Мысль и Память

Глава 1

Летнее солнце нежно касалось волос, щек и губ, ветер ласково ерошил густые каштановые кудри, шаловливо приподнимал подол сарафана. Первый поцелуй был со вкусом малины, умытой дождем. Кем был тот мальчишка, теперь не имело значения, - важны были лишь те ощущения, которые она так хотела возродить, чтобы снова почувствовать себя живой. И что-то снова разгорелось внутри, как тогда, - тысячу лет назад, когда она была такой юной, такой невинной, жаждущей любви, полной надежд, тонконогой, улыбчивой, ясноглазой. Та девочка была почти забыта, - но ведьма оживила ее. Ведьма заставила пройти тот путь снова, - узкой тропинкой вдоль березовой рощи, по полю, мимо дикого малинника, воспрянувшего после недавнего ливня. В груди легко, в теле слабость, в мыслях нега... До чего глупой она была. До чего смешной. До чего жалкой.

Женщина смахнула злые слезы, и блаженное, полное тихой радости выражение сползло с ее лица. Она словно постарела на несколько лет, - опустились уголки рта, морщины стали резче, глаза перестали сиять. Знала ли ведьма, что такими были глаза ее гостьи тогда, в то время, давным-давно? Знала ли об этом женщина, чье сердце после пленительной нежности вдруг заполнила пустота разочарования? Понимала ли она, что на несколько минут в ней ожила та, — легкая, игривая, стремительная, веселая?

Ведьма была невозмутима и бесстрастна, и если она и видела глупую, детскую слабость, то ничем не выдала своего знания. Ее сестра мелькнула и исчезла за окном, - грива угольно-черных кудрей и бледное кукольное лицо. Женщина поджала губы и посмотрела в глаза ведьме. Та вернула ей взгляд, до чиста выпив из него всю тихую, бессильную ярость. Взгляд вернулся, и женщина нашла его пустым, бездушным, - как у животного или птицы, которое и понятия не имеет, что...

Женщина оборвала свою мысль, запретила себе думать дальше. Ведьма молчала, и молчание ее говорило, что пришло время платить. Женщина вынула и кармашка в переднике небольшой кулек и бросила на стол. Ведьма не пошевелилась и не дрогнула ни единым мускулом, даже не проследила за ее движением взглядом, и женщине стало не по себе. Ни человек, ни зверь так не поступит, — глаза сами начнут искать то, что было брошено. Женщина почувствовала стыд за свою грубость, стыд смешался с гневом и получилась невообразимая каша. Женщина резко встала, - и ведьма снова не дрогнула, лишь плавно подняла на ноги свое худощавое тело.

"Чудовище," - с содроганием подумала женщина. Ведьма чуть поклонилась ей, не меняя выражения лица. Ее зрачок чуть сузился на свету - и все.

- Полагаю, мы закончили, — произнесла женщина. Ее захлестнул стыд из-за того, что она поддалась соблазну, пришла сюда вслед за другими глупцами, чтобы получить... Что? Да, в сущности, ничего. Ничего! Она ничего не получила, - напротив, она лишилась того сокровенного, чистого, очень личного... Скормила этому бездушному монстру свою тайну. Ведь это она сейчас делает, жрет ее светлое воспоминание? Запивает ее страданиями? Чудовище!

Ведьма плавно шагнула к двери, словно перетекла с место на место, как змея, как лесная чудь, как тень, как... Как змей.

Женщина вздрогнула и перекрестилась. Ведьма коснулась бледными пальцами дверной ручки, и та повернулась почти беззвучно. И половицы под ней не скрипнули, ни разу, — женщина поняла это, когда под ней пол запел неожиданно громко. Она перекрестила ведьму, но та не дрогнула и открыла дверь, шагнув назад, чтобы выпустить посетительницу. Женщина поняла, что за последние, может быть, тридцать секунд вся покрылась липким потом с запахом страха. Ведьма снова замерла, - поднималась ли ее грудь во время вдохов? Дышит ли она, как все живые?

Женщина метнулась к свету, прочь из этого жуткого дома, напрочь забыв, что комната, в которой ее принимала ведьма, была ярко освещена. Не помня себя, она устремилась прочь от страшного места, которое населяют тени и смутные, призрачные мысли...

- Ты слишком рано вернулась, - в голосе ведьмы звучало столь явное неудовольствие, что контраст между ним и полным отсутствием намека на эмоции на лице мог напугать неподготовленного зрителя. Но ее сестра знала, с кем имеет дело. Со смехом она влетела в комнату и плюхнулась в кресло, которое совсем недавно занимала другая, - пришелица, чьи тяжелые шаги до сих пор отзывались в старых сухих половицах.

- Ты слишком долго возилась, - сказала младшая, накручивая на палец пружинку тугого локона. - Они того не стоят. Знала бы ты, о чем думала эта... Особа.

Старшая посмотрела на нее и повернулась к окну, посмотрела вслед уходящей.

- Не обязательно знать, о чем думала она. Все они думают неправильно, - сказала ведьма, и снова задумчивость тона никак не отразилась на ее лице. - Они ничего не извлекают из того, что помнят, не хотят учиться, не хотят получать удовольствие, - они не знают, чего хотят, но готовы вцепиться зубами в мимолетное прошлое, которое никогда, никогда не получится возродить, оно ушло, осталось позади, но они все крутятся волчком, оглядываются назад и смотрят, смотрят... Я не могу им помочь. А ты только делаешь хуже.

В ответ раздалось насмешливое фырканье, затем вздох. Потом младшая из сестер произнесла то, о чем они обе думали.

- Зря мы сюда пришли.

- Как будто у нас был выбор, - тихо произнесла старшая.

Они не любили вспоминать о том, как оказались здесь. Это случилось давно и им пришлось пройти долгий путь. Когда-то, — и сами они вряд ли смогли точно сказать, когда именно, — они мчались на легких крыльях высоко в небе, и земля под ними становилась все больше, все зеленее и прекраснее. Они помнили чистую радость полета, упругую силу ветра, влажную тяжесть облаков, сверкание далеких молний и близкий, оглушительный гром. Иногда во время грозы они пытались перекричать гром и хохотали, как безумные, не слыша голосов друг друга. Они играли, как дети, забыв обо всем, и это могло бы длиться бесконечно... Если бы они не услышали песню.

Песня была не совсем песней, скорее это был некий зов, и они бездумно ринулись, подчинившись ему, пока не ударились о землю и не лишились сознания. Разбудил их все тот же зов, — веселый, дикий и немного злой. Они поняли это потом, гораздо позже, чем это было необходимо, - потому что после падения они слепо брели, пока не привыкли видеть новыми глазами, ползли, жались к земле, плакали, - пока не научились ходить, страшились одиночества, пока не нашли друг друга. Вместе им всегда становилось легче, и они пошли на зов, держась друг за друга, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь.

Это длилось бесконечно - или им так казалось. Они все шли и шли, ощущая внутри пустоту, которая начала болеть, - и познали голод, странное чувство, часто наполняющее неказистые, угловатые, длинные тела, которые они обрели после падения. Они поняли, чем заполнить пустоту, когда на их пересохшие губы упали капли дождя, а зеленоватые хрустящие плоды привлекли внимание глаз, постепенно обретающих прежнюю зоркость. Они жались друг к другу во тьме, дрожа от новой напасти, - их слабые тела не могли существовать без солнечного света, потому что не умели хранить тепло. У той, что была старше, забрезжило далекое чужое воспоминание, облекшее их в длинные темные одежды, и ночь перестала быть мукой, - они стали ее частью. Теперь они жались друг к другу в поисках утешения, потому что начали бояться того, что призывало их - но не могли остановиться.

Они продолжали слышать зов тогда, когда забылись долгим сном, и в том странном забытии они впервые услышали и обрели речь, хотя и не научились понимать ее.

"Идите ко мне, мои маленькие бескрылые пташки, ко мне, ко мне, ко мне..."

Они одновременно открыли глаза, - потому что голос в их общем сне разразился диким хохотом, и его отголоски доносились из мира грез.

"Вам не сбежать..."

"Вам не уйти, мои маленькие пташки..."

Они попытались повторить услышанное, не понимая значения слов, и смеялись, когда впервые услышали друг друга.

"Пташки", - наконец смогла выговорить старшая.

"Бес... беск... бескл..." - силилась выговорить младшая, и они залились беспечным смехом, который могло породить лишь неведение. Зов ненадолго перестал страшить их, и они зашагали сквозь лес, босые, занятые попытками научить свои непослушные губы произносить непонятные, сложные, странно мелодичные звуки. Их губы потемнели от ягод, ступни привыкли шагать по палой листве, в движениях появился первый намек на грациозность.

"Не уйти," - говорила одна.

"Не сбежать," - радостно вторила другая. В прямых волосах старшей запуталось чуть меньше листвы, чем в густых кудрях младшей.

Теперь во сне они видели только полеты, далекую и близкую землю, и их сердца замирали от восторга, а губы шевелились в бесплодной попытке выразить невыразимое. Тем временем зов стал настолько привычным, что они почти забыли о нем, пока однажды ликующая высокая трель не ознаменовала собой конец их долгого пути. Та, что ждала их, была ни на что не похожа. Верхняя половина ее тела была почти как у них, - только кожа была не такой бледной, а волосы, золотистые и прекрасные, были увиты плющом. У нее тоже была сестра, - их тесно переплетенные корни скрывались глубоко под землей. Но ее сестра была обычным деревом и не могла говорить.

- А вот и мои маленькие пташки, - пропела незнакомка сладким голосом. - Ну же, подойдите ко мне.

Она была так прекрасна и голос ее был так ласков, что они шагнули к ней и позволили коснуться их. Та, что была старшей, прежде на знала, что боль может быть настолько сильной, - отнятая память обрушилась на нее и прижала к земле. Когда она пришла в себя, то увидела и свою сестру, которая стояла и смотрела на нее, широко распахнув полные ужаса глаза.

"Без тебя она ничто," - нежно пропела женщина-дерево. - "И ты ничто без нее. Помни об этом, моя маленькая пташка!"

Высокий дикий смех напугал их, и они бросились бежать. Та, что была младше, бежала быстрее, а потому первой увидела деревню. Она остановилась и поймала за локоть сестру, которая с трудом нагнала ее. Они переглянулись.

- Нам нельзя к людям, - проговорила старшая, рассмотрев то, что уже некоторое время изучала младшая. - Мы... Другие. Они заметят.

- Да, - кивнула младшая. Она думала о том же.

Но куда бы они не повернули, в какую бы дикую чащу не попытались забраться, - все тропинки выводили их к той, первой, с которой открывался вид на деревню под холмом. И каждое их поражение сопровождал знакомый безумный смех, - возможно, они слышали его только у себя в голове.

- Вам не уйти, маленькие пташки, - задумчиво проговорила старшая, когда они в очередной раз пришли на вершину холма.

- Одно мы знаем точно: в этом лесу невозможно заблудиться, - с точки зрения тех, кто живет внизу.

- Может быть, для них все иначе, - предположила младшая.

- Это было бы слишком сложно, - нетерпеливо отмахнулась старшая. Младшая не стала возражать. Она слишком устала, — они обе очень устали.

- Нам нужно где-то жить, — сказала младшая после непродолжительного молчания. Старшая кивнула. Они прошлись вдоль края леса, выбирая место. Истрепанные края темных одеяний цеплялись за сухие ветки, но вырванные из ткани лоскуты немедленно растворялись в воздухе.

- Они будут знать, что мы были здесь всегда, - изрекла старшая из сестер мрачно, младшая чуть наклонила голову, соглашаясь. Лиственный опад, сухие сучья и влажная земля сплели на опушке леса маленький домик с большими окнами. В домике был сухой деревянный пол и довольно низкая крыша. Он выглядел так, словно в нем прожило уже не одно поколение ведьм. Одна из ведьм вложила эту мысль в жителей деревни, а вторая заставила накрепко запомнить. Это не была ложь, - это была новая реальность, от которой не сбежать тем, у кого больше не было крыльев. Лишь отголосок далекого дикого смеха иногда напоминал сестрам о том, что когда-то они были свободны.

- Как думаешь, - спросила младшая, с интересом рассматривая деревню под холмом. - Когда все закончится?

- Когда они придут, чтобы убить нас, - сухо ответила старшая.

- И убьют? - с интересом спросила младшая.

- Как всегда, - пожала плечами старшая. - Ты знаешь.

- И мы снова будем летать! - мечтательно пропела младшая, вскинув руки к потолку. - Как в старые добрые времена. Только ты и я.

Старшая бросила длинный молчаливый взгляд на далекие крыши. Уже совсем скоро.