-два ищут, все без толку. На третий день видят: пропал человек и следов от себя не оставил. Уж было и поиски прекратить хотели. Между тем старичок им один подвернулся, такой древний, что того и гляди рассыплется.

– Ищите, – говорит, – своего Усмана за горами в песках на той стороне.

Сказал и рукой показывает, где искать надо. Смотрят родственники – места там дикие да безлюдные. Засомневались, понятно, зачем бы это такого уважаемого человека понесло лезть в горы да по пескам бродить. Хотели старичка подробней поспрашивать, оглянулись, а того и след простыл. Ну, родственники хоть и покряхтели да повздыхали, а все же пошли в ту сторону, куда старик им показал; нашли-таки Усмана в песках лежащего без дыхания. Посмотрели: с виду вроде бы весь цел, глаза только наружу вытаращены, точно страху какого перед смертью насмотрелся. И то им еще чудно показалось, что он пальцами намертво в мешок с песком вцепился, будто даже после смерти расставаться с ним не хотел. Недалеко еще непонятно кем брошенное ситце валялось, в котором песок просеивают. Никаких следов рядом не было, кроме глубокой борозды от мешка, что от бархана, поблизости стоявшего, до самого мертвого Усмана тянулась…

Притащили родственники тело Усмана в город. Народ вокруг собрался, дивился, что бы это на него нашло – за обычным песком в такую даль топать. Старичок-то тот, который совет давал, где поиск вести, опять тут между делом объявился. Как про мешок да ситце песочное услыхал, так и говорит, что, дескать, не иначе, как Майка Барханица в их краях опять появилась и знак о себе подает.

Ну, народ на эти речи внимания никакого не обратил: мало ли, что старый человек болтает. Только мальчонка один шибко залюбопытствовал, стал к старику со всех сторон подступать: мол, расскажи да расскажи, дед, кто такая Майка Барханица, что в этих краях снова появилась.

Старик видит, что парень не отстанет, пока всю правду не узнает, и спрашивает:

– Тебя, малый, как величать-то?

– Шарапкой, – отвечает тот, – меня кличут.

– Что ж, Шарапка, пойдем вон под тем деревом в тенечке у арыка сядем, там я тебе и расскажу про Майку Барханицу все, что сам от своих дедов знаю.

Сели они под деревом у самого арыка, мальчонка колени поджал, руками голову подпер и слушает внимательно.

– В давние времена, – начал издалека старик, – люди, не то что нынешние, много ближе к природе стояли. Оттого-то и мудрости у них много больше имелось, потому как не на господ да соседей смотрели, а на то, как мир божий устроен; что сейчас за сказку почитают, раньше у всех на виду было. Теперешние умники не понимают: предки-то не глупей их, поди, были, когда легенды о чудесах всяких слагали. О леших, русалках, кикиморах да саламандрах огненных, чай, не по бражному делу выдумали. Но не об этом речь, а о том, что предки наши мудрые-то приметили: назначил Аллах, да будет благословенно имя Его, над каждой природной силой Хранителя. У воды ли, огня ли, земли ли, у воздуха ли – словом, у каждой стихии свой хранитель имеется; и не будь их – великий разлад бы в мире пошел. У всех народов, если хорошо посмотреть, память о том хранится, хоть и имена в каждом языке Силам тем особые даны. За воду, скажем, у одних народов водяные отвечают, у других – русалки, у третьих – сильфы, у четвертых – нереиды. Слова хоть и разные, а суть едина. Так и у людей у всякого дела начальник свой имеется. На том Божий мир и держится. Предки наши и то приметили, что у каждой вещи да твари собственная судьба есть, которая самим Богом ей назначена. Да только у людей та судьба особая. И в том ее особинка, что дает она каждому человеку не то, что ему любо кажется, а то, что ему на пользу пойдет. А поскольку на земле людишек счесть-не перечесть развелось, и чтоб за каждым самому Богу следить – велика честь будет, определил он себе помощников, чтоб они за людьми присматривали, в нужную сторону направляли, да уму-разуму учили. Наши-то края, понятно, тоже без присмотра не остались. С давних времен слух пошел про Майку Барханицу. Дана, говорят, ей власть над всеми людьми великая. Кто какого рода, племени и знатности – она не различает. Все перед ней едины и каждого судит она своей мерой, какую он заслуживает. Коль заметит: кто-то по кривой дорожке пошел и о предназначении забыл – такую карусель закрутит, что тому свет мил не станет. Поневоле о жизни своей беспутной да о назначении человеческом призадумается. Многие власть ее над собой чуют, да не каждому Майка наяву кажется. Но уж коли кому явится – век не забудет!

– А ты, дедка, ее видал? – спросил Шарапка.

– Пришлось разок, – вздохнул старичок.

– А какая она? И отчего Майкой ее прозвали?

– Имя ей неспроста такое дали. Майя у народов древних значит – обман, мираж, чудь неверная. Оттого ее Майкой прозвали, что миражей да грез она владычица великая. Барханица же оттого, что ее чаще всего в наших песках видят: сидит она на каком-нибудь бархане, песок руками в горсть загребает и тонкой струйкой вниз сыплет. Какую зачерпнет горсть – такую человеку, значит, и жизнь отмерит. Пустит она ее вниз тонкой струйкой – вся-то жизнь человеческая протекает перед ней как на ладони. И ежели где какой уклон заметит – сразу знак человеку свой посылает и на испытание его берет. Выдюжит он то испытание – отпустит его от себя с миром. Не выдюжит – новый урок задаст. И не отпустит она человека, пока тот снова на путь верный не догадается встать. А красоты Майка из себя необыкновенной – словами описать нельзя, а показать, пожалуй, и можно.

Провел тут старик раз рукой над самой водой – забурлила вода в арыке серебряным ключом. Второй раз провел – успокоилась вода и рябью мелкой покрылась. Третий раз провел – застыла вода до самого дна. Велел он тогда мальчонке на воду смотреть. Нагнулся Шарапка вниз и уставился, как дед велел, прямо на воду. Сначала-то, окромя дна арыка, ничего разглядеть не мог, а потом вдруг все пред ним закружилось – и он точно в черную бездонную пропасть полетел. Когда ж в глазах постепенно светлеть стало, видит – пески кругом да барханы. А на одном из барханов будто сидит кто. Присмотрелся Шарапка и понял, что это и есть сама Майка Барханица. Платье на ней белое с плечами открытыми и до колен едва будет; ноги по щиколотку в песок зарыты; руками обеими песок горстями загребает и вниз тонкой струйкой пускает; сама на эту струйку смотрит и точно поет что, звука только совсем не слышно. Смотрит так Шарапка на Майку – глаз оторвать не может. Вдруг та голову поднимает и на мальчонку своими глазищами прямо ему в глаза глядит. Видит Шарапка, что лицо у нее и впрямь красоты неописуемой, какой у людей ему до сих пор встречать не пришлось. Глаза большущие и такие светлые, будто лучатся, только печальные очень. Тут Шарапка со страху, что глазами с Самой встретился, как закричит:

– Дедко, Майка Барханица прямо на меня смотрит!

Тут все сразу и пропало. Сидит Шарапка один у арыка, а старика-то уже и след простыл. Больше он так его никогда и не видел. Только с той поры, как он с Майкой-то глазами встретился, вся жизнь его точно перевернулась; ни о чем другом, кроме Майки, думать не мог. Как глаза закроет – сразу она ему мерещится. Сидит она, одинокая, посреди желтых песков на высоком бархане; прекрасные волосы распущены и на плечи обнаженные легкой волной струятся; смотрит Майка прямо на Шарапку своими синими глазищами и губами беззвучно шевелит. Точно к себе зовет.

Шарапка-то, как повзрослей стал, поднялся однажды рано утром, когда еще звезды с неба не сошли, и отправился в пески, Майку Барханицу искать. Долго искал, немало трудов и лишений на пути перенес, пока ее наконец не встретил. Но об том уже другой сказ будет. А покамест прощевайте да дел добрых делать не забывайте. И будет вам тогда, коли Бог даст, во всем удача.

Роса и Ансар

Добрые сердца – это сады, добрые мысли – это корни, добрые слова – это цветы, добрые дела – это фрукты. Позаботьтесь о своем саде и берегите его от сорняков, заполните его светом добрых слов и добрых дел.

Г. У. Лонгфелло

Глава первая

Здесь читатель узнает о чудесном спасении Росы, внучки волшебника Мартина, от неминуемой гибели, а также о том, как Роса избавила молодого Ансара, сына Варламуса Лысого, от гнева дракона, в которого превратился черный кот по имени Лонгофелло.

– Убери свои дукаты и проваливай из моей лавки, – сердито ворчал старик в красных шароварах и длинной зеленой рубахе, подпоясанной пеньковой веревкой, обращаясь к молодому человеку в черном плаще и широкополой шляпе с орлиным пером, зашедшему в лавку садовника купить букет роз.

Старый Мартин, так звали садовника, брезгливо, словно боясь испачкаться, отодвинул подальше от себя золотые монеты, которые небрежно бросил на прилавок посетитель, и продолжил его отчитывать:

– Я продаю свои цветы только настоящим влюбленным, а не богатым повесам вроде тебя; и в плату я беру только самые что ни на есть первосортные стихи, написанные в порыве глубоких и нежных чувств порядочными юношами.

– Послушай ты, глупый старик, – злобно прошипел молодой человек, снова придвигая к нему деньги, – протри свои мутные глаза! Разве ты не узнал меня? Я – Ансар, сын великого князя этой страны Варламуса Лысого. А ну живо отбери мне самые лучшие цветы, пока я не насадил тебя на шпагу, как лягушку, или не отправил в темницу на всю твою недолгую оставшуюся жизнь.

– Лонгофелло! – крикнул старик, обращаясь к большому черному коту, мирно дремавшему в темном углу возле корзин с цветами. – Дружище, поучи дерзкого юношу правилам хорошего тона, как ты это умеешь…

Садовник вышел, а черный как ночь Лонгофелло, совершив большой прыжок через все помещение, в одно мгновение очутился на прилавке. Недобрым взглядом он посмотрел на обидчика своего хозяина и вдруг прямо на глазах начал быстро расти, превращаясь в страшного дракона. Не прошло и минуты, как дракон стал ростом до самого потолка; он грозно оскалился, обнажив здоровенные клыки, и издал громоподобный рев, отдаленно смахивающий на мяуканье. Это было ужасное зрелище! Сын Варламуса Лысого, однако, и не думал бежать. Выхватив из-под плаща шпагу и прикрывая шляпой лицо от невыносимого жара, идущего из пасти чудовища, он бросился с безумной храбростью в атаку. Но тут дракон еще шире раскрыл пасть, и оттуда вырвались языки пламени прямо в лицо нападавшему. Юноша закричал от нестерпимой боли и без чувств рухнул на пол. В своем забытьи он видел себя маленьким мальчиком, которого отчитывала злобного вида старушенция:

– Противный мальчишка! Я покажу сейчас тебе, как пугать моего любимого дракошу!

При этом она так нещадно трепала его за уши, что они натурально горели и даже уже, кажется, начинали дымиться.

Очнулся он оттого, что услышал звонкий девичий голос. Молодой человек открыл глаза и увидел стоявшую над ним совсем юную стройную синеглазую девушку лет семнадцати, в простом голубом платье, с длинными распущенными золотистыми волосами. На руках она держала огромного черного кота и с очень серьезным видом делала ему выговор.

– Лонгофелло! Если ты не оставишь свои отвратительные проделки, я на целый день запру тебя в темном чулане. Зачем ты набросился на такого приятного и смелого молодого человека?

Но тут, заметив, что юноша уже очнулся, она замолчала.

Тот тем временем поднялся на ноги, подобрал и водрузил на место шпагу и молча уставился на девушку, прикусив губу от досады. Он совершенно не представлял себе, как с честью выйти из столь дурацкого положения. Нельзя же было просто молча уйти, не выразив признательности за оказанную помощь. Но благодарить хрупкую, совсем юную девушку за то, что она спасла его, сильного и храброго мужчину, от чудовищного дракона или, что еще постыдней, от мерзкого черного кота… О нет, это было выше его сил! Ему в тот момент казалось, что лучше по-настоящему умереть.

Ансар отличался необузданным нравом и привык не церемониться с простолюдинами. Его отец только поощрял подобное поведение, как совершенно естественное и подобающее для титулованных особ, в которых течет благородная королевская кровь. Окажись на месте Росы кто угодно другой, он неминуемо заплатил бы жизнью просто за то, что стал свидетелем такого позора. Но под лучистым доброжелательным взглядом юной незнакомки молодой человек совсем растерялся. Впервые в своей буйной и непутевой жизни он вдруг засмущался перед девушкой и почувствовал, что краснеет.

Увидев его смущение, девушка первой нарушила неловкое молчание:

– Пожалуйста, не обижайтесь сильно на нашего милого Лонгофелло. Он на самом деле очень добрый и справедливый. Иногда он, правда, превращается в дракона, но только для того, чтобы хорошенько проучить каких-нибудь гнусных негодяев или нахалов. Но я совершенно не понимаю, почему он набросился на вас! – Тут она посмотрела на красивого юношу ласковым взглядом, отчего тот весьма приободрился.

– Может быть, Лонгофелло просто решил немного поиграть с вами? – предположила она.

– О да! – рассмеялся молодой человек. – Он захотел поиграть со мной в кошки-мышки.

Тут он решил, что пора наконец представиться и заодно узнать имя этой чудесной девушки. Но едва открыл рот и сделал шаг ей навстречу, как Лонгофелло издал отвратительный вой и снова стремительно начал превращаться в дракона.

– Ах, уходите же скорей! – закричала Роса, почувствовав, что кот не на шутку рассвирепел и она с ним не справится.

Юноша не стал больше испытывать судьбу и быстро ретировался.

– Роса! – неожиданно раздался строгий голос вошедшего на шум садовника. – Что ты делаешь в лавке во время уроков?

– Ах дедушка! Я услышала крик и прибежала посмотреть в чем дело. Представляешь, этот глупый Лонгофелло…

– Знаю, – проворчал Мартин, – превратился в дракона и немного проучил молодого бездельника, который хотел купить мои чудесные розы за деньги…

– Какой странный! – удивилась Роса. – Но, может быть, он просто забыл свои стихи дома?

– Сомневаюсь, – глухо пробурчал старик. Он забрал у Росы из рук кота и сказал строгим голосом:

– Если ты и впредь будешь прогуливать уроки, я лишу тебя порции утреннего мороженого.

– Но я вовсе не прогуливаю уроки! – обиженно закричала девушка. – Просто Ганс (так звали старого мудрого гуся, которого садовник Мартин попросил быть ее наставником) отпустил меня сегодня немного пораньше.

– Что вы с ним сейчас проходите?

– Язык птиц. Сегодня мы разобрали арию соловья из утренней партии, а потом пошли в курятник. Но только с языком кур у меня что-то пока не получается…

– Как! – возмущенно воскликнул старик. – Ты не можешь справиться даже с языком этих глупых кур?

– Я очень старалась, – начала оправдываться Роса. – Там как раз завязалась оживленная беседа между тридцатью наседками и одной молоденькой курочкой, у которой только что прошло романтическое свидание с соседским петухом Ханом. Она делилась своими впечатлениями. Но я не понимала ни единого слова из их кудахтанья. Когда же попросила мудрого Ганса помочь мне, он только весело загоготал: «Га-га-га!». А потом сказал, что на сегодня мы прошли достаточно и до завтра я свободна.

– Хорошо, – сказал Мартин, с трудом сдерживая улыбку, – тогда в оставшееся до обеда время иди поучись языку змей у Королевской Кобры.

– Но она же все время молчит!

– Вот и прекрасно. Поучись у нее держать язык за зубами. Не хватало еще на мою седую голову, чтобы ты всегда трещала, как сорока, – сказал садовник и спросил:

– Прекрасная Роза не начала распускаться?

– Даже и не думает, – ответила Роса. – Я хожу смотреть каждое утро, но ее бутон все такой же плотный.

– Уже пора бы ей начать, – недовольно буркнул себе под нос Мартин и, достав с полки склянку с какой-то темно-красной жидкостью, протянул ее внучке.

– Осторожно полей Прекрасную Розу этим раствором. Но только так, чтобы не задеть бутон и листья. А теперь иди и не смей больше приходить в лавку во время уроков, даже если тебя будет звать на помощь целая орава молодых людей.

Выпроводив внучку, садовник достал из шкафа массивный звездный атлас в коричневом кожаном переплете с медными застежками и глубоко погрузился в какие-то расчеты.

Сказать по правде, Роса вовсе не была внучкой старика Мартина. Но она об этом даже не догадывалась. Роса стала круглой сиротой вскоре после рождения и совсем ничего не помнила о своих родителях. Садовник обещал рассказать ей о них, когда в его саду распустится Прекрасная Роза. Но так как та еще и не думает распускаться, мы поведаем то, что знаем сами.

Вся эта история случилась в одном маленьком княжестве. Оно было такое крохотное, что если бы кто-нибудь из жителей вздумал с раннего утра отправиться на прогулку по его периметру, то как раз к обеду он был бы снова у себя дома. Но даже в маленьких государствах обязательно должны быть правители, министры и, конечно же, свои армии. Так уж заведено на этом свете. В самом центре княжества стоял дворец, в котором, как и положено, жил князь со своей любимой супругой. Это были очень добрые люди. Они не обирали своих подданных, не отрубали головы провинившимся придворным и даже в мыслях не стремились отхватить лакомый кусок у соседей. Больше всего на свете они любили свою единственную, лишь недавно появившуюся дочь, которой дали самое чистое на земле имя – Роса. Хотя, как мы уже заметили, княжеская чета была доброй и миролюбивой и не собиралась ни с кем воевать, в княжестве имелась своя маленькая армия, во главе которой стоял военный министр, по имени Варламус. Это был очень злой и коварный человек, о чем никто даже и не догадывался, потому что все его должностные обязанности сводились лишь к устройству княжеской охоты и редких военных парадов. Военный министр страшно тяготился таким своим положением. Он только и думал о том, как бы начать военные действия с соседями, т. к. в душе считал себя великим полководцем и стратегом. Он презирал миролюбивого князя и его добрую жену и сам мечтал занять трон, но только не знал, как это устроить. Никто бы во всем княжестве не захотел поддержать заговора против всеми любимой княжеской четы.

Однажды военный министр отправился в лес, чтобы подыскать оленьи места для княжеской охоты. Погруженный в тягостные мысли о своей бесславной судьбе, он не заметил, как углубился в лесную чащу и потерял из виду свиту. Министр вышел из задумчивости лишь на небольшой лесной поляне, со всех сторон окруженной дремучим лесом. Вдруг сверху он услышал какой-то шум и поднял голову. Высоко в небе Варламус увидел могучего белого орла и огромного черного ворона. Между ними происходила яростная схватка. Было заметно, что постепенно белому орлу удается брать верх: своим мощным клювом он пробил голову противнику, и огромный черный падальщик, стремительно теряя силы, уже не мог нападать, а лишь с трудом отбивался от все новых и новых сыплющихся на него могучих ударов.

– Белый орел! Эка невидаль, – с восхищением воскликнул военный министр. – Да из него выйдет превосходное чучело.

Он соскочил с лошади, тщательно прицелился и выстрелил. Военный министр слыл лучшим стрелком во всем княжестве. И в этот раз он не посрамил свою славу: белая как снег шея огромного орла окрасилась алой кровью. Однако рана оказалась, видимо, не смертельной. Гневно взглянув на охотника, раненая птица взмыла вверх навстречу солнцу и быстро исчезла из виду в его ослепительных лучах. С высоты на землю упало только несколько капель крови. И надо же было так случиться, что одна капля угодила прямо на макушку военному министру. В этот миг ему показалось, будто струя раскаленного свинца прожгла его насквозь до пят. Он вскрикнул и упал без чувств, успев заметить в последний момент, что рядом с ним на поляну камнем рухнул с неба невиданной величины черный ворон. Когда через некоторое время Варламус очнулся и с трудом поднялся на ноги, он увидел прямо перед собой старика в черных одеждах и в черной шапочке на лысом черепе, похожей на ту, что любят носить римские папы. На лбу старика виднелась глубокая свежая рана, залепленная листом подорожника.

– Ты спас мне жизнь, – сказал старик военному министру. – И теперь я хочу щедро отблагодарить тебя за отличный выстрел. Узнай, что тот черный ворон, которого ты видел – это был я, великий колдун Магнус, по прозвищу Мигун, а белый орел – не кто иной, как мой родной брат и величайший враг, добрый волшебник Теолукас, по прозвищу Садовник. Мне известно, что ты давно уже хочешь занять место своего слабодушного князя, и я знаю, как тебе помочь.

При этих словах черного колдуна злое сердце военного министра возликовало и он с удвоенным вниманием принялся слушать.

– Внимательно запоминай все, что я тебе сейчас скажу, – продолжил колдун. – Завтра уговори князя отправиться рано утром на оленью охоту. Остальное – моя забота. Только хорошенько запомни: не отставай ни на миг от князя и не стреляй из ружья, что бы ни случилось, до тех пор пока твоей бесценной жизни не будет угрожать смертельная опасность. Если ты все сделаешь, как я сказал, то в скором времени сможешь занять место этого ничтожного князя и стать величайшем в мире завоевателем.

– Как же я уговорю князя отправиться завтра на охоту, если я не нашел оленьих мест? – спросил военный министр.

– Оглянись назад, – ответил на это колдун, сделав знак рукой.

Варламус оглянулся и увидел на краю поляны чету оленей с маленьким светлым олененком. Он, не раздумывая, вскинул ружье и тремя отличными выстрелами уложил все семейство. Когда же повернулся обратно, чтобы отблагодарить старика, того уже и след простыл. Военный министр достал охотничий рог и громко затрубил на весь лес. Скоро к нему прискакали егеря; они привязали туши убитых оленей к длинным шестам, и с этой добычей все отправились обратно во дворец.

Военный министр рассказал князю, что лес просто кишит оленями, и на следующий день была назначена княжеская охота. Ночь перед охотой оказалась самой беспокойной в жизни Варламуса. Он долго не мог уснуть, возбужденный удивительным происшествием, случившимся на лесной поляне, и открывшейся перед ним захватывающей перспективой: самому стать всесильным князем. Когда же сон наконец сомкнул его глаза, Варламусу приснился кошмар. Будто бы он заблудился в глухом дремучем лесу, вышел на знакомую уже ему маленькую поляну и увидел на ней прекрасного белого оленя. Министр тотчас вскинул ружье и выстрелил, но олень даже не шелохнулся. Варламуса охватил ужас. Он стрелял и стрелял, пока не истратил все свои патроны. Однако белый олень стоял по-прежнему невредимым и смотрел на него человеческими глазами. Военный министр в панике хотел бежать с этого проклятого места, но тут белый олень вдруг превратился в седого как лунь бородатого старика с горящими от гнева глазами. На правом плече у него сидел большой черный кот. Старик что-то пробормотал и погрозил Варламусу пальцем. В тот же миг ужасный кот одним гигантским прыжком перелетел через всю поляну и впился своими страшными когтями прямо в макушку военному министру. От нечеловеческой боли Варламус дико закричал и проснулся.

За окном уже было раннее утро. Чтобы развеять тяжелое впечатление от прошедшей ночи, Варламус энергично взялся за приготовления к предстоящей охоте. И уже совсем скоро небольшой отряд егерей и придворных во главе с князем и военным министром отправился на оленью охоту.

Едва только охотники углубились в лес, как наткнулись у небольшого ручья, служившего водопоем для лесной живности, на небольшое стадо оленей, которые при виде людей бросились врассыпную. Очень быстро весь отряд в погоне за оленями рассеялся по всему лесу. Варламус же ни на секунду не спускал глаз с князя, с азартом погнавшегося за самым крупным оленем, вожаком стада. Князь несколько раз стрелял на скаку, но промахивался. Вдруг олень выскочил на маленькую лесную поляну и, быстро миновав ее, исчез за деревьями. Князь хотел было скакать за ним, но тут его конь угодил копытом в незаметную яму и со сломанной ногой упал на землю. Тут же сзади раздалось ужасное рычание. Князь оглянулся и увидел возле кустов лесной малины яростно оскалившуюся огромную бурую медведицу. Шлепнув по заду лапой своего маленького медвежонка так, что тот полетел в самую гущу кустов, она бросилась на охотника. Князь вскинул было ружье, но оказалось, что у него нет больше патронов. К своей великой радости, он увидел, как на поляну выехал его военный министр.

– Мой верный Варламус, – воскликнул он, – спаси меня! Стреляй скорей в это чудовище.

Но Варламус даже не поднял ружья. Он остановил коня и молча наблюдал, как страшный зверь схватил в свои смертельные объятья беспомощного князя. Ведь военный министр крепко-накрепко запомнил слова, которые за день до того сказал ему черный колдун Магнус: «Не стреляй из ружья, что бы ни случилось, до тех пор пока твоей бесценной жизни не будет угрожать смертельная опасность, если ты хочешь занять место своего малодушного князя и стать величайшем в мире полководцем».

Медведица тем временем быстро покончила с князем и бросилась на Варламуса. Тот вскинул ружье и спокойно уложил ее одним отличным выстрелом в голову.

– Превосходный выстрел! – раздался вдруг знакомый хрипловатый голос за спиной военного министра.

Он быстро оглянулся и увидел позади себя колдуна Магнуса.

– Тебя ждет судьба великого полководца, еслудалилась из княжеского садаи ты и дальше будешь так же хорошо выполнять все то, что я тебе скажу, – продолжил мерзкий колдун. Самое важное ты уже сделал: князь мертв. Осталось уладить небольшие формальности. К сожалению, этот ничтожнейший из правителей забыл указать твое славное имя в завещании, которое хранится в княжеской спальне в небольшой лаковой шкатулке. Теперь вся власть должна перейти к его глупой жене. Не находишь ли ты это неслыханной несправедливостью, величайший из всех военных министров? – спросил колдун, прищурившись глядя на Варламуса, побледневшего от услышанного.

Военный министр упал в ноги черному колдуну и страстно взмолился:

– О мой мудрейший повелитель, помоги мне стать князем вместо ничтожной женщины. Клянусь, я никогда не забуду твоей помощи и выполню все, что ты мне прикажешь.

При этих словах военного министра глаза черного колдуна злорадно сверкнули, а хищный острый нос еще больше навис над синими без единой кровинки губами.

– Хорошо же, Варламус, я помогу тебе стать князем. Но поклянись мне страшной клятвой, что ты станешь верно служить мне до конца дней своих.

– О мой драгоценный повелитель, – радостно вскричал военный министр, стоя перед колдуном на коленях и обнимая его за ноги, – я дам тебе такую страшную клятву.

Тогда Магнус Мигун сжал висящего у него на груди золотого скорпиона с такой силой, что хрустнули пальцы, и отвратительным скрипучим голосом стал читать колдовское заклятье.

Муллум курумбум, лукумурун!

Я – Магнус Мигун, черный колдун.

Святыни рушит мое кайло.

Я сею ужас, сажаю зло.

Гей, Асмодей, дух непокорный,

Я твой служитель на мессе черной!

Буринак, буринак. Чаратанпак!

Я ворон ночи, могучий маг.

Покорны мне бесов и нагов армады.

Кто мне перечит – не жди пощады!

Будь воле темной

Слуга наемный –

Вот мой приказ!

Забудь про жалость,

Любовь и радость –

Всю эту мразь.

Как подлым сбродом

Своим народом

Не дорожи,

Режь горло чести,

Потворствуй лести,

Лишь мне служи.

Тебе я дам моря и сушу.

На трон залазь.

В пороках, бойнях погубишь душу –

Зато ты – князь!

Итак, служить мне –

Давай не трусь!

Клянись, Варламус!

– Клянусь, клянусь!!! – прохрипел в ответ военный министр.

Тогда колдун достал из кармана небольшую склянку с черным порошком и протянул ее Варламусу со словами:

– Возьми этот смертельный яд. Подсыпь его в вино и отнеси вечером княгине, когда она у себя в опочивальне будет оплакивать князя. Сделав хотя бы глоток, она навеки уснет, и, клянусь дьяволом, ее не разбудят даже трубы всех архангелов вместе взятых. Утром подданные решат, что слабая женщина умерла от своего горя. Но и это будет еще полдела.

Колдун протянул военному министру запечатанный княжеской печатью конверт.

– Возьми, Варламус, поддельное завещание князя, в котором он в благодарность за твои заслуги и для блага всего народа в случае своей смерти передает законные права на верховную власть в княжестве одному тебе. Положи его в лаковую шкатулку в спальне взамен настоящего. Все ли ты понял, князь Варламус?

– Все, мой драгоценный повелитель!

– Тогда отчего же я вижу беспокойство в твоих глазах? Или ты боишься?

– Нет, мой благодетель, нет страха в моем сердце. Я все исполню, как ты сказал. Но только что мне делать с Росой…

– Ха, ха, ха! – засмеялся колдун. – Стоит ли беспокоиться. Удочери этого ребенка, и все твои олухи подданные решат, что ты великий благодетель.

– Я не смогу, – сказал Варламус, низко-низко опустив голову. – Лучше уж как-нибудь совсем и от нее избавиться. Так мне будет спокойней…

– Хорошо же, Варламус, – усмехнулся колдун. – Я научу тебя, как навсегда избавиться и от Росы, раз так тебе будет спокойней. На следующий же день после похорон князя и княгини прикажи служанке взять колыбельку с ребенком и ровно в полдень пойти в беседку, что в княжеском саду. Когда служанка уснет, ее и Росу ужалит гадюка. А теперь посмотри туда, – сказал колдун, показывая Варламусу рукой в сторону леса за его спиной.

Варламус обернулся, но, как ни смотрел, так ничего особенного и не увидел. Когда же он повернулся назад, то, кроме него, растерзанного тела князя и убитой медведицы, возле которой жалобно скулил маленький беспомощный медвежонок, больше на лесной поляне никого не было. Варламус засунул пакет с поддельным завещанием и склянку с ядом в охотничью сумку, достал охотничий рог и громко затрубил на весь лес. Скоро на лесную полянку съехались охотники и с ужасом увидели мертвого князя со страшными ранами, которые нанесла ему разъяренная мать-медведица. В глубоком горе вернулись все во дворец. Когда княгиня узнала, что стало с возлюбленным супругом, отчаянью ее не было границ. Никто не посмел утешать несчастную. Только военный министр поздно вечером, сам весь в слезах зашел к несчастной женщине, склонившейся в безмолвном горе над телом мужа в княжеской опочивальне, поставил перед ней бокал с вином, поцеловал молча ее руку и так же безмолвно вышел из покоев.

Однако ровно в полночь Варламус снова незаметно прокрался в княжескую опочивальню. Княгиня была уже мертва. Она лежала на груди мертвого князя, обвив руками его шею. Рядом стоял едва пригубленный бокал с отравленным вином. Варламус вылил вино в камин и спрятал бокал себе в карман. Затем он отыскал лаковую шкатулку, положил в нее поддельное завещание, а настоящее тотчас же бросил в огонь камина. Завершив свое черное дело, Варламус, никем не замеченный, вышел из княжеских покоев.

Наутро служанки нашли свою госпожу распростертой над телом князя. Подойдя ближе, они увидели, что княгиня мертва. Скорбная весть сразу разнеслась по стране. Народ горько оплакивал всеми любимую княжескую чету. «Никогда еще не бывало на нашей земле такой беды, – говорили старожилы. – Видно, боги разгневались на нас за грехи. То ли еще будет…»

Княжескую чету похоронили в одной могиле. Когда гроб опустили в землю, никто не смог сдержать слез. И горше всех плакал Варламус. Он уже не был военным министром, потому что, исполняя последнюю волю князя, ставшей всем известной из завещания, найденного в княжеской опочивальне в маленькой лаковой шкатулке, его сразу провозгласили князем. Народ тут же дал ему прозвище Варламус Лысый, т. к. на его макушке, на том самом месте, куда упала капля крови раненого им белого орла, всего лишь за одну ночь образовалась большая лысина.

Едва успели пройти похороны княжеской четы, как Варламус не мешкая приступил к избавлению и от их маленькой дочери, Росы. На следующий же день ровно в полдень он велел одной из служанок взять колыбель с девочкой и идти в сад в маленькую беседку, обвитую со всех сторон виноградной лозой и плющом. Служанка так и сделала. Она села в беседке и очень скоро, разморенная полуденным зноем и пьянящим ароматом зелени и цветов, крепко заснула. Однако ей не пришлось спать долго: почувствовав вдруг скользкий леденящий могильный холод, она проснулась и увидела, что ее ногу обвила отвратительная гадюка. Служанка в ужасе закричала и тут же упала замертво, ужаленная змеей. Оставив бедную девушку, гадюка бесшумно поползла к детской колыбельке, легко взобралась на нее и на мгновенье застыла, прицеливаясь для своего смертельного броска. Вдруг будто черная молния мелькнула в раскаленном от летнего зноя воздухе. И уже в следующий миг гадюка билась на земле, прижатая за голову могучей лапой огромного и черного как ночь кота. Он с презрением смотрел несколько мгновений на отчаянно извивающуюся тварь, затем громко взвыл и, брезгливо поморщившись, откусил ей голову.

– Ая-яй-яй, Лонгофелло, мы с тобой, кажется, немного опоздали, – раздался приглушенный голос. В беседку быстрым шагом вошел седой старик с большой бородой, в красных шароварах и широкой зеленой рубахе, подпоясанной пеньковой веревкой. Вы, конечно же, уже и сами догадались, что это был не кто иной, как садовник Мартин, настоящее имя которого Теолукас, родной брат подлого колдуна Магнуса. Без промедления он склонился над лежавшей без движения служанкой, натер место укуса чудодейственной мазью и прошептал волшебное заклинание, после чего девушка ровно задышала, а на ее смертельно бледном лице появился живой румянец. Затем старый волшебник подошел колыбельке, в которой мирно спала маленькая Роса, не подозревая, какой ужасной опасности она только что избежала, и сказал, обращаясь к коту:

– Как знать, мой добрый Лонгофелло, может быть, когда-нибудь и эта крошка сможет вырастить в своем саду Прекрасную Розу, приносящую Жемчужину… Возьмем-ка мы ее с собой. Все равно в этом дворце не будет ей житья. А я уже стар, и нет у меня никого, кому бы я мог передать свои знания… Да и тебя, старина, будет теперь кому погладить по шерстке.

Кот при этих словах широко улыбнулся улыбкой, которой бы позавидовали все чеширские коты на свете. Нет, Лонгофелло был совсем не против, чтобы его гладили нежные ручонки Росы. Он подошел к колыбельке, примерился, немного увеличился в размерах, взял колыбельку в зубы и вся компания не спеша удалилась из княжеского сада.

Глава вторая

Варламус Лысый приказывает придворному доктору Асклепиусу вылечить своего единственного сына Ансара, потерявшего покой после встречи с юной Росой в цветочной лавке садовника Мартина. Ансар пытается сыграть с доктором злую шутку, но тот в итоге оказывается хитрее.

После того, как Ансар стремительно покинул цветочную лавку старика Мартина, он вернулся во дворец, заперся в своей комнате и не выходил оттуда целых три дня. Наконец, под вечер третьего дня к нему зашел его слуга по имени Морен. Он с удивлением посмотрел на своего господина, который лежал без сил с бледным и заплаканным лицом на кровати, и воскликнул:

– Как, мой сеньор, вы все еще в постели! Осмелюсь доложить, что ваше отсутствие ужасным образом сказывается на делах государства.

– Что там еще стряслось? – совершенно безучастно слабым голосом спросил Ансар.

– Докладываю все по порядку, – начал Морен. – Во-первых, Первый Министр, которого вы справедливо называете Первым Болваном нашей страны, спокойно ходит по всему дворцу, как у себя дома. А ведь еще недавно и носа не высовывал из своего кабинета, справедливо опасаясь ваших остроумных насмешек. Во-вторых, молоденькие фрейлины и служанки порхают по темным коридорам тоже безо всякого страха перед каким-нибудь забавным подвохом с вашей стороны. В-третьих, за все время вашего отсутствия – даже подумать стыдно! – во всем княжестве не случилось ни одного приличного скандала. Мой господин, я не узнаю вас. Умоляю, объясните верному слуге, что за напасть с вами случилась и могу ли я хоть чем-то помочь.

Но едва только Ансар открыл рот, чтобы ответить, как в комнату вошел его отец, Варламус Лысый, в сопровождении придворного доктора по имени Асклепиус.

– Доктор, – сказал Варламус, – мой единственный сын уже три дня ничего не ест и не встает с постели. Даю вам три минуты на то, чтобы поставить диагноз и выписать рецепт. Кстати, минута уже прошла…

Не успел Варламус закончить свою речь, как Асклепиус со всех ног бросился к постели Ансара и стал его осматривать и прослушивать. Ровно через две минуты он предстал перед князем и сказал:

– Ваше величество, должен доложить, что ваш сын страдает…

– Меня не интересует, чем страдает мой сын, – прервал доктора Варламус. – Я хочу знать, что вы намерены предпринять и когда он будет снова здоров?

– Гм, видите ли, – сказал Асклепиус, близоруко прищуриваясь и внимательно поглядывая на пациента, – по мнению великого Авиценны, при не слишком запущенных душевных и сердечных расстройствах вернее и быстрее всего помогает хорошее кровопускание…

– Делайте, что хотите, – грозно сказал Варламус, – но чтобы к утру мой сын был на ногах. В противном случае кровь выпустят вам. Кстати, Морен, тебя это тоже касается, – закончил князь, окинув мрачным взором почтительно изогнувшегося перед ним слугу, и вышел за дверь.

Асклепиус снова подошел к постели больного, положил ему одну руку на лоб, а другой стал щупать пульс.

– У вас сильный жар, мой юный господин, – сказал доктор. – Пульс быстрый, но ровный. Всему причиной глубокое душевное потрясение. Вашей драгоценной жизни ничего не угрожает, а небольшое кровопускание очень быстро поставит вас на ноги. Гм… Это, конечно, немного болезненная процедура. Но что делать, – доктор вздохнул, – как говорит наш поэт: Страдание есть участь всех смертных. Не минует чаша сия ни богатых, ни бедных. Впрочем, тем слаще будет радость выздоровления, – закончил философствовать Асклепиус и предложил Ансару выбор: применить для кровопускания дюжину пиявок или просто пустить кровь из вены.

Надо заметить, что, хотя Ансар и был весьма мужественным человеком и не боялся ни ран, ни ушибов, которые из-за неугомонного нрава постоянно его преследовали, от перспективы подобного лечения у него мурашки пошли по коже. Он помрачнел, немного подумал и сказал, хитро прищурившись глядя на доктора:

– Тащите весь ваш инструмент для пускания крови и пиявок сюда. Я хочу испытать сразу оба метода. Да, и вот еще что. Захватите не одну, а две дюжины ваших поганых пиявок.

Асклепиус подозрительно посмотрел на своего пациента, зная, что такая покорность ему не свойственна, и в ожидании какого-нибудь коварного подвоха пошел за инструментом.

– Вы что же, действительно решили позволить этой ходячей клизме вот так вот просто взять и выпустить из вас галлон крови? – спросил пораженный Морен, стараясь сообразить, какую на сей раз шутку захотел выкинуть его господин.

Нет, Ансар вовсе не хотел, чтобы ему из вены пускали кровь или цепляли на него скользких и мерзких болотных пиявок. Он просто решил забавы ради применить оба этих метода лечения на самом же докторе. Юноша поделился своим планом со слугой, и они стали с нетерпением ожидать возвращения Асклепиуса. Вскоре доктор пришел, принеся с собой медный таз, накрытый белой марлей, и полную банку с пиявками. Едва только Асклепиус приблизился к кровати больного, как тот проворно вскочил на ноги, повалил бедного доктора на свое ложе, закатал ему рукав и велел Морену достать из таза инструмент для пускания крови. Но когда Морен откинул марлю, то оказалось, что медный таз был абсолютно пуст. Оба сообщника вопросительно посмотрели на доктора.

– Проклятый склероз, – потупив глаза, пробормотал тот. – Надо же, забыл прихватить свой инструмент. Знаете, в мои годы это неудивительно…

– Что ж, придется довольствоваться одними пиявками, – разочарованно сказал Ансар и велел Морену немедля прицепить доктору все две дюжины пиявок сразу.

Морен брезгливо достал из банки первую попавшуюся пиявку, внимательно посмотрел на нее, ругнулся и швырнул в стоявший рядом пустой таз. То же самое повторилось во второй раз, и в третий, и в четвертый. Тогда он перевернул в таз всю банку и некоторое время с любопытством рассматривал шевелящуюся массу. Затем вдруг рассмеялся и сказал, с нескрываемым восхищением глядя на еще больше потупившегося доктора:

– Мой господин, этот старый лис провел нас обоих. Это ж надо! И где он только успел раздобыть такую прорву обычных дождевых червей? Если позволите, – попросил слуга, по-прежнему с восхищением глядя на Асклепиуса, – я бы хотел заступиться за доктора. Наш это человек…

Но Ансар и не думал злиться. Вся эта история его сильно рассмешила. Он почувствовал себя уже гораздо лучше и с миром отпустил Асклепиуса, наградив его за успешное лечение мешочком золотых монет.

Глава третья

Ансар и Морен встречают на базарной площади юную Росу, и у слуги неожиданно открываются глаза ни истинное положение вещей. Влюбленный Ансар теряет покой, и Морен помогает своему господину сочинить любовный «мандрагал», чтобы Ансар мог с его помощью сделать первое в жизни признание в любви.

После ухода доктора Ансар правдиво поведал своему слуге обо всем, что случилось с ним в цветочной лавке садовника Мартина. Услышав о прекрасной девушке, которая спасла его господина от ужасного дракона, Морен озадаченно сказал:

– Насколько мне известно, со стариком действительно живет сирота внучка. Но эта рябая и толстая простолюдинка с вечно грязными космами и неряшливо одетая определенно не смогла бы разбить ваше благородное сердце при всем желании.

Слуга посоветовал своему господину пока воздержаться от повторного визита в лавку старика, потому что многие в княжестве опасались Мартина, принимая за колдуна. Лучше сперва попытаться разузнать у его рябой внучки о прекрасной незнакомке, которая, скорее всего, недавно поселилась в их доме.

На следующее же утро Ансар вместе со слугой отправились на базарную площадь в надежде встретить там внучку садовника. И им не пришлось долго ждать: Роса как раз возвращалась домой, неся в руках полную крынку сметаны.

– Это она, – прошептал мгновенно покрасневший юноша, показывая Морену на юную Росу, – моя прекрасная спасительница.

– Мой господин, вы, наверное, решили посмеяться над своим слугой? Вы хотите, чтобы я всерьез поверил, что вот эта вот страхолюдина свела вас с ума!!! – воскликнул пораженный слуга, который не видел никого, кроме рябой, неимоверно толстой и вдобавок ко всему неряшливо одетой дурнушки, вразвалку семенившей с крынкой в руках.

– Не смей, болван, никогда больше так называть этого чудесного ангела! – в гневе прервал Морена Ансар. – Если не хочешь, чтобы я приказал задать тебе горячей порки.

– Как вам будет угодно, сеньор, – учтиво поклонился слуга. – Я буду называть ее «ангелом». Если вам угодно, я даже готов называть своего старого осла породистым арабским жеребцом. В конце концов, мое дело маленькое. Влюбляйтесь в кого хотите, – и Морен обиженно смолк.

– О боже, как она восхитительно прекрасна! – с глубоким вздохом сказал Ансар. – Неужели, Морен, ты этого совсем не видишь?

– Увы, мой господин. Готов признать, что девушка выглядит… гм-мэ-э-э… весьма экстравагантно. Но должен сказать, прежде наши вкусы совпадали гораздо больше… – тщательно подбирая слова, ответил слуга, который по-прежнему видел во внучке садовника лишь рябую неуклюжую толстушку.

Внезапно Морена осенило, что садовник Мартин заколдовал Ансара, и поэтому-то тот и видит в его уродливой внучке писаную красавицу. Для того, чтобы Ансар сам убедился в правильности этой догадки, слуга спросил у проходившего мимо мальчика, разносчика зелени, указывая на Росу:

– Эй, малый, не мог бы ты сказать нам, кто эта прекрасная юная особа с лицом... гм-мэ-э-э… ангела?

– Простите, сеньоры, вы о ком? – спросил маленький разносчик, недоуменно оглядываясь по сторонам.

– Да вот же она, с крынкой сметаны.

– А, эта рябая девчонка! Простите, сеньор, я сразу и не понял. Просто у меня раньше были немного другие представления об ангелах. Это внучка садовника Мартина, – сказал разносчик и пошел дальше.

Морен с нескрываемым торжеством посмотрел на Ансара.

– Видите сами, мой господин, дело тут нечисто! Скорее всего, негодяй садовник вас околдовал. Если вы все еще в это не верите, можем спросить кого-нибудь другого..

– Нет, погоди! – остановил тот слугу. – Подумай хорошенько, зачем старик стал бы так грубо прогонять меня из лавки, если бы хотел соблазнить своей внучкой? В то же время нет лучшего способа уберечь сокровище от толпы, чем придать ему вид невзрачный и даже отталкивающий. Тут, мой милый Морен, не все так просто. Думаю, в одном ты прав. Старик действительно наложил на внучку колдовское заклятье, чтобы никто не мог увидеть ее волшебной красоты.

– Почему же тогда на вас его чары не распространяются? – резонно возразил на это слуга.

– Пока не знаю, – задумчиво сказал Ансар и быстро зашагал вслед за уходящей с базара Росой, желая с ней, наконец, познакомиться поближе.

Морен, все еще недоверчиво ухмыляясь, поспешил за своим господином.

Роса никогда прежде не обращала особого внимания на молодых людей, которых встречала в городе. Но встреча с отважным юношей, который безрассудно бросился со своей маленькой шпагой на огромного огнедышащего дракона, сильно запала ей в душу. Сама не отдавая себе отчета, она часто вспоминала юношу и поэтому совсем не испугалась, когда в одно прекрасное утро, возвращаясь с базара, увидела вдруг Ансара прямо перед собой. Роса остановилась и с доброжелательной улыбкой смотрела на слегка покрасневшего от смущения статного и пригожего юношу.

Поскольку его господин совсем потерял дар речи, Морен пришел к нему на выручку.

– Позвольте представить вам Их Княжеское Высочество: Бербер Кер Дыр абу Салим Ансар ибн Годим Варламус Ибрагим.

– Роса, – в ответ просто сказала девушка и спросила, нельзя ли ей представить молодого человека как-нибудь покороче.

– Ансар, – пролепетал еле слышно юноша и снова безнадежно смолк.

«Вот смешной, – весело подумала Роса, – точно воды в рот набрал», – и воскликнула:

– Ой, простите, мне уже пора, а то дедушка будет ругаться…

Но Морен ее остановил. Ему вдруг пришла в голову мысль, как развеять колдовские чары, которые определенно наслал на его господина в цветочной лавке старый колдун. Нужно только получить от Росы ноготь или волос, и дать в руки околдованному Ансару. Тогда все колдовские чары сразу же снимутся – это и ежу ясно. Поэтому слуга спросил, стараясь держать себя как можно более почтительно перед этой, как ему казалось, рябой толстушкой с грязными космами и скрипучим, как у несмазанной телеги, голосом:

– Не могли бы вы… гм-мэ-э-э… прекрасная сеньора, подарить моему господину один волосок из ваших чудесных волос?

Росу ничуть не смутила просьба Морена. Она проворно вырвала волосок, передала его слуге и поспешила домой.

Но едва только Морен принял волос из рук Росы, как произошло удивительное чудо: вместо неказистой простолюдинки в неопрятном платье перед ним вдруг предстала стройная фигура юной девушки дивной красоты. Грязные, неровно обрезанные космы оказались вдруг длинными золотистыми волосами; неопрятные одежды – простым, но очень милым платьем. Морен открыл рот и, подобно своему господину, застыл как вкопанный, пораженный таким чудесным превращением. Когда же Ансар и Морен наконец пришли в себя, Роса уже давно скрылась из виду.

Вернувшись во дворец, влюбленный юноша целый день не мог найти себе места. Его грудь пылала нестерпимым огнем, мыслям не было покоя: точно горячие скакуны, сорвавшиеся с привязи, они мчались во все стороны и словно насмехались над своим безвольным владельцем. Вечером уже совершенно изможденный Ансар вызвал к себе слугу.

– Морен, – грозно начал Ансар, стараясь не показать волнение, – я хочу знать твое мнение. Как должно вести себя благородному человеку, если ему понравилась… гм-ммм… хорошенькая простолюдинка.

– Мне ли, человеку низкого звания, давать советы Вашей милости, – скромно сказал Морен, ужасно, впрочем, польщенный тем, что молодой господин ищет у него совета.

Ансар на это только тяжело вздохнул и уже совершенно другим тоном произнес:

– Мой славный Морен, не один раз ты принимал участие в моих бесшабашных проделках и был свидетелем моих распутств. Ни разу еще ты не видел меня растерянным или слабым. Но теперь все полетело вверх тормашками… Я, кажется, полюбил… Раньше я всегда насмехался над теми, кто говорил что-то о непонятной мне любви. Но сейчас я чувствую себя как беспомощный котенок перед ее властью. Помоги мне, научи, как вести себя.

Ансар почти с мольбой смотрел на пораженного слугу, который действительно впервые видел своего молодого господина в таком смятении.

– Даже и не знаю, что бы вам лучше посоветовать, – сказал Морен и принял вид глубокой задумчивости, хотя на самом деле он просто все еще тешился таким необычным для себя положением советника своему доселе бесшабашному господину.

– Ну вот ты сам, чтобы ты сделал на моем месте? – нетерпеливо спросил Ансар.

– Известно что! Взял бы пару дюжин гвардейцев и ворвался бы в логово колдуна Мартина. Садовника приказал бы бросить в темницу, а его прекрасную внучку забрал бы к себе во дворец, – недолго думая, выпалил слуга.

– О Морен! Я никогда не думал, что ты так ужасно жесток, – воскликнул Ансар.

– А разве Ваше высочество прежде когда-нибудь церемонились с простолюдинами? – резонно на это заметил слуга.

Увы! Ансар никогда раньше ни с кем не церемонился. Чувствуя за собой грозную власть отца и обладая неугомонным характером, он совершал проделки, совершенно не задумываясь о последствиях. Юношу забавляло видеть беспомощность и замешательство людей, которые ничем не могли ответить на его жестокость. Однако теперь, когда в сердце Ансара поселилась любовь, он сам был по-настоящему беспомощен, потому что до сих пор привык достигать своего только силой и властью. До того, как он встретил в цветочной лавке садовника Мартина прекрасную Росу, он искренне верил, что, обладая и тем, и другим, он легко может получить все желаемое. Но оказалось, на земле есть вещи, которые не купишь на все золото мира и не обретешь над ними власть, будь ты хоть самым могущественным повелителем на белом свете. И еще одно раньше не было ведомо юному княжичу: впервые в жизни познал он настоящую душевную боль и страдание…

– Ладно, ты прав… Тогда скажи мне, что бы ты сделал на своем месте? – спросил Ансар.

– Известно что! То же, что делают все влюбленные в мире, – признался бы ей в любви.

– А как признаются в любви?

– Люди чувствительные и благородные, – с готовностью пустился в рассуждения Морен, –обычно делают первое признание в стихах. Люди же простые и грубые, неспособные по своей низкой природе тонко чувствовать, делают первое признание в прозе, часто даже в выражениях грубых и непристойных. Кроме того, потом еще время от времени следует дарить предмету страсти цветы и всякие красивые безделушки.

Ансар, у которого в душе только-только проснулась надежда, снова опустил голову. Оказывается, как человеку благородному, ему непременно нужно сделать первое признание в стихах! Он спокойно мог стоять на спине коня и метко стрелять на всем скаку или разогнать своей шпагой шайку ночных головорезов. Но при мысли о том, что ему придется сочинить хотя бы пару строк стихов, у него кружилась голова и подкашивались ноги. «Может быть, достаточно и одной строки?» – мелькнула у него слабая надежда.

– Я очень плохой мастер держать в руках перо, – признался Ансар, – и не думаю, что у меня может получиться… гм-э-э… большое сочинение. Но вот с одной строкой, думаю, я как-нибудь справлюсь. Скажи, бывают стихи, состоящие из одной строки?

– Увы, мой господин, бывают, – сказал на это Морен. – Точно так же, как бывают хорошие поэты и бездарные рифмоплеты. Я слышал про одного сумасбродного поэта, который выразил чувства всего одной строкой, попросив, чтобы девушка спрятала от него свои ноги, белизна коих нарушала, видимо, его спокойствие. Но я не слышал, чтобы он после этого многого добился… Что же касается вашего покорного слуги, то моей Сюзанне я дарил стихи, которые подчас не умещались и на трех страницах. И вот результат: уже нажили потихоньку-помаленьку четверых ребятишек. Того и гляди пятый к ним добавится. А ведь на нее кто только не заглядывался! – гордо закончил Морен, не став, впрочем, уточнять, что его возлюбленная и читать-то не умела вовсе. Многочисленные же листки с любовными стихами использовались весьма прозаически: для растопки печи или, того чище, в отхожем месте.

– Мой славный Морен, – просиял Ансар, – ты мой единственный спаситель! Помоги мне написать стихи для прекрасной Росы, и я щедро отблагодарю тебя!

Не мешкая отыскали они в комнате Ансара перо и лист чистой бумаги, что далось им, надо сказать, не без труда, и приготовились работать над стихами.

– Прежде всего, мой господин, – важно начал Морен, – вы должны выбрать манеру, в которой будете писать. Чаще всего при написании любовных сочинений используют следующие классические манеры. Сонет. Очень изящная и изысканная техника. Огонь чувств здесь уравновешивается мудростью разума. Впрочем, что касается меня, то я стараюсь избегать этой манеры, т. к. нахожу ее чересчур искусственной и холодной. К тому же, как свидетельствует нам история, такие стихи не дают хороших практических результатов. Взять для примера хоть Петрарку, Шекспира или, на худой конец, Данте Алигьери. Последний всю жизнь совершенно безрезультатно воспевал в сонетах даму своего сердца, прекрасную Беатричи. Попробовал бы этот упорный чудак сменить манеру. Глядишь, и не умер бы он одиноким и несчастным. Канцона. Самая утонченная и глубокая манера из всех существующих. Она словно бы создана для тех, кто не хочет отделываться в своих стихах заезженными и набившими оскомину фразами типа: «Я вас люблю!» В канцоне поэт может выразить все оттенки и полутона любовных переживаний, без ложной стыдливости открыть возлюбленной даже самые потаенные мечты и желания, облекая их в смелые и полные глубокого смысла метафоры. Однако ж человеку благородному не стоит брать на вооружение эту манеру, поскольку ее слишком часто использовали плебеи из Прованса, известные миру как трубадуры. Эти рифмачи не находили ничего лучшего, чем посвящать стихи женам своих сюзеренов. Что же касается чисто практических результатов, то лично я не слышал, чтоб хоть один из них добился чего-то большего, чем платок или подвязка с ноги воспетой им тысячекратно Донны. Стансы. Весьма благородная и красивая манера, но очень уж флегматичная. Для первого признания в любви она совершенно не годится.

– Я поражен твоей ученостью в этом вопросе и полностью готов положиться на твой вкус, – в нетерпении прервал слугу Ансар. – Но не мог бы ты сразу назвать наиболее подходящую манеру, чтобы мы уже приступили к делу?

– Что ж, – согласился Морен, – я знаю одну манеру, которая как нельзя лучше подходит для первого признания. Ее отличает как благородство, так и искренность чувств. При этом она напрочь лишена флегматичности и неуместной для молодого человека философичности. А главное, она дает превосходные практические результаты, в чем ваш покорный слуга не раз имел возможность убедиться на личном опыте…

– Не томи же меня, Морен, – воскликнул Ансар, – как называется эта твоя чудодейственная манера?

Но с Мореном произошло несчастье. Он не мог вспомнить, как ни тужился, название манеры, которую только что расхваливал. Разумеется, и речи быть не могло, чтобы честно признаться в этом своему господину. Морен совершенно точно помнил, что оно начинается на букву «М». Кроме того, по звучанию оно имело нечто общее с «мандрагорой» и «мангалом», как если бы их произносили одним словом. Морен стал подбирать слова, близкие по созвучию: мандал, мангал, марал, металл… Вдруг его осенило:

– Мандрагал, Ваше высочество, – выпалил он без тени сомнения.

– Надо же! Какое звучное название у этой манеры, – удивился Ансар.

Морен промолчал. Он уже понял, что оговорился. На самом деле он имел в виду мадригал, но исправляться было уже поздно. Слуга совсем не хотел, чтобы молодой господин усомнился в его компетентности. Ему оставалось только надеяться, что Ансар не станет в будущем разбираться в поэзии лучше, чем сейчас.

Теперь, когда необходимая манера была успешно найдена, оставалось лишь объяснить влюбленному юноше, что такое рифма.

– Мой господин, – снова важно начал Морен, – прежде чем приступить к написанию стихов, надобно еще несколько слов сказать о рифме. Рифма есть сама суть любого стиха, его соль. Хотя многие поэты весьма небрежны в этом вопросе, вы должны знать, что именно рифмы придают стихам ту легкость и ту поистине волшебную силу, перед которой при правильном подходе не сможет устоять ни одна красавица на свете. И в то же время, несмотря на то, что они обладают столь бесценным свойством, нет ничего проще, чем придумывать рифмы. Впрочем, вы и сами можете сейчас в этом легко убедиться. Назовите любое слово, и я тотчас же придумаю к нему целый обоз рифм, – предложил Морен.

– Шпага, – недолго думая, сказал Ансар.

– Что ж, извольте, – сказал слуга и начал подбирать рифмы:

Отвага, сага, бумага, влага, коряга, бродяга, брага, бедняга, бедолага, коряга, навага, чага, малага, ватага, передряга, деляга, скряга, салага, фляга, Прага, Гаага, Манарага, шарага, драга, работяга, сермяга, коняга, сутяга, бодяга.

– Да, действительно, все просто, – подтвердил приободрившийся Ансар.

Поскольку теперь все необходимые теоретические сведения для написания стихов молодому княжичу стали известны, можно было приступать непосредственно к написанию «мандрагала».

– Для начала, мой господин, скажите первую строку в прозе, а потом мы вместе попробуем подобрать к ней рифму, – предложил Морен.

– Даже не знаю, с чего начать, – наморщил лоб Ансар.

– Просто скажите, что вас в данный момент больше всего волнует и тревожит.

– Любовь!

– Ну, вот так прямо и скажите.

– Мне душу и сердце волнует любовь, – послушно произнес Ансар.

– Великолепное начало, Ваше сиятельство, – похвалил Морен. – А теперь подберите рифму к слову «любовь» и составьте вторую строку так, чтобы она заканчивалась на эту рифму.

Ансар глубоко задумался и после долгих размышлений наконец признался, что не в силах придумать ни одной дельной рифмы.

– Что ж, omne initium difficile est , – покровительственно проговорил Морен и подсказал, что наилучшей рифмой к этому слову будет «кровь».

– Но, мой дорогой Морен, – возразил Ансар, – между тем чувством, которое ранит мне сердце, и словом кровь я не вижу никакой связи.

– О, связь есть! И еще какая связь, – воскликнул Морен. – Судите сами. В первой строке слово «любовь» говорит о причине, которая вызвала ваше нынешнее душевное состояние. Амур поразил ваше благородное сердце стрелой любви. И, как следствие, в вашей груди закипает жгучая страсть, коя, в свою очередь, непосредственным образом воздействует на ваш организм, вызывая в нем жар, учащенное сердцебиение, воспаленные грезы… Я бы выразил это примерно так:

Внезапной стрелою слепого Амура пронзила мне сердце любовь,

От страсти лютой к деве прекрасной вскипела горячая кровь.

– Звучит неплохо, – одобрил Ансар. – Но только это совсем не то, что я чувствую. Нет у меня никакой лютой страсти. Я и сам не могу понять толком, что со мной происходит. Мне хочется то плакать, то смеяться. Порой кажется, будто меня с невыразимой нежностью коснулось крыло ангела. А порой, что я остался один во всей вселенной, забытый богом и людьми. В мозгу роятся призраки чудовищной силы, над которыми у меня нет власти. Всеми мыслями, чувствами, устремлениями безраздельно завладел прекрасный образ любимой, целомудренный и чистый, как слеза ребенка, как кристалл горного хрусталя, как утренняя роса на лепестке розы. Куда бы я не обратил свой взор, – везде мне мерещится ее стройная фигура, танцующей походкой летящая мимо. Порой я чувствую в сердце огромное ликование, будто бы обрел величайшее в мире сокровище, будто бы передо мной раскрылся весь смысл моего существования; а порой мое сердце кажется мне открытой кровоточащей раной, которую каждая мысль о разлуке с любимой бередит хуже раскаленного свинца.

Говоря эти слова, Ансар преобразился: голос звенел как натянутая тетива, глаза необыкновенно лучились – да и весь лик светился от переполнявших его чувств. Уверенным движением взял он в руки перо и склонился над листом бумаги, пытаясь выразить в поэтических строках то, что наполняло все его существо. И вот какие стихи написал молодой княжич в этот вечер в порыве любовного вдохновения:

Ты – целомудренная, чистая,

Кошмар развеяв мой ночной,

Как птица в небе золотистая,

Сияешь детскою душой.

Какая сила непонятная

Меня бросает в жар и дрожь,

Когда красивая и статная,

Танцуя, мимо ты пройдешь.

Моя невеста неневестная,

Ковчег в пучине бед и зла,

Мне красота твоя небесная

Любовью сердце обожгла.

И жаждет грудь, огнем палимая,

Тобой владеть, но наяву

Я смею лишь тебе, любимая,

Мольбы слагать, как божеству.

– Весьма недурственно для первого раза, – пробормотал Морен, прочитав стихи своего господина.

Но Ансар его уже не услышал. Написание стихов лишило юношу последних сил, и он уснул мертвым сном прямо на том месте, на котором сидел.

Глава четвертая

Ансар попадает в чудесный сад волшебника Мартина, где признается в любви прекрасной Росе и предлагает ей руку и сердце. Варламус Лысый, узнав о намерении своего сына жениться, приказывает схватить и казнить садовника вместе с его внучкой. Ансар мчится предупредить возлюбленную об опасности, после чего им обоим приходится спасаться бегством в священном лесу.

На следующее утро Ансар оседлал коня и помчался прямо в цветочную лавку старика Мартина. У него был план: сначала он покупает на свой «мандрагал» самые лучшие розы, затем подкарауливает на базарной площади Росу, вручает ей цветы, признается в любви и делает предложение руки и сердца. Со всех сторон план был просто замечательный. Ансар много раз обдумывал каждое слово, которое он скажет в том или ином случае. Причем по любым раскладам выходило так, что Роса непременно согласится на его предложение и уже скоро можно будет сыграть веселую свадьбу.

Не без сердечного волнения вошел Ансар в цветочную лавку, откуда еще совсем недавно ему пришлось так бесславно бежать. Однако там все оказалось тихо и мирно. У стены были расставлены корзины со свежими цветами, в углу возле двери дремал большой черный кот, а садовник сидел за прилавком и с большой лупой в руках изучал какую-то старинную книгу. Ансар вежливо поздоровался и сказал, что ему нужны самые лучшие розы из тех, какие тут только имеются, положив при этом на прилавок свои стихи, которые он по такому важному случаю аккуратно переписал на розовую, пропитанную душистыми духами бумагу.

– Что это? – спросил Мартин, удивленно принюхиваясь.

– Мандрагал! – гордо ответил юноша.

– Что-что?! – еще больше изумился садовник, который впервые в своей долгой жизни слышал такое странное слово.

– Так называется манера, в которой написано это любовное сочинение, – объяснил Ансар и поправил шляпу, чтобы скрыть от необразованного старика снисходительную улыбку.

– Ага, значит, это теперь у нас так называется, – усмехнулся Мартин и стал читать.

Однако, когда садовник прочитал стихотворение до конца, на его лице уже не было и следа от усмешки, а глаза лучились ласковым светом.

– Первосортные стихи, молодой человек. Скажу откровенно, это лучшее, что мне до сих пор предлагали за мои цветы. Спасибо, потешил старика. Только с названием ты немного перемудрил, – сказал Мартин, пряча листок со стихами в свой стол.

Обрадованный юноша услышал от старика, что за такие необыкновенно прекрасные стихи он заслужил самые лучшие розы, какие только имеются в саду, и может срезать себе любые из них, какие придутся по душе.

– Подожди немного. Сейчас подойдет внучка. Она проводит тебя в наш сад и все там покажет, –сказал Мартин и что-то тихо пробормотал себе в бороду. После этого он снова уткнулся в свою книгу.

Ансар приготовился терпеливо и долго ждать. Однако уже через минуту дверь, возле которой дремал Лонгофелло, открылась и в лавку вошла Роса. Увидев Ансара, она приветливо ему кивнула и спросила:

– Ты зачем-то звал меня, дедушка?

Ансар посмотрел на них обоих в полном недоумении, пытаясь понять, каким образом старик успел ее сюда позвать. «Опять колдовство какое-то», – подумал он.

– Роса, покажи молодому человеку наш сад и срежь ему любые цветы, какие он пожелает, – сказал садовник и снова погрузился в свою книгу.

– Хорошо, дедушка, – ответила Роса и дала Ансару знак, чтобы он шел за ней.

Тот не мешкая последовал за девушкой. При этом, проходя за Росой в дверь, ему пришлось переступить через кота, который открыл один глаз и внимательно за ним наблюдал. Когда Ансар очутился в саду, ему в очередной раз пришлось сильно удивиться. Сад оказался неожиданно больших размеров – настолько больших, что нельзя было увидеть его границ, хотя снаружи участок садовника, обнесенный невысоким забором, выглядел весьма скромно. Но это только снаружи! А здесь, изнутри, он казался изумленному Ансару уж никак не меньше, чем все их княжество. Собственно, то, что ему пришлось тут увидеть, походило больше не на сад, а на уголок дикой природы с дремучими лесами, стремительными реками, пестреющими от бесчисленных цветов полянами, сверкающей гладью озер и белеющими на горизонте шапками высоких гор. И лишь только при более внимательном рассмотрении Ансар увидел, что здесь непрерывно идет не прекращающаяся ни на минуту работа. Вот большой орангутанг своими могучими лапами аккуратно собирает клубнику в большую соломенную корзину; вот кобра, яростно раздув капюшон, отгоняет от кустов с розами огромного борова, забредшего сюда из лесу; вот парочка красивых козликов аккуратно выщипывает сорняки на делянке с лекарственными травами; вот стайка синиц стремительно истребляет выводок гусениц, оккупировавший кочаны капусты; а высоко в небе парит большой орел, зорко следящий за тем, чтобы никто не нарушал установленный в саду порядок.

Видно было, что Роса чувствовала себя в этом огромном хозяйстве как дома и знала здесь абсолютно все. Она подробно рассказывала юноше об удивительных и целебных свойствах различных трав и с гордостью говорила, что ее дедушка может приготовить из них снадобья от любых болезней (тут Ансар вспомнил, что садовник слыл в княжестве за искусного знахаря, способного поставить на ноги самых безнадежных больных); Роса показывала Ансару свои самые любимые цветы, среди которых, конечно же, на первом месте были розы. Их тут цвело превеликое множество самых разных сортов.

– Наверное, ваши стихи действительно прекрасны, раз дедушка позволил вам войти в наш сад, – сказала Роса и, потупив взор, спросила, не может ли Ансар прочитать их ей вслух.

Ансар не стал ломаться как юная барышня и с чувством продекламировал любимой девушке свое творение. При этом он густо покраснел.

– Думаю, та девушка, которой они посвящены, должна обязательно вас крепко-крепко полюбить, – очень серьезно сказала Роса, когда Ансар умолк.

Она попросила позволить ей самой собрать для него букет. Ансар, у которого снова случился приступ немоты, в ответ смог только кивнуть. И Роса живо принялась за дело. Какая-то прежде совершенно незнакомая грусть легла ей на сердце оттого, что не ей этот статный и отважный юноша посвятил свои прекрасные стихи. Чтобы отогнать грустные мысли, она старалась радоваться чужому счастью и решила собрать для Ансара такой букет из прекрасных роз, какой ей самой хотелось бы однажды получить. Когда букет был готов, она вручила его юноше. Тот вложил в него листок со стихами и протянул назад девушке. Роса взяла цветы и с удивлением посмотрела на юношу, решив было, что ее букет ему чем-то не угодил. Но, взглянув в сияющие глаза Ансара и увидев его пылающее лицо, она сразу все поняла. Ее жаждущее любви сердце мгновенно вспыхнуло подобно сухой траве ярким веселым огнем ответных чувств. Роса взяла влюбленного юношу за руку, и они еще долго-долго бродили вдвоем по прекрасному саду, не произнося при этом ни слова, потому что когда между собой говорят два любящих сердца, никакие слова уже больше не нужны.

Наступил вечер, и пришла пора возвращаться обратно. Ансар выразил сожаление, что они, по-видимому, очень далеко ушли от дома и обратный путь будет долог. Роса на это улыбнулась и попросила юношу зажмуриться, представить себе обычную дверь и нарисовать ее рукой в воздухе прямо перед собой. Ансар так и сделал. Когда же он открыл глаза, его удивлению снова не было границ: перед ним совершенно на пустом месте стояла дверь, причем в точности такая, какую он себе только что представил. Юноша машинально потянул за ручку, но дверь не открылась. В растерянности он посмотрел на Росу. Та рассмеялась и сказала:

– А как же засов? Любимый, ты забыл про засов! Дедушка меня учил, что когда творишь чудеса, все должно быть по-настоящему!

Сказав это, Роса тоже зажмурилась, провела рукой – и тут же на двери появился массивный железный засов. Обеими руками девушка не без труда его отодвинула, после чего дверь легко открылась. Роса тут же шагнула в появившийся проем и исчезла. Ансар стоял теперь один на пустой лесной тропинке перед загадочной дверью, невесть откуда тут взявшейся. Он обошел ее кругом, не решаясь сразу последовать примеру Росы. Сзади дверь тоже выглядела совершенно обычно. Ему ничего не оставалось, как шагнуть за любимой. Ансар хотел было сплюнуть три раза через левое плечо, но потом все-таки решил, что, пожалуй, не стоит; крепко зажмурился и шагнул… Еще не успев ничего толком понять, он услышал оглушительный кошачий визг. Открыв глаза, Ансар увидел перед собой садовника Мартина и присевшую Росу, успокаивающую донельзя обиженного Лонгофелло, которому юноша нечаянно наступил на хвост.

– Смотреть надо под ноги, молодой человек! – нравоучительно сказал садовник, впрочем, без всякого гнева.

Ансар густо покраснел. Ему стало ужасно стыдно, что он зажмурился, точно маленький мальчик, как будто бы это могло что-то изменить. «Впредь всегда буду держать глаза открытыми перед любой дверью, куда бы она ни вела», – твердо решил он про себя.

Старик Мартин поинтересовался у юноши, понравился ли тому сад. Ансар ответил, что он в настоящем восторге от всего увиденного и без всякой паузы добавил, что просит у него руки его внучки.

Мартин грозно нахмурился, подумав, что тот решил над ним пошутить. Он открыл уже было рот, чтобы дать шутнику хороший нагоняй, но, увидев счастливое лицо и сияющие глаза Росы, глубоко задумался.

Каким странным и таинственным образом переплетает жизнь людские судьбы. Как постичь смертным умом, почему из бессчетных тысяч смелых и отважных юношей на земле девушка отдает свое сердце сыну вероломного злодея, подло лишившего жизни ее родителей? Как постичь, почему дети смертельных врагов воспылали друг к другу чувствами, способными разрушить любые стены на пути к совместному счастью? Долго еще думал садовник над словами молодого княжича, но, наконец, сказал, обращаясь к Росе:

– Милая моя внучка! Я всегда учил тебя, что только сам человек вправе распоряжаться своей судьбой. До сих пор, пока ты жила под моей крышей, я берег тебя от опасностей, передавал тебе свои знания, советовал, как вести себя. Но теперь я вижу, что ты стала взрослой. Отныне ты сама должна выбирать дальнейшую дорогу. По твоим счастливым глазам я вижу, что ты любишь этого доброго юношу. Благословляю вас, – закончил старик, не в силах удержать слез.

– Милый дедушка! – вскричала просиявшая Роса. – Спасибо тебе! Спасибо за все! Я так люблю тебя…

– Я скоро вернусь! – попрощался Ансар, который был на седьмом небе от свалившегося на него счастья, оседлал коня и что есть духу поскакал во дворец, чтобы сообщить отцу радостную весть о своем намерении жениться.

А тем временем, пока Роса и Ансар гуляли по чудесному саду волшебника Мартина, Морен гордо рассказывал Сюзанне про то, как молодой господин обратился к нему за помощью и советом, поскольку он, Морен, по праву считается лучшим специалистом в княжестве во всем, что касается изящных манер и поэтического искусства. Женщина с полным равнодушием пропустила мимо ушей хвастовство мужа, но чудесное превращение на базарной площади рябой толстушки в прекрасную девушку с золотыми волосами показалось Сюзанне вполне достойной историей для того, чтобы поделиться ею со всеми соседками, живущими на трех ближайших улицах. Поэтому совсем не удивительно, что к тому времени, когда базарная площадь обезлюдела, все княжество уже знало: у садовника Мартина есть прекрасная внучка, по имени Роса, которую этот злобный колдун превратил в безобразную девку и запер у себя в саду, где она вынуждена трудиться от рассвета до заката. А чтобы она не вздумала оттуда убежать и пожаловаться на своего мучителя властям, он приставил к ней ужасного огнедышащего дракона в качестве охраны. Рассказывали также, что молодой княжич пытался было освободить несчастную пленницу, но после безуспешной схватки с драконом получил ужасные раны и даже слегка повредился рассудком.

Разумеется, и до самого Варламуса Лысого дошли отголоски этих слухов. Сначала он не придал им большого значения, приняв за обычные базарные сплетни. Но узнав, что внучку садовника зовут Роса, глубоко задумался. Не та ли это Роса, от которой он пытался избавиться семнадцать лет назад? Тогда в маленькой беседке в княжеском саду слуги нашли лежащую без чувств служанку. Рядом валялся обезглавленный кем-то труп ядовитой змеи. Следов пропавшей девочки нигде не нашли. Служанка на все вопросы отвечала: последнее, что она помнит, – это то, как ее ужалила гадюка. Правда, садовый сторож клялся, что собственными глазами видел огромного черного кота, который прошел мимо него с колыбелькой в зубах, когда он выкапывал старый куст. Но разве можно было поверить сказкам выжившего из ума старикана? Варламус приказал позвать к нему сына, желая выяснить, что он знает про всю эту историю, но тот уже и сам, возбужденный и счастливый, предстал перед ним.

Мрачно выслушал Варламус пылкий рассказ Ансара о встрече с юной Росой, которой совсем недавно исполнилось семнадцать лет и на которой он хотел как можно быстрее пожениться. Варламус уже ни капельки не сомневался, что эта девушка и есть та самая Роса, дочь погубленной им княжеской четы. Негодяй садовник, оказывается, выкрал девчонку у него из-под носа! Варламус сказал сыну, что даст ему ответ завтра, и велел отправляться спать. Едва тот вышел, как Варламус вызвал к себе начальника дворцовой стражи. Князь приказал ему немедленно собрать всех своих людей, чтобы схватить опаснейших заговорщиков, чернокнижника садовника Мартина и ведьму Росу, которые сумели околдовать его единственного сына с целью захватить власть в княжестве.

Пока подлый князь отдавал свои гнусные распоряжения, в саду доброго волшебника Мартина произошло долгожданное Чудо: глубокой ночью, не дожидаясь лучей утреннего солнца, распустилась Прекрасная Роза. Весь сад в одно мгновение наполнился райским благоуханием и нежными хрустальными звуками небесной музыки небывалой красоты. Старый Мартин и Роса, выбежав из дома, с душевным трепетом и восторгом увидели распустившийся, наконец-то, после долгих лет ожидания бутон, в самом центре которого находилась большая жемчужина. Она испускала вокруг себя радужное сияние, заполнявшее мягким светом все окружающее пространство.

Мартин бросился на колени перед чудесным цветком и от охватившего его сердечного волнения долго не мог произнести ни единого слова. Наконец он встал и сказал, обращаясь к Росе:

– Свершилось то, к чему я страстно стремился всю мою долгую и полную неустанных трудов земную жизнь. Я вырастил в своем саду Прекрасную Розу, принесшую Жемчужину. Больше мне среди людей делать нечего… Я обещал тебе, что расскажу историю твоих родителей после того, как произойдет это великое Чудо. Но обстоятельства складываются иначе. Не огорчайся! Ты обязательно ее узнаешь. Может быть, даже гораздо раньше, чем я думаю. А теперь оставь меня одного. Иди в дом и собери все самое необходимое. Нынче, чую, тебе предстоит отправиться в долгий и опасный путь.

Тем временем, расставшись со отцом, ничего не подозревающий Ансар отправился в свою комнату, чтобы лечь спать. Но события прошедшего дня и радостные волнения от предстоящей встречи с возлюбленной не давали ему уснуть. Он встал с постели и стал бродить по коридорам дворца, погруженный в счастливые переживания. К своему удивлению, он вскоре заметил, что во дворце никто не спал. То и дело раздавался звон оружия, навстречу попадались спешащие куда-то слуги и стражники. Выглянув в окно, он увидел на освещенном светом факелов дворе строящийся по-походному отряд вооруженных стражников. Неужели на государство напали враги? Но тогда почему его об этом никто не предупредил? Ансар остановил спешащего мимо слугу и спросил, что происходит. Тот ответил: по приказу князя стражники должны схватить и бросить в темницу колдуна Мартина и его сообщницу ведьму Росу, их обоих на утро ждет публичная позорная смерть на костре. Ансар застыл в оцепенении, не в силах поверить услышанному. Но медлить было нельзя. Что предпринять? Пойти потребовать объяснений у отца? Нет, слишком поздно. Скорее всего, кто-то пустил клевету на садовника и его прекрасную внучку, но на выяснение правды уже нет времени. Нужно успеть до прихода стражников предупредить Мартина и Росу о грозящей им смертельной опасности. Ансар оседлал своего скакуна и пуще ветра помчался к дому садовника. Слава Богу, когда он до них добрался, они не спали.

Выслушав торопливый рассказ юноши о нависшей над ними страшной угрозе, старик прижал к груди Росу и сказал:

– Ну вот и пришло время нам проститься. Стража близка. Времени на долгое расставание нет. Бегите вдвоем через священный лес. Там князь не властен вас достать. Но помните, что еще никому не удавалось пройти через этот лес, не подвергнувшись суровым и неожиданным испытаниям. Каждую минуту будьте начеку. И в самой глухой лесной чаще окружите себя вниманием тысячи глаз. Вот вам мое последнее напутствие. Когда придете – приходите, как навсегда. Когда уйдете – уходите, как навсегда. Когда придете – владейте всем, не считая своим. Уходя – оставляйте все, чем владели, ибо вы не сможете взять больше того, что уже вместили в самих себе. А теперь быстро ступайте, – закончил садовник Мартин и вышел в дверь, ведущую в сад.

В ночной тишине уже ясно слышался гулкий стук сапог приближающейся стражи. Не мешкая Ансар усадил Росу на своего коня, сам вскочил в седло, и они отправились прочь из владений жестокого Варламуса Лысого в сторону священного леса.

Глава пятая

Во время скитаний по священному лесу Роса попадает в дом Сказочника и узнает об участи, постигшей ее родителей и про то, что стало с садовником Мартином, схваченным стражей. Также здесь повествуется о том, как Ансар помог в беде принцессе Селене и о тех соблазнах, которым он подвергся в ее дворце.

Долго ли, коротко ли добрались беглецы до священного леса и не без трепета вступили под его мрачные своды. Ансар оставил своего коня, которого никакими ухищрениями невозможно было заставить идти дальше. Пришлось им весь оставшийся путь совершать пешком. Целый день пробирались Роса и Ансар через глухие чащи и болота. Ни единой живой души не попадалось им на пути. Только иногда прокричит жутко под самым ухом леший, или отвратительно захохочет болотная кикимора.

На исходе дня, усталые и голодные, они решили остановиться на ночной привал. Ансар соорудил из сухих прутьев небольшой шалаш и сделал внутри ложе из веток и травы. В этом шалаше путники и приготовились заночевать.

Прошло немного времени, и Роса увидела, что Ансар крепко уснул. Ей же никак не удавалось сомкнуть глаз, несмотря на сильную усталость от долгой и трудной дороги. Это ведь была первая ночь в ее жизни, которую она проводила вне стен своего дома. И потом, Роса очень тревожилась за судьбу милого дедушки. Конечно же, он могучий волшебник, и уж кому-кому, но только не ему с его удивительными знаниями и глубокой мудростью бояться стражников злого князя. И все же сердце ее тревожно ныло, не успокаиваемое никакими доводами рассудка.

Почувствовав жажду, Роса осторожно, чтобы не разбудить Ансара, выбралась из шалаша и пошла к роднику, неподалеку от которого они разбили свой маленький лагерь. Умывшись и напившись студеной воды, Роса хотела вернуться обратно, как вдруг заметила слабый луч света, с трудом пробивающийся откуда-то неподалеку сквозь чащу деревьев. «Может быть, мы уже прошли весь священный лес и дошли до какой-нибудь деревни?» – обрадовалась девушка. Ей непременно захотелось хоть одним глазочком посмотреть, откуда идет свет, и она отважно пошла ему навстречу через темную чащу. Вскоре Роса добралась до лесной опушки, на которой стоял одинокий дом с ярко горящими окнами. Одно из них было слегка приоткрыто. Сгорая от любопытства, Роса неслышно подкралась к нему, встала на цыпочки и заглянула внутрь.

Она увидела комнату, всю уставленную книжными стеллажами, горящий камин, большой письменный стол, за которым сидел какой-то человек. Неизвестному на вид казалось лет тридцать; он носил короткую стрижку и лицо его было покрыто трехдневной щетиной.

«Наверное, это писатель», – решила Роса, заметив многочисленные листки разбросанной по всему столу рукописи. Впрочем, ее тут же посетили сомнения относительно сделанного вывода. Роса больше всего на свете любила читать книжки, и у нее сложились вполне определенные представления о том, какими должны быть писатели. Сидящий за столом человек ничуточки не походил на настоящего писателя, вдохновенно отдавшегося творческой работе. Видно было, что ему страшно хочется спать: он непрерывно зевал и протирал глаза. При виде лежащего перед ним еще девственно-чистого листка бумаги, лицо человека принимало совершенно унылое выражение. Видимо, он героически сопротивлялся желанию бросить работу и отправиться в постель, но его силы были явно на исходе. Он то и дело поглядывал на стенные часы, стрелки которых уже показывали без пяти минут двенадцать. Едва лишь пробило полночь, как человек приободрился и вскочил на ноги, решив, видимо, что он достаточно потрудился и теперь со спокойной совестью может идти спать. Но не тут-то было! Не успел он отойти и двух шагов от стола, как вдруг, преграждая ему дорогу, в воздухе появилась сначала одинокая голова, затем шея, плечи и постепенно полностью вся фигура молодой женщины в черном элегантном костюме. У нее было озорное лицо с лучащимися синими-пресиними глазами и слегка пухлые губы, которые она капризно надула.

– Где моя сказка? Где, я спрашиваю! – раздался ее звонкий и сильный голос. – И слышать не хочу всякие отмазки про усталость и про то, что якобы нет вдохновения. Ты уже целый год не можешь написать какие-то жалкие пять глав. Вместо того, чтобы закончить мне мою сказку, ты все это время гонялся за девушками! Знать ничего не желаю, но к утру моя сказка должна быть закончена, – твердо подвела черту эта синеглазая особа, погрозила пальчиком и уселась задом наперед на стуле, облокотившись о спинку руками и подперев лицо ладошками.

«Так значит, это Сказочник!» – догадалась Роса. – «А эта дама с пронзительным голосом, скорее всего, его Муза. Ну и вредина же она! – подумала Роса. – Не дает человеку спокойно спать по ночам».

На Сказочника слова Музы произвели должное впечатление. Он тяжело вздохнул, вернулся к столу и взялся за отложенное минуту назад перо. Муза же стала исчезать в своей все столь же необычной манере: сначала пропали ноги, потом туловище, наконец шея и голова; последними постепенно исчезли ее глаза, некоторое время лучащиеся синим пламенем в полном одиночестве над спинкой стула.

Тем временем в доме стали происходить весьма странные вещи. В воздухе замелькали какие-то неясные силуэты, комната наполнилась вдруг гулом приглушенных голосов, порывистыми шепотами и другими звуками. Роса присмотрелась повнимательней и увидела, что быстро мелькающие то тут, то там тени были не что иное, как слова. Длинные и короткие, яркие и тусклые, легкие, как пушинки, и тяжелые, как пушечные ядра, они виднелись повсюду. Мельтешащие в воздухе, шевелящиеся бесформенной грудой на письменном столе, слова лезли, как тараканы, буквально изо всех щелей. Особенно много их было на стеллажах, где они просачивались из-под корешков книг, свисали с полок, подобно бумажным лентам, а потом вдруг, резко срываясь, неслись в сторону рабочего стола, перемешиваясь налету друг с другом в замысловатые клубки. Сказочник же занимался тем, что то и дело ловил за хвост какое-нибудь слово, подносил его к самому носу, близоруко щурился и внимательно рассматривал. Роса увидела, что слова разительно отличались друг от друга возрастом. Одни были совсем юные и блестящие, другие же, напротив, такие старые и ветхие, что казалось, будто они вот-вот рассыпятся. Некоторые из старых слов были покрыты паутиной и плесенью. Если такое слово попадалось Сказочнику, то он брезгливо морщился и кидал его в корзину для мусора. Однако были и такие старые слова, которые он не выкидывал, а сдувал с них пыль и бережно клал на лежащий перед ним лист бумаги. Куда они тут же и впитывались, превращаясь в ровные строчки предложений.

Прислушавшись, Роса поняла, что гул, наполнявший комнату, происходил все от тех же слов, оказавшихся, кроме всего прочего, еще и говорящими. Причем, говорить-то они говорили, да только не особенно разнообразно. Подобно надутым от сознания собственной значимости государственным чиновникам, они предпочитали говорить только о самих себе. Пусть слова только и могли, что называть свои имена, но зато делали они это беспрерывно. Каждому слову страшно хотелось, чтобы Сказочник именно на него обратил внимание. И когда тот выхватывал из роящегося вокруг него облака какое-нибудь очередное слово и, держа его за хвост, подносил к носу, оно просто светилось от счастья и еще громче называло себя по имени.

Роящееся вокруг Сказочника облако из слов время от времени пересекали сверкающие полоски света, которые тут же со скоростью молнии исчезали. Внимательно присмотревшись, Роса догадалась, что это тоже были слова, только какие-то необычные. Они вели себя совершенно не так, как их собратья. Во-первых, они не называли себя по имени, поэтому можно было только предполагать их смысл по едва различимому мелодичному звону, который от них исходил; во-вторых, они вовсе не стремились быть пойманными и брошенными на бумагу. Наоборот, они ловко уворачивались от рук Сказочника, когда тот пытался их схватить, отчего он то и дело недовольно хмурился. Зато, когда ему изредка все же удавалось поймать за хвост какое-нибудь из зазевавшихся огненных слов, лицо его светилось от радости. Не теряя времени на разглядывание своей добычи, он тут же впечатывал слово со всего размаху в лежащий перед ним лист, в который оно тут же всасывалось и остывало, издавая легкое шипение.

Росе было очень увлекательно следить за работой Сказочника, и она еще долго-долго могла бы стоять у окна и подсматривать, но вдруг подумала, что Ансар может проснуться и начать сильно волноваться из-за ее отсутствия. Она было уже хотела возвращаться обратно, как вдруг заметила нечто, что заставило ее изменить свое намерение. Среди сотен и тысяч мелькающих в воздухе слов пораженная девушка неожиданно разглядела одно, которое не могло не иметь самого непосредственного отношения к ней самой. Затем она увидела еще одно подобное слово, и еще одно. От всех других эти слова отличались едва уловимыми особенностями, которые и назвать-то было нельзя. Скоро среди общей массы слов ее натренированный взгляд стал различать только их. Причем со все возрастающими удивлением и тревогой она заметила, что именно эти слова чаще, чем все другие, оказывались сначала в руках у Сказочника, а затем и на листке бумаги. Невольно она шепотом начала их произносить: садовник Мартин, Роса, Ансар, священный лес, дракон, черный ворон, костер, темница, Селена, озеро, королевский дворец, танцовщица, старое вино, плащ…

«Определенно, этот Сказочник что-то знает о моей судьбе и судьбе близких мне людей», –подумала Роса. Во что бы то ни стало она решила проникнуть внутрь и самой прочесть рукопись. На ее счастье, Сказочник снова захотел спать. Он решительно положил на стол перо, поднялся и пошел к стоявшему у стены дивану. При этом с явной опаской покосился на стул, где еще недавно восседала его синеглазая Муза. Но та больше не появлялась, занятая, видимо, какими-то более важными для нее делами. Поэтому, облегченно вздохнув, Сказочник не раздеваясь повалился на диван и тут же заснул.

Дверь в дом оказалась незапертой. Роса крадучись вошла внутрь и сразу направилась к столу, то и дело беспокойно оглядываясь на спящего Сказочника. Но тот спал очень крепко, и скоро Роса совсем перестала обращать внимание на его присутствие, поглощенная изучением лежащей на столе кипы исписанных листов. К ее облегчению, все они оказались пронумерованы. Роса сложила их по порядку в одну стопку и с волнением приступила к чтению.

Предчувствие не обмануло ее. Сказочник действительно, казалось, знал о судьбе девушки все. Обливаясь слезами, Роса читала про горькую участь, постигшую ее бедных родителей. В негодовании от праведного гнева сжимала она свои кулачки, читая страницы с описанием злодеяний Варламуса. «Так вот почему дедушка не смог сдержать данного мне слова и рассказать про моих родителей в тот день, когда расцвела Прекрасная Роза!» – поняла Роса. Не хотел мудрый волшебник омрачать безоблачное счастье любимой воспитанницы. Так Роса открыла для себя новую великую Тайну, что, оказывается, дети могут не иметь ничего общего с их папами и мамами. Ну разве можно представить себе, что есть что-то общее между ее отважным и добрым возлюбленным Ансаром и подлым предателем Варламусом? Конечно же нет! Имей Ансар в душе хоть каплю общего с этим ужасным человеком, чистое сердце Росы никогда бы не смогло бы полюбить его. Но если земное родство не имеет никакого значения, то кто же тогда наши настоящие родители? Впрочем, Роса не стала долго ломать себе голову над этим вопросом, увлеченная чтением. Она как раз дошла до места, где описывалось происшедшее уже после того, как ей и Ансару пришлось спасаться бегством от княжеских стражников. То есть события, о которых она еще ничегошеньки не знала! От избытка чувств у Росы сдавило сердце, и она оторвалась от чтения. Неужели этот крепко спящий на диване человек знает все не только о ее прошлом и настоящем, но и о будущем? Может быть, Сказочник тоже волшебник, не менее могущественный, чем ее дедушка? Но если даже и так, неужели она только пешка, неспособная сама решать свою собственную судьбу? Возмущенная до глубины души, Роса вскочила на ноги: «Не хочу ничего знать! – решила она. – Еще чего! Не хватало, чтобы кто-то за меня все решал». Но затем, поразмыслив, она решила продолжить чтение и узнать все до конца. Разумеется, лишь с целью потом все сделать по-своему.

И вот что узнала Роса со страниц рукописи, которую нашла в доме Сказочника в ту самую ночь, когда она со своим возлюбленным, отважным Ансаром, очутилась в священном лесу.

Незаконченная рукопись

Вскоре после того, как беглецы покинули дом садовника Мартина, в него ворвались вооруженные до зубов стражники. Они были наслышаны о чудесах, которые мог творить волшебник, и поэтому находились начеку. Однако картина, представшая перед ними, выглядела весьма мирно. Старик сидел за прилавком. Возле двери, ведущей в сад, дремал большой черный кот. Начальник стражи объявил садовнику, что именем Их Княжеского Высочества Варламуса тот арестован. Старика Мартина тут же скрутили и повели в темницу. На удивление, он выглядел совершенно спокойным и не пытался оказать никакого сопротивления. Затем стражники принялись обыскивать дом в поисках Росы, а также запрещенных в княжестве колдовских и алхимических книг, где описывались бы рецепты и технологии изготовления Философского Камня, Эликсира Молодости, Шапки-Невидимки, Сапог-Скороходов, Скатерти-Самобранки, Ковра-Самолета, Палочки-Выручалочки, Волшебного Зеркальца, Машины Времени, Меча-Кладенца и прочих подобных волшебных атрибутов, которые могли бы грозить нарушением общественного порядка.

Пытаясь проникнуть в сад, один из стражников хотел пинком отшвырнуть мирно лежащего кота. Однако тот, издав чудовищный рев, от которого сотряслись стены, внезапно превратился в злющего-презлющего дракона, такого страшного, что ни в сказке сказать, ни пером описать. С криками ужаса сломя голову бросились княжеские стражники на улицу. И очень вовремя, поскольку дракон широко открыл огнедышащую пасть и выпустил такую струю пламени, что весь дом мгновенно вспыхнул, как сухая щепка. Столб огня от пожара, казалось, доставал до самих звезд. Никто и думал его тушить. Не прошло и получаса, как от маленького домика и сада осталась лишь кучка золы.

В дикую ярость пришел Варламус Лысый, когда ему доложили о бегстве сына и о том, что Роса исчезла. Он приказал бросить садовника Мартина в темницу а на следующий день публично сжечь на дворцовой площади.

Утром следующего дня во все стороны княжества помчались гонцы с вестью, что в полдень будет казнен опаснейший преступник, бунтовщик и колдун, известный как садовник Мартин. В назначенное время дворцовая площадь заполнилась народом до отказа. В центре площади к железному столбу прикрутили цепями седого как лунь бородатого старика. Вокруг столба уже лежали дрова, но лицо приговоренного к мучительному наказанию казалось непроницаемым. Нельзя было прочесть на нем ни страха, ни даже малейшего волнения. В собравшейся вокруг толпе находились те, кого он спас прежде от тяжелого недуга, и влюбленные, которым он отдавал розы из своего сада, вместо денег беря за них стихи. Сердца этих людей были полны болью и сочувствием. Нашлись и те, кто из зависти или по подлости черной души относились к старику с лютой ненавистью. С нетерпением они ждали начала исполнения приговора. Однако большинство из собравшихся были просто зеваки, которые пришли поглазеть на необычное зрелище. Им тоже не терпелось дождаться момента, когда вокруг осужденного заполыхает жаркий костер, чтобы, стоя в безопасности, поглазеть на яркое зрелище.

Глашатай стал зачитывать приговор. В то время пока он читал, безоблачное доселе небо стало вдруг покрываться грозными тучами. Откуда-то налетел пронзительный холодный ветер. Не успел еще глашатай закончить чтение, как начался настоящий ураган, взметнувший в воздух тучу пыли. Стало темно как ночью. Вдобавок ко всему начал накрапывать ледяной дождик, обещавший вот-вот обратиться в настоящий ливень. Не дожидаясь начала казни, народ принялся стремительно разбегаться. Варламус сделал нетерпеливый знак палачу, чтобы он поскорей разжигал огонь. Тот не мешкая поднес факел к дровам, и раздуваемый ураганным ветром огромный костер вспыхнул в одно мгновение. Из-за клубов черного дыма и стоявшей столбом пыли никто не обратил внимания, как откуда-то появился черный ворон невиданных размеров. На его голове виднелся глубокий шрам.

Вы, конечно же, догадались, что это был не кто иной, как злой колдун Магнус Мигун, превратившийся в ворона и прилетевший насладиться мучениями кровного врага. Не страшась обжигающих языков пламени, мерзкий падальщик вцепился острыми, как кинжалы, когтями в одежду на груди своего брата, садовника Мартина, и, откинув назад голову, приготовился выклевать беззащитному старику глаза. Но в самое последнее мгновение, когда хищный клюв уже готов был нанести удар, стремительная тень промелькнула в воздухе. Раздался оглушительный кошачий вой, и сверкающие белизной огромные клыки подоспевшего на помощь к своему хозяину верного Лонгофелло впились в шею мерзкой птицы. В следующую секунду ее откушенная голова, а затем и туловище, рухнули вниз в пламя костра. Лонгофелло же уселся на плечо садовника Мартина, и скоро их уже невозможно было различить за стеной огня.

Прочитав эти строки, Роса оторвала заплаканные глаза от рукописи и горько воскликнула:

– Милый дедушка, почему, ну почему ты позволил схватить себя?! Почему не обрушил ты на головы мучителей всю мощь своего волшебства?!

Впрочем, Роса недолго давала волю скорби. Несмотря ни на что, не могла она представить себе, что ее милого мудрого дедушки больше нет на свете. Потом, она совершенно точно знала, что все добрые волшебники бессмертны. Садовник Мартин же был самым что ни на есть добрым волшебником, а значит, по определению бессмертным! Поэтому-то Роса скоро успокоилась и вернулась к чтению рукописи. Быстро пробежав глазами то место, в котором описывалось их бегство из дома и путь по священному лесу, она продолжила чтение с того момента, где они с Ансаром забрались на ночлег в маленький шалаш.

…Вскоре Роса, утомленная долгим и утомительным переходом, крепко уснула, а Ансар все никак не мог сомкнуть глаз из-за переполнявших его впечатлений от тех бурных событий, которые им с Росой пришлось пережить. Он почувствовал жажду и осторожно, чтобы не разбудить любимую, выбрался наружу.

– Да нет же, нет!!! Это я почувствовала жажду и выбралась наружу, чтобы пойти к роднику, а Ансар крепко спал! – воскликнула Роса так громко, что сама испугалась. Она посмотрела на Сказочника, не разбудил ли его ее крик. Тот немного поворочался, но, к огромному облегчению Росы, не проснулся.

«Как же так? – продолжала удивляться Роса. – Я ведь совершенно точно знаю, что все было в точности наоборот. Может быть, я сплю и все это мне только снится?»

Чтобы проверить свою гипотезу, Роса хотела было уже изо всех сил ущипнуть себя за ухо. Но, взглянув на недочитанную рукопись, передумала, решив, что проснуться никогда не поздно. Ее просто-таки раздирало от желания поскорее узнать, что произошло, или, может быть, происходит в настоящую минуту, или еще только произойдет потом – короче, какие события описываются в рукописи дальше. Она стала читать дальше.

Утолив жажду, Ансар хотел уже было возвращаться обратно, как вдруг в ночной тишине ему послышались какие-то звуки. Он внимательно прислушался. Казалось, что кто-то горько плачет где-то совсем неподалеку. Ансар вернулся к шалашу, взял шпагу и плащ и отправился на разведку. Прошло совсем немного времени, и он вышел на песчаный берег большого озера, на другой стороне которого виднелись огни какого-то города. Присмотревшись, Ансар заметил, что возле озера что-то белеет. Всхлипывания доносились как раз оттуда. Неслышно ступая, он подошел ближе и увидел лежащую на песке совершенно обнаженную рыдающую девушку.

– Пожалуйста, ничего не бойтесь. Я не причиню вам зла, – как можно учтивей сказал Ансар, снял с себя плащ и накинул его на продрогшую незнакомку.

Не произнеся больше ни слова, он стал собирать хворост. И скоро уже они грелись у небольшого костра. Когда девушка совсем согрелась и успокоилась, она рассказала Ансару о своем приключении.

Ее звали Селена, и она была принцесса из королевства, огни которого горели на другом берегу. Прошедшим днем ей стало как-то особенно грустно на душе, и, чтобы развеять тоску, девушка решила пройтись вокруг озера. День выдался знойным, и ей захотелось выкупаться. Место, что она выбрала, казалось совершенно диким и безлюдным. Селена развесила на кусте шиповника свое платье и вошла в воду. Вдруг налетел ветер, и принцесса с ужасом увидела, что ее легкое платье, точно пушинка, взмыло высоко вверх и быстро исчезло за дремучими кронами вековых елей. Другой одежды у нее не нашлось, и она готова была лучше умереть от голода в диком лесу, чем в таком виде показаться в королевстве. До глубокой ночи она безуспешно искала унесенное ветром платье, а затем, уже совершенно отчаявшись, вернулась назад к берегу, намереваясь утопиться от безысходности, но не решилась: вода на глубине такая холодная!

Ансар согласился проводить незадачливую принцессу до ее дворца, так как она опасалась одна возвращаться по темному дикому лесу и кроме того беспокоилась, что люди могут не поверить ее рассказу.

В скором времени путники благополучно добрались до замка, в котором жила принцесса. Ансар было хотел сразу же возвращаться обратно к Росе, но Селена уговорила его ненадолго остаться и выпить с ней немного вина в честь знакомства. Она привела Ансара в уютную залу, роскошно обставленную в восточном стиле, а сама скрылась. Тут же слуги внесли подносы с фруктами и сладостями, а также запечатанный кувшин со старинным испанским вином. Откуда-то раздались звуки чарующей музыки, и тотчас появилась Селена. Она была в одежде танцовщицы. Извиваясь как змея в такт волшебной музыки, принцесса исполнила причудливый и завораживающий танец. Гипнотические движения полуобнаженной девушки, ритмичный стук драгоценных браслетов на ее руках и ногах, аромат блестящего от масла тела, умащенного опьяняющими благовониями, терпкий дым возожженных курений – все это внезапно погрузило Ансара в какую-то сладкую истому, и он позабыл обо всем на свете. Продолжая танец, принцесса распечатала кувшин с вином, наполнила темной рубиновой влагой хрустальный бокал и, встав на колени перед сидящим на циновке юношей, обеими руками протянула бокал к его губам. Глотнув вина, тот почувствовал, будто огонь обжег ему все жилы. Глаза слипались, тело стало вялым и непослушным. Селена сделала знак слугам, и те, взяв окончательно захмелевшего гостя под руки, отвели его в спальню. Уже засыпая на мягком ложе, в самое последнее мгновение перед тем, как окончательно забыться, Ансар вспомнил о Росе. Одинокая и беззащитная, спала она на жесткой подстилке из травы и веток в маленьком шалаше в глубине дремучего леса в то время, пока он тут утопал в роскоши и соблазнах. В сильном гневе на самого себя юноша вскочил на ноги. Дремота исчезла, будто ее и не было. Но не успел он сделать и двух шагов по направлению к выходу, как в дверях появилась Селена. Она была прекрасна и обольстительна, несмотря на то, что с ног до головы укуталась в тот самый плащ, который Ансар набросил на нее на берегу озера. Снова волна сладкой истомы прошла по его жилам. Он почувствовал, как у него слабеют ноги. Нужно бежать! Но куда? Выход перекрыт. Оставалось окно – к счастью, распахнутое. Но до земли, кажется, было не близко…

– Мой господин, я пришла вернуть вам плащ, – томным голосом произнесла девушка и легким движением сбросила плащ к своим ногам, внезапно представ перед совершенно ошарашенным юношей во всей своей пленительной наготе.

У Ансара потемнело в глазах…

На этом месте рукопись обрывалась. В больших и лучистых глазах Росы застыли слезы. Она ничего не могла понять. Что она такого кому сделала плохого, что на ее голову сыплются одни несчастья? По какому праву чья-то злая воля сначала лишила жизни ее добрых родителей, потом любимого дедушку и милого Лонгофелло? А теперь вот хотят отнять последнее, что у нее еще осталось на этом свете, – возлюбленного…

«Надо срочно остановить всю эту несправедливость», – решила Роса. Она сгребла со стола все листки рукописи, подошла к камину и бросила их в огонь. Языки пламени тут же жадно потянулись к бумаге, но потом разочарованно отступились: бумага не горела! Потрясенная Роса молча смотрела на огонь, не в силах понять происходящее.

– Рукописи не горят! Пора бы уже тебе про это знать, – раздался сзади чей-то хрипловатый голос.

Роса резко обернулась и увидела проснувшегося Сказочника, который сидел на своем диване и глубоко зевал, прикрыв рот рукой.

– Скажи, только честно, – совершенно серьезно потребовала девушка, – это ведь ты сам все придумал: меня, Ансара, дедушку, Лонгофелло, Варламуса Лысого, колдуна Магнуса и всех-всех остальных?

– Придумать-то придумал, – задумчиво ответил Сказочник. – Но скажи, ты-то как тут очутилась?

Однако Роса его уже не слышала. От возмущения и боли у нее сдавило сердце. С большим трудом удерживаясь от того, чтобы не разрыдаться, она сказала:

– Тогда… тогда ты хуже предателя Варламуса и гнусного колдуна Магнуса вместе взятых. Это ведь ты их выдумал, ты научил их творить свои черные и подлые делишки. А мы… Кто, кто дал тебе право вмешиваться не спросясь в нашу жизнь, наполнять ее страданиями и болью? Кто дал тебе право играть нами, как своими марионетками?!

– А ведь девочка в чем-то права, – внезапно раздался звонкий женский голос.

Сказочник даже вскочил от неожиданности. Роса обернулась на голос: на стуле задом наперед сидела та самая Муза, которую она уже видела, когда подсматривала за Сказочником с улицы в окошко. Только на этот раз вместо черного костюма на Музе была короткая белоснежная туника, а за спиной висела изящная арфа. На голове у нее вдобавок ко всему был еще и венок из лавровых листьев.

– О Господи! Что за маскарад, – поморщился Сказочник. – Где ты только раздобыла этот идиотский прикид?!

– Прости, – на полном серьезе извинилась Муза. – Я так, заскочила между делом. Не было времени переодеться. Работа… Но ты давай не увиливай в сторону! Объясни, зачем тебе понадобилось убивать доброго князя с княгиней? Жалко тебе, что ли, было отправить их куда-нибудь в волшебное царство? Ведь мог же ты, мог!!! А маленького медвежонка зачем оставил сиротой? Что за звериная кровожадность! Ну ладно, это еще хоть правдоподобно. Но скажи, с чего вдруг тебе пришло в голову сжигать на костре садовника Мартина? А эти развратные танцы полуголой девицы!!! Оставим пока в стороне, что ты заставил пережить бедную девочку. Ты думаешь, детям это все будет очень интересно и полезно читать?! Я же просила тебя написать мне сказку, понимаешь, с к а з к у, а не эротический триллер!!!

– Что-что? – переспросила Роса.

– Извини, родная, – ласково сказала Муза. – Поверь, тебе совсем незачем знать значение этих слов.

«А не такая уж она и вредина», – подумала Роса, исполненная самой искренней признательностью за полученную неожиданно поддержку со стороны Музы.

– Я отказываюсь вступать в дискуссию при таких условиях, – вставил наконец свое слово Сказочник. – Двое на одного – это против правил.

– Ладно, ладно. Разбирайтесь тут без меня сами. Я ухожу. А все-таки сказочник из тебя никудышный, – не удержалась съязвить напоследок Муза.

– Какая муза, такой и сказочник, – огрызнулся тот.

Муза на это весело фыркнула и стала исчезать в своей привычной манере. Сначала растаяли в воздухе ее ноги, потом постепенно испарилось туловище, потом голова. Только синие глаза еще некоторое время одиноко висели над спинкой стула, поблескивая озорными искрами. Но вскоре и они исчезли.

– Вот так всегда, – пожаловался Сказочник. – Появится ненадолго, разругает меня в пух и прах, а потом спокойно себе исчезает так быстро, что и возразить-то толком ничего не успеешь.

– Мне кажется, она права, – сказала Роса. – Сказка у тебя действительно получилась какая-то ненастоящая.

– А какие, по-твоему, должны быть настоящие сказки?

– Ну, во-первых, – начала перечислять Роса, – сказки обязательно должны быть добрыми. В них не должно быть бессмысленной жестокости, такой, например, как у тебя с бедным медвежонком.

– Не работает, – грустно прервал ее Сказочник. – В мире уже существует бессчетное количество добрых сказок. Дети, которые их читают, вырастают, становятся взрослыми и сильными, а потом многие из них без всякой жалости уничтожают беззащитных животных. Поэтому я очень надеюсь, что какой-нибудь маленький мальчик прочитает мою сказку и потом, повзрослев, вспомнит о том, как однажды в далеком детстве плакал над судьбой оставшегося сиротой медвежонка, и никогда не сможет после этого взять в руки ружье, чтобы убивать зверей и лишать ни в чем не повинных детенышей их родителей.

– Не знаю, может быть, тут ты прав, – продолжила Роса. – Но все равно во всех сказках Добро обязательно должно торжествовать над злом. Все злодеи должны получать по заслугам, а добрые люди…

– Знаю, знаю! Наслышан, – досадливо снова прервал Росу Сказочник. – Добрые юноши и девушки должны все друг на дружке пережениться, нарожать кучу детей, прожить до ста лет и умереть в один и тот же день. Глупости все это! Не для того нужны сказки, чтобы в них рассказывать детям всякие небылицы. Сказки должны в первую очередь учить детей различать добро и зло, честность и ложь, героизм и трусость, мудрость и глупость, веру и суеверие, красоту и пошлость – одним словом, белое от черного и даже серого. А кто там сколько и за что получит – об этом пусть себе на здоровье болтают базарные бабки!

«Ясно, почему Муза у него в гостях никогда долго не задерживается, – подумала Роса. – С ним же совершенно невозможно ни о чем спорить!»

И все-таки она не удержалась и задала напоследок еще один мучавший ее вопрос:

– Скажи, а почему тебе пришло в голову сделать доброго и отважного Ансара сыном вероломного предателя Варламуса Лысого? Для чего ты отправил моего милого возлюбленного в замок этой кривляки принцессы Селены? Просто, чтобы меня еще больше помучить? Ведь так?!

– А вот ты мне сама сначала ответь, – ответил вопросом на вопрос Сказочник. – Обратила бы ты внимание на бесшабашного молодого повесу, не бросься он тогда в цветочной лавке твоего дедушки с безумной отвагой с одной своей игрушечной шпажонкой в руках на чудовищного огнедышащего дракона? Воспылало ли бы к нему твое сердце, если бы любовь к тебе не преобразила в одно мгновение его душу и не заставила потом жестоко страдать? Отдала бы ты в его руки свою судьбу, если бы ради твоей любви, не раздумывая ни минуты, не бросил бы он все, что имел до этого: власть, богатство, высокое звание, даже родного отца? И, наконец, захочешь ли ты продолжать делить с ним все тягости, лишения или радости на своем земном пути, если не устоит он однажды против чар какой-нибудь обольстительной селены?

– Нет, никогда! – воскликнула Роса, у которой мороз прошел по коже при одной мысли, что ее возлюбленный мог бы ей изменить. – Знаешь, – сказала затем она, – несмотря ни на что, я бесконечно благодарна тебе за то, что ты меня выдумал, помог стать такой, какой я стала. Но, пожалуйста, обещай мне, что никогда больше не станешь ты вмешиваться в мою судьбу.

– По рукам! – весело сказал Сказочник.

– По рукам! – ответила Роса, пожимая протянутую ей руку своей крошечной ладошкой. – А теперь я должна уйти. Прощай!

Она повернулась, собираясь направиться к выходу, но вдруг вспомнила, что все это происходит во сне. Роса остановилась и больно-пребольно ущипнула себя за мочку уха так, что даже слезы на глаза навернулись. Но ничего не произошло…

– Не работает? – искренне посочувствовал Сказочник.

Но ответа он уже не дождался, потому что сработало. Роса проснулась и открыла глаза. Она лежала в маленьком лесном шалаше на жесткой подстилке из травы и веток. Ансара рядом не было. Роса выбралась наружу. Было самое раннее утро. Над землей стелился пар, и трава была еще мокрой. Роса помнила до единой детали все из того, что произошло с ней ночью во сне в доме Сказочника. Она высоко подняла голову и, глядя на ясное безоблачное небо, тихо прошептала, как заклинание: Теперь я навсегда свободна. Отныне только я сама буду выбирать себе дорогу. Никто и никогда не сможет больше за меня решать, что мне делать и как мне жить.

Чьи-то большие и теплые ладони накрыли сзади ей глаза.

– Угадай кто?

– Ансар!!! Любимый! – счастливо засмеялась девушка и обернулась.

Да, это был он. На одной его щеке виднелась большая ссадина. Вся одежда была изорвана, как будто бы он пробирался через густые колючие заросли.

– Что с тобой стряслось? Где ты был?

– Пришлось немного попрыгать и побегать, – отмахнулся юноша.

– Как, неужели благородный княжич спасался бегством от какого-то врага? – улыбнулась Роса.

– Да, удирал, точно нашкодивший мальчишка. Но, поверь мне, это был очень сильный и опасный враг… В одиночку бы мне с ним ни за что не справиться!

– Верю, любимый! – нежно прошептала Роса, пряча лицо у него на груди. – Обещай мне, что никогда мы с тобой не будем жить ни в каких дворцах.

– Ни за что на свете!

– Пора идти, – позвала девушка. – Нам ведь еще нужно найти место для нашего сада, в котором мы должны вырастить нашу Прекрасную Розу, приносящую Жемчужину.