На перроне сегодня людно

Глава 1

На кухонном столе лежало два початых блистера. В одном оставалось всего две желто-белых капсулы, а в другом, с белыми таблетками, еще примерно на неделю.

Иван, щурясь и поправляя строгие очки, в десятый раз вертел их в руках.

— Маш, ну напомни… Эти «для крови» — их до еды или после? А те, что для желудка, — их можно с чаем?

Мария, стоявшая у раковины, замерла. Гул холодильника вдруг показался ей невыносимо громким, как шум работающего цеха. Она, не оборачиваясь, отчетливо произнесла:

— Ваня, три года. Три года ты пьешь их каждый божий день. Неужели так трудно запомнить: желто-белая — до, белая и круглая — после? У меня что, своих дел нет, кроме как работать твоим справочником?

— Да что ты заводишься-то на ровном месте? — Иван обиженно отложил таблетки. — Сама-то в прошлом месяце забыла кран в ванной закрыть, полквартиры залили. Память у неё идеальная… Напомнить, как ты мой паспорт в холодильник засунула?

— Да потому что я задолбалась! — Маша резко развернулась, брызги воды с её рук разлетелись по линолеуму. Перекрикивая воду из-под крана, она продолжила: — я живу не свою жизнь, а твою! Слежу за твоим сахаром, за твоими носками, за твоими дурацкими жалобами. Я как будто застряла в бесконечном «вчера», где ты всё тот же беспомощный ребенок, только в теле старика! Сколько можно это терпеть?!

— Хватит! — закончила она. Схватив со стола тяжелую керамическую кружку с надписью «Лучшей бабушке», вернулась к раковине, чтобы помыть. Но нога поскользнулась на свежей луже, локоть врезался в край столешницы, а кружка влетела прямо в старое мутноватое зеркало на простенке.

Вместо звука разбитого стекла послышался гул, нарастающий в грудине, словно Мария оказалась внутри разбуженного колокола.

Осколки не посыпались вниз, а застыли в воздухе, презрев законы гравитации. Поднимаясь с пола, в каждом маленьком отражении Маша видела себя, но слишком ожесточенную, с перекошенным лицом, разметавшуюся в нелепой позе. Тапок, соскочивший с ноги, все еще висел в воздухе.

Подойдя к самому большому осколку, она вздрогнула. Из глубин отраженной кухни на Машу смотрела безобразная, ухмыляющаяся старуха с глазами, полными вековечного понимания.

Маша попятилась. Она хотела крикнуть Ване, чтобы он посмотрел, но Вани рядом не было. На том месте, где секунду назад стоял муж, была лишь пустота. Лекарство в блистере осталось сегодня нетронутым.

— Не нравится старый попутчик? — прохрипело зеркало насмешливо. — Так выбери себе другого. Иди, Машенька. Поезд скоро отправляется.

В ужасе Маша бросилась вон из кухни, надеясь выскочить в прихожую и выбежать в подъезд. Но вместо коридора её встретила абсолютная, густая темнота и сомкнулась за спиной, отсекая любой свет. Маша старалась наощупь вдоль стены продраться к двери, но под пальцами почувствовала лишь ледяную гладкость стекла. Выхода не было видно, сколько бы она ни шла.

— Как темно… — прошептала Маша, прижимая руки к груди.

Тот же час, как по-волшебству, вспыхнул свет, освещая зеркальный лабиринт.

Мария зажмурилась, оберегая зрение после долгого непроглядного мрака. Она оказалсь в толпе отражений той же старухи из разбитого зеркала с распущенными сизыми, словно дым, волосами и костяной ногой, видневшейся из-под рваного подола. Отражения отражений давали возможность разглядеть Ягу и в профиль, и в фас, и со спины. Но на этот раз она была не одна, везде за её спиной возвышался худой старик в костяной короне. Его длинные пальцы поглаживали плечо ведьмы. Маша бросилась вглубь лабиринта, сворачивая то вправо, то влево, но зеркала не отпускали. Она видела сотни одних и тех же мужчин и женщин. Сначала они казались лишь картинками из детской книжки, но чем дальше она шла, тем больше стала замечать, что образы не были абсолютно идентичными. С каждым шагом, с каждым новым обликом проявлялись незаметные различия. И вот одно из отражений так знакомо заправило выбившуюся прядь за ухо, совсем как сама Маша, когда уставшая убирала волосы от лица. Кощей за спиной этой Яги потянулся к короне совсем как Ваня, когда возвращал на место съехавшие очки.

— Это не они, — выдохнула Маша, чувствуя, как холод лабиринта пробирается под кожу. — Это мы...

Она замерла, не смея пошевелить даже пальцем. Горло сдавило сухим, колючим спазмом. Эти существа в зеркалах больше не были просто чудовищами из сказок — они были её собственной жизнью, вывернутой наизнанку, обнаженной до костей. Невозможность проснуться от этого кошмара сковала страхом.

Маша зажмурилась до багровых пятен перед глазами. Прижав ладони к ушам, чтобы не слышать собственного частого дыхания, она начала шептать — не то молитву, не то безумную просьбу, обращенную к пустоте:

— Пожалуйста... кто-нибудь... я не хочу здесь быть. Я хочу выбраться. Пожалуйста, покажите мне выход...

Ожидаемо ничего не произошло. Это ведь не сказка. Маша медленно, боясь увидеть что-то еще более жуткое, приоткрыла глаза. Все тысячи ведьм и кощеев указывали руками в одну и ту же сторону. Маша обернулась. Там, где раньше был тупик, теперь виднелись высокие двустворчатые двери с мерцающей вывеской «ВОКЗАЛ» наверху.

Маша толкнула тяжелые на вид двери, но они поддались легко и без скрипа, открывая взгляду зал. Здесь царствовала мертвая тишина. Ни объявлений диспетчера, ни гула людских голосов, только собственное дыхание и шаги, разносящиеся эхом.

Выйдя с другой стороны здания, Маша обнаружила бесконечный поезд у перрона, так же терявшегося за горизонтом. Лицом к поезду стояли мужчины. Они не двигались, не разговаривали и не смотрели друг на друга. Их было тысячи. Маша пошла вдоль строя, узнавая каждого из них. Рост в рост, лик в лик, статя в статю, капля в каплю. Все как один стояли перед ней Иваны, копии мужа, названного перед людьми и перед Богом.

— Нельзя тебе долго тут быть, выбери попутчика, Марьюшка, — донесся из громкоговорителя голос старухи. — Большой выбор-то сегодня. Сколько дней ты прожила с Ванюшей, столько и молодцев здесь тебе на выбор. С каким уедешь отсюда, в то время и попадешь, тех что были после, только помнить будешь. Всю жизнь по новой сложить сможешь. Любого бери, мне не жалко. Только уходи поскорее, иначе не вернешься к живым. Одна дорога останется — в Кощеево царство. И Маша пошла вдоль безжизненного строя. Самым первым в ряду стоял тот веселый парень, покоривший её сердце на вступительных экзаменах в университет. Этот Иван пах свежестью и одеколоном «Командор». Его глаза светились непоколебимой уверенностью, что возможно все и даже больше. Выбери его — и впереди снова целая жизнь. Но Маша знала: этот мальчик еще не умеет утешать, когда страшно, и не знает, как баюкать ребенка по ночам.

Она пошла дальше, касаясь пальцами рукавов рубашек, курток, домашних кофт. Ряд мужей превращался в киноленту, показывавшую взросление день за днем. Маша проходила мимо тридцатилетних Иванов. Один из них — с серым от недосыпа лицом и пятном от детской каши на плече. В этот день они страшно ругались из-за денег. Другой — пахнущий больничными коридорами, когда он две недели не отходил от её кровати. Она видела дни их недопониманий, дни их великой нежности и дни их оглушительного молчания. С каждым шагом все тяжелее становились её собственные ноги. Память о «тех, что были после», о которой предупреждала Яга, жгла изнутри. Если она выберет молодого, она станет для него Марьей Моревной всезнающей Королевной, но потеряет в нем равного партнера, который прошел через их горе и счастье вместе с ней.

А вот этот Иван был очень груб с ней и очень зол. Не видеть бы его. Забыть, что муж может быть настолько ужасающим. Но Яга не предлагала беспамятства, значит, этот чужой Ваня все равно останется в памяти незаживающей раной.

Маша дошла до самого края перрона. Последний Иван стоял, ссутулившись больше остальных, в свитере с вытянутыми локтями, который она так хотела выбросить. Он не сиял, как первый «Командор», и не источал надежду. Этот Иван выглядел как человек, чей путь почти окончен.

Она замерла, вглядываясь в застывший профиль мужа. Остальные тысячи копий были безупречными кадрами, застывшими мгновениями. Но этот… Маша заметила, как на его шее едва заметно дернулся кадык. Он сглотнул. Тяжело, по-настоящему, как человек, у которого пересохло в горле от долгого ожидания или невыплаканных слез. В тиши междумирья мимолетное движение показалось взрывом сверхновой.

Этот Иван был единственный, в ком билась жизнь — та самая, трудная, общая, просоленная их ссорами и склеенная их примирениями.

Маша поняла: выбери она любого другого, она выберет ложь. Красивую, молодую, но пустую картинку. А ей был нужен свидетель её собственной жизни. Тот, кто помнит запах той самой каши на плече и холод тех самых больничных коридоров.

Она шагнула к мужу и ухватилась за сухую, узловатую ладонь, так часто дававшую силы жить и любить. Пальцы мужа дрогнули и — впервые за всё время в этом месте — сжали её руку в ответ.

— Пошли домой, Кощеюшка, — негромко сказала Маша. — Скоро обед, а ты таблетки так и не выпил.

Спасибо, что дочитали. Если вам понравился рассказ, ставьте лайк, подписывайтесь на автора. Впереди будет еще много интересных историй.