Мрачные сказки старого ворона

Приветствие

Здравствуй, мой дорогой друг. Разреши мне погреться у твоего костра. Я старый ворон, некогда черные перья мои посерели, а глаза покрылись дымкой. Я уже не так зорок и быстр, как раньше. Но я могу многое тебе рассказать. Ты слишком молод. Я же прожил тысячи лет. Память – тяжелая ноша. Она оседает под перьями и просится наружу. Хочешь послушать мои сказания о жизни? Что ж, устраивайся поудобнее. Нас ждёт долгий уютный вечер.

Много времени я служил прекрасной богине, рассказывая ей новости со всего света, когда она не могла покинуть свой ледяной дворец. Я следил за бесчисленным количеством чудес и был знаком с прекрасными созданиями, которых уже не осталось в этом мире. За всю свою продолжительную жизнь я повидал немало прекрасных мест и послушал немало увлекательных историй.

Твой костер потихоньку умирает, погружая поляну в темноту. Кажется, черные деревья все ближе подступают, чтобы получше расслышать наш разговор. Подложи хвороста в огонь, мне нужно погреть свои старые пёрышки и озябшие лапы. Знаешь ли ты, где мы находимся? Правильно, это лес. Но лес необычный. Этим деревьям несколько веков. Они были свидетелями множества историй. И несколько я расскажу прямо сейчас…

Сказ об отчаянии да тонкой грани меж мирами.

Давным-давно это было. Все, кто воочию то видывал, уж к праотцам отправились, как и их дети и внуки. Я уже и сам стал забывать эту историю. А дело было в одной деревне, что располагалась у леса дремучего, где даже птицы пели тихо, чтоб чего лишнего не разбудить. От лесных хищников деревенские жители частоколом отгородились. Ночью во двор не выходили, в то время нечисти много водилось в округе. Только когда Ярило свою колесницу по небу гнал, люд деревенский за частокол выходил и за работу принимался.

Жила в той деревне бабка Ягела. Лицо в оспинах, нога кривая от лихорадки в детстве. Но душа у нее была добрая, и знала она травы лечебные. Лечила Ягела и людей, и скот. От лихорадки зельем поила, роды принимала, да порчи снимала. Но вдруг беда пришла: конь старосты пал. Обвинили Ягелу, мол, сглазила, богатству завидовала. А следом и хлеба не уродились, да опять знахарка виновата оказалась. Поднялся темный люд: “Вон из деревни! Колдунью изжить!” Связали Ягелу, в телегу бросили, вывезли на самую опушку леса, где деревья с черными стволами слетались кронами в единый узор, а под ногами хрустел пепел забытых душ, да оставили там умирать.

Три дня брела она по осеннему лесу, обессиленная горем и голодом. Ноги стерла в кровь, душа онемела от несправедливости едкой. На четвертый день вышла она на поляну, где туман стелился как покрывало, а воздух звенел мертвой тишиной. В затхлую лесную глушь не проникал ни солнечный свет, ни лунное сияние. Старые, почти высохшие, скрюченные деревья гневно трещали, раскидав корявые ветви почти до земли. Вдали раздавался крик воронов. С болота, что начиналось в стороне от тропки доносился затхлый запах. Здесь, у подножия древнего дуба, корни которого уходили в черную топь, Ягела упала.

– За что? – прошептала она потрескавшимися губами. – Я лишь помогала...

Слезы горькие катились по щекам, смешиваясь с грязью. Она ждала смерти. Она звала ее. Умоляла богов сжалиться над ней и подарить скорую кончину. Но ответом была лишь тишина. А тишина она разная бывает. Одна покой несет, другая бурю в душе поднимает.

Вдруг воздух стал гуще и зазвенел морозом. Туман свернулся кольцами, и на поляну ступила фигура в серебристо-белом сарафане, сотканном из инея. Глаза, холодные, словно покрытые льдом озера, смотрели на умирающую знахарку. Лицо девицы было прекрасно и безжалостно. Брови словно резкий мазок кисти на белом челе. Губы алые, как рябина на снегу. Стояла перед старухой сама богиня зимы, Морена, величественная и печальная. Онемела Ягела от страха и благоговения. Закрыла лицо рукой и молвила:

– Не гляди, Владычица! Уродлива я, оскверню твой свет…

Морена мягко, но решительно отвела руку Ягелы. Холодные пальцы коснулись оспин.

– Уродство? – усмехнулась богиня. – Ты видела тех, кто тебя выгнал? Злоба их чернее смолы, сердца как каменные льды. Вот истинное уродство. А твои шрамы – знаки выживания. Они – сила. Я понимаю твою боль, горечь изгнания. Я тоже не вольна жить как пожелаю, хоть и окружена золотой клеткой.

Рассказала Морена о своей тоске по живому миру, по солнцу, весне, которую она лишь предвещает своим уходом. И протянулось между ними понимание тонкой нитью, будто клубок какой размотали.

– Я не могу приходить в мир Яви часто, – с грустью шептала Морена, и в воздухе плясали снежинки. – След мой слишком заметен. Гнев супруга слишком страшен. Потому мне нужен проводник. Хранитель порога между мирами. Кто не испугается ни тьмы Нави, ни суеты Яви. Будешь ли ты моим проводником в Явь? Моей тенью у порога? Примешь ли в дар силу вечного холода, мудрость Нави и власть над тропами меж мирами?

– Но я никто. Простая травница, – воскликнула от изумления Ягела.

– Ты была знахарем Яви. Станешь стражем границ. Люди отвергли тебя, но лес примет. Они назвали тебя завистливой трусихой. Я же дам тебе силу, перед которой их страхи лишь мышиный писк. Они обрекли тебя на смерть. Я дарую тебе бессмертие. Ты будешь моей лесной сестрой.

Ягела посмотрела в ледяные очи богини. Она увидела не только власть, но и одиночество, созвучное ее собственному. Увидела шанс не только выжить, но и дальше помогать нуждающимся. Она встала, поджимая кривую ногу. Слезы на глазах замерзали хрустальными каплями.

– Я принимаю твой дар, Владычица.

Морена подняла руку, и из ее ладони хлынул поток ослепительного, леденящего сияния. Он окутал Ягелу. Боль от ран, холод и голод – все исчезло. Ягела чувствовала, как меняется ее тело. Кости становились крепче. Сила, дикая и древняя, наполняла все ее существо. Она слышала шепот трав Нави, крики душ в реке Смородине, смех детей Яви. Она видела скрытые тропы, словно серебряные нити, связывающие миры. Ее ум наполнился знанием всего сущего и доселе неведомого.

Из-под земли выросла изба на длинных куриных ногах, что переминались в ожидании. Рядом с избой вертелась ступа из моренного дуба, а помело из ветвей визила стояло у порога. Ягела почувствовала неразрывную связь с этой избушкой и богиней, стоящей перед ней.

Морена, немного ослабшая от растраты сил, сказала:

– Вот твой дом. Твой пост. Испытывай путников. Помогай тем, чье сердце чисто и цель высока. Гони прочь подлых и трусливых. Но главное – ты будешь моим ключом. Бывают моменты, когда мрак Нави давит на меня слишком сильно. И когда тоска по живому миру станет невыносимой для меня, открой дверь между мирами. Проведи меня тихой тропой, чтобы не заметил Владыка Нави. Дай мне вдохнуть воздух Яви и увидеть восход. Иногда хочется побыть не богиней Смерти, а просто гостьей весны, хотя бы на миг.

Морена, впервые за долгие века, позволила себе нечто, напоминающее улыбку. Ледяной свет вокруг нее смягчился.

– Твой путь всегда открыт. Я страж и проводник. Я твое спасение из ледяного плена, – поклонилась Ягела.

Оставила Морена Ягеле блюдце волшебное: стоит пустить яблочко по краю, как тут же покажется тот, кого видеть захочется. Чтобы не скучала Ягела в лесу дремучем в одиночестве. А сама Морена отправилась властвовать в мир Яви, бережно укрывая снежным одеялом землю, чтобы сохранить все то, что в ней произрастает. И пела свою вьюгу-колыбель, чтобы леса мирно спали, набираясь сил для весеннего цветения.

Прошло время. Сменилась стужа на капель весеннюю. Запели птицы песни веселые. Явилась к Ягеле богиня усталая. Осунулся стан девичий. От былой красоты Морены и следа не осталось. Превратилась она в старуху немощную. Из последних сил добралась до избушки. Заварила Ягела отвар травяной, угостила богиню да последние вести послушала…

Сказ о любви старого колдуна.

Жила в княжестве, что процветало неподалеку от этого леса, девица красоты неописуемой. Зоряна, дочь купца заморского, что решил осесть в землях славянских. Отличалась девица от прочих косой огненной да очами зелёными, аки весенние побеги. Все молодцы с восхищением преклонялись пред девицей да сватов засылали. Но никто не тронул сердце красавицы. А батюшка ее так любил, что не мог выдать замуж против воли.

Увидел ранней весной Зоряну Чернек, колдун древний, будто сама земля его выносила, и полюбилась ему девица любовью черною, как деготь. Увидел и словно молнией ударило в его каменное сердце. Захотел он Зоряну себе забрать и пленницей своей мрачной воли сделать.

Жил Чернек на самом краю княжества, в избушке, вросшей в землю по самые окна. Боялись его жители пуще лешего. Поговаривали, что он дружбу с нечистью лесной водит и язык зверей понимает. Шептались люди, что даже ветер по его воле дует. Но больше всего страшились взгляда его, тяжелого, проникающего в самую душу.

В княжество колдун редко захаживал. Лишь по осени травы да грибы сушеные на зерно менял. Потому удивились люди, увидев колдуна, коли снега еще не сошли. Заприметил Чернек Зоряну, что во дворе дома своего с девицами смеялась да плясала. Очей отвести старик от красавицы не мог, покуда не скрылись девицы в тереме, смущенные вниманием пристальным. Вернулся Чернек в избу свою старую, да все думы только о красавице зеленоокой. Будто заворожила его, словно русалка коварная.

Стал он каждый день ходить мимо дома Зоряны. Не говорил ничего, только смотрел на девицу своими угольно-черными глазами. И вот пришел однажды колдун к отцу Зоряны и стал требовать:

– Отдай мне в жены дочь свою, Мирон. Будешь жить как князь сотню лет. Золото в закромах никогда не переведется. Стол всегда от явств ломиться будет. Жена в шелках да соболях ходить будет.

Долго хохотал купец:

— На кой ты, старый, нужен моей дочери, коль в деды аль прадеды ей годишься?! Совсем из ума выжил? Да и откуда у тебя золото и шелка, коль сам в тряпье ходишь да в сарае живешь?!

Но местные жители улыбки сдержали. Боялись колдуна. Знали, на многое старик был способен. Только купец не боялся, пришлым был, вот и не верил в колдовство.

Бросил Чернек взгляд гневный на купца, губы поджал да ушел восвояси. Купец весь день смеялся, да всем вокруг рассказывал, как старик из ума выжил. А на утро колдун вернулся. Подкараулил Зоряну и гребень ей преподнес, что из ясеня вырезан да каменьями украшен.

— Мой подарок тебе, Зоренька, чтобы ты волосы свои медные расчесывала да меня вспоминала, — молвил колдун, не отводя от лика девицы свой хищный взгляд.

Хотела было Зоряна отказаться от дара, да только колдун исчез, как только она гребень взяла и залюбовалась каменьями, что переливались на свету всеми цветами радуги.

Следующим утром Чернек снова объявился с подарком. Платок преподнес, белый, как молоко, обрамленный искусным голубым кружевом. По краям платка вышиты диковинные цветы синими нитками. Никогда Зоряна не видела такой искусной работы. Залюбовалась вышивкой на мгновение и хотела вернуть подарок, да старика как ни бывало.

Явился колдун и на следующее утро с очередным подарком. Только мать от Зоряны не отходила в это утро. Завидев старца, сразу мужа-купца позвала. Хотел было колдун надеть кольцо на палец девице, да та отказалась и руки за спиной спрятала. Кольцо было золотым, с большим зелёным камнем, но Зоряна быстро отвела от него взгляд. Разгневался Мирон, что старец докучает его дочери, и накинулся с кулаками, прогоняя жениха настойчивого.

Ушел Чернек, злобно глазами сверкнув. А вскоре после этого отец Зоряны пропал. Пошел в лес на прогулку и не вернулся в срок. Нашли его у ручья, словно упал случайно, на мокром камне подскользнувшись. Но знали все, что Чернек погубил мужчину крепкого. Плакала горькими слезами мать Зоряны, собрала гостинцы да к колдуну пошла, на коленях молила:

– Оставь дочку! Возьми все, что есть! Только забудь про нашу семью! Позволь жить в здравии. Мы уедем с глаз долой!

Усмехнулся в ответ колдун, да не отступился. Вернулась женщина домой, легла на лавку и к утру угасла, словно свеча на ветру. Говорили, съела ее тоска темная, колдуном насланная.

Остался у Зоряны лишь братец младший, Тимошка, парень удалой, да мал еще был. Поклялся он сестру защищать от всех бед. Схватил топор да пошел к избе колдуна:

– Выходи, нечисть! Биться будем!

Чернек вышел не спеша. Взглянул на Тимошку угольными глазами, а тот и замер, будто к земле прирос. Колдун поднял руку, и из-под земли стали выползать черные корни мертвого дерева. В миг корни опутали Тимошку и сжали, только хруст костей раздался на всю округу. Зоряна, что пряталась за деревом, вскрикнула от ужаса, ее охватившего. Чернек повернул к ней морщинистое лицо и сказал скрипучим голосом:

– Вот и сама пришла ко мне, моя Зорька. Теперь ты одна. Никто нам более не помешает.

Отчаяние сдавило сердце девицы ледяными клещами. Решила она погубить колдуна, пусть даже и ценой своей жизни. Слезы ее высохли, глаза потемнели, словно грозовое небо. Она подняла голову и посмотрела прямо в бездонные очи колдуна и молвила:

– Буду твоей. Но по закону. Свадьбу справь. Честь мою соблюди, – голос ее звучал ровно и холодно.

Чернек удивился, а потом засмеялся. Велел он всему народу готовится к пиршеству. Люди осуждающе качали головой, но страх был сильнее. Напекли караваев, надели на Зоряну чужой, богатый сарафан. Она стояла с пустыми глазами. Страшно было девице, сердце в груди едва трепыхалось. Душа ее лила слезы горькие по братику и родителям, да только что поделать? Стояла она ни жива, ни мертва. Как прошел обряд и не помнила.

На пиру к Зоряне подошла старая знахарка, и подарила зеркальце небольшое, прошептав что-то девице тихонько. Чернек было рассерчал и погнал прочь старуху, а Зоряна быстро спрятала подарок от глаз колдовских.

Наступила ночь. Старик, опьяненный ожиданием, протянул костлявую руку:

– Пора, Зоренька… Пора тебе стать моей.

Схватил колдун за руку жену свою молодую и потащил к опушке леса. Встали они перед избой старой. Она стояла криво, будто выросла сама из корней, бревна потемневшие, крыша мшистая, запах копоти и сухих трав, смешанный с чем-то горьким, похожим на железо. Дверь покосилась, ступени прогнили, да и двор сорняком зарос. Только узкая тропинка к избе вела. Сжимала Зоряна в руках лукошко с приданым своим, что ей бабы собрали, и дивилась, когда они успели и что туда положили?

— Вот мой терем! — гордо молвил старик, словно перед ними дворец хрустальный стоял. — Теперь хозяйкой здесь будешь. Заживём душа в душу. Будешь кашу варить, ткать да детишек мне подаришь.

Посмотрела девица на избу да на мужа своего. Поняла она, что не сможет погубить его. Пусть и черна его душа проклятая, да только все же не могла Зоряна отобрать право на жизнь. И кинулась она в лес бежать со всех ног. Пусть лучше волки да медведи съедят, чем жить с колдуном проклятым.

Чернек взревел от бешенства, взмахнул руками, и поднялась буря черная, с визгом тварей невиданных, и понеслась буря вдогонку за Зоряной. Девица бежала что есть сил. Сухие ветви царапали ноги и руки, ветер рвал сарафан, град бил по лицу. Она чувствовала ненависть колдуна, как ледяное копье в спине. Обернулась она, а колдун не отставал. Больно прытко догонял жену молодую, будто и не старик вовсе, а молодец удалой.

Достала девица из лукошка с приданым платок, подарок колдуна, и кинула в его сторону, желая от даров ненавистных избавиться. Как вдруг платок озером глубоким обернулся. Стоял колдун по другую сторону озера и грозился высечь розгами жену непокорную, как поймает. Бросилась девица дальше бежать. Сменился темный лес полем, луною освещаемым. Стал колдун нагонять, расправу скорую обещая. Кинула Зоряна в него лукошко, в коем гребень из ясеня лежал. И вырос лес непроходимый, деревья словно самого неба касались. Бежала Зоряна быстрее ветра. Ноги сами несли, пока силы не покинули.

Рухнула она на колени перед болотом непроходимым. Топь черная, пузырится, запах смерти выпуская. Кочки шаткие, трясина одного только неверного шага и ждет. А вдалеке, в самом центре болота, торчит из топи большой камень, словно скорбная голова великана. Запыхавшись и пошатываясь, кинулась Зоряна по зыбкой тропке меж кочек к камню. Ноги вязли по колено в черной жиже. Позади раздавалось злобное, тяжелое дыхание. Чернек уже стоял на краю трясины и тянул к ней руки:

– Стой! Вернись, а то хуже будет!

Добежала девица до камня, едва не утопая в трясине. Вытащила дрожащими руками зеркальце, и едва слышно выдохнула заветные слова, что поведала ей старуха на пиру:

– Пусть в глазах, что следят упорно,

Мерцанье будет, рябь от взора черного.

Словно зеркало, взгляд назад верну,

Пусть в себе самом враг увидит тьму.

Стану тенью меж сосен, да шепотом в листве.

Отведи взгляд Чернека, дай путь скрыться мне!

Вдруг зеркальце на камне вспыхнуло ослепительным лучом солнечного света в темноте. Луч этот ударил прямо в глаза Чернеку. Вскрикнул он дико от боли и страха.

Он увидел в том луче себя. Старого, сморщенного, уродливого и наполненного гнилью изнутри. Увидел всю черноту своей души. Это был взгляд правды, которого он избегал веками, который был для него страшнее смерти. Его собственная темная сила, отраженная и усиленная древним камнем и светом души Зоряны, обернулась против него.

– Нет! Ложь! Не я! – вопил он, закрывая лицо руками.

Но зеркальный свет проникал сквозь пальцы и жег его темную суть. Он отшатнулся и ступил на зыбкую кочку. Она ушла из-под ног, и Чернек рухнул в черную, жадную трясину. Он кричал, взывал к черной магии, но трясина тянула его вниз. Его темная сила оказалась бессильной против древней, бездушной хляби. Через мгновение на поверхности болота остались лишь пузыри да клочья зловонного тумана. Колдуна не стало.

Зоряна стояла у камня, дрожа всем телом. Луч погас, зеркальце было тусклое, потрескавшееся. Топь вдруг затихла, и появилась узкая, но твердая тропка через самое гиблое место. Девица побежала, не оглядываясь, по тропе волшебной, сжимая в руке треснутое зеркало.

Долго еще шептался народ после той ночи. Кто-то говорил, что видел Зоряну в землях дальних, знахаркой мудрой, с глазами полными печали и невероятной силы. Кто-то, что ушла она к добрым духам леса и стала женою лешего. Доселе неизвестно что же случилось с девицей. Полотно судьбы оно такое, у кого-то линии прямые вышиты, а у кого-то такие узоры замысловатые, поди разбери что к чему…

Нити судьбы или как свекровь невестку погубить хотела.

Жила в одной деревне вдова Владислава. Любила сына своего, Добрыню, пуще солнца ясного. А когда Добрыня привел в дом молодую жену, Светлану, сердце Владиславы почернело от зависти и злобы. Казалось ей, что невестка крадет сыновью любовь, что свет в его очах теперь горит для другой. Думала, что ласковое слово Светланы, ее умелые руки да ясный взгляд, все это колдовство, чтобы отнять Добрыню у матери.

Светлана же была кротка и трудолюбива. Вставала раньше всех, ложилась позже, угождала свекрови как могла. Но чем больше она старалась, тем яростнее ненавидела ее Владислава. Созрела у пожилой женщины мысль злая – избавиться от невестки. Но страх перед людским судом и гневом сына сдерживал ее. И тогда вспомнила Владислава о древних сказаниях о владычице зимы и смерти, грозной Морене, что приходит за душами, когда истощается их нить жизни.

Собрала Владислава травы сухие у домовин на кургане, сварила мыло темное, пахнущее увяданием. Подсунула его Светлане со словами:

– Мойся, невестушка, этим мыльцем, силушки для работы набирайся!

А мыло то было не для силы, а чтоб дух тления над Светланой витал, для привлечения Морены.

Однажды ночью воздух в избе стал ледяным. Пламя лучины погасло, будто его и не было. В кромешной тьме, пронизанной лишь бледным лунным светом из небольшого оконца, появилась фигура. Высокая и величавая. Лица не было видно, ощущался лишь невыносимый холод и власть. В руке мерцал серебряный серп, острый как зимний ветер. Это была сама Морена. Взгляд ее, бездонный и безжалостный, скользнул по Владиславе и упал на спящую Светлану, над которой вился зловещий дымок от мыла.

Пальцы Морены, белые как снег, потянулись к нити судьбы Светланы. Владислава едва сдержала злорадную ухмылку. Наконец-то! Сейчас сверкнет серп, и ненавистная невестка сгинет. Сын снова будет только ее!

Но богиня замерла. Она внимательно посмотрела на Владиславу. Казалось, ее глаза видят не тело, а злость, кипящую, как смола, в душе женщины.

– Обмануть меня решила, старуха? – раздался тихий голос Морены, от которого задрожали стены избы. – Думаешь, я слепа? Думаешь, не вижу, где истинное тление?

– Прости меня, о Великая. Не знала другого пути. Пригрели мы змею окаянную. Что теперича делать, не знаю. Она отрава для нашего рода. Чарами своими опутала сына моего, иссушает силушку его, сеет раздор между нами. Унеси ее! Перережь ее нить! Освободи меня от скверны!

Морена смотрела на старуху и видела черную зависть и ядовитое облако себялюбия.

– Ты говоришь о скверне, женщина? Но зловоние льется не от молодой жены, а из твоего собственного сердца. Ты желаешь использовать мой серп, чтобы выкосить цветок, что не мешал тебе расти, но лишь заслонил сухоцвет твоей ненасытной любви.

– Но Владычица! Она…– задрожала Владислава.

– Молчи! – голос Морены прозвучал как гром. – Я смерть. Я зима. Я вечный покой. Но я не палач по зову зависти! Я перерезаю нить, когда приходит срок. Когда душа исчерпала свою меру света или тьмы, когда нарушен закон Рода. Но не по прихоти злобной старухи!

Серп в руках Морены блеснул в ночи. Она взяла тонкую, едва светящуюся и перекрученную злобой нить старухи. Богиня взмахнула рукой, и нить Светланы, чистая и яркая, и нить Владиславы, темная и тонкая, сплелись в один узел, крепкий, как корень векового дуба. Узел этот засветился светом, теплым и ледяным одновременно.

– Жить вам теперь одной судьбой, пока обе живы! – сказала Морена, и голос ее звучал как приговор. – Боль одной станет болью для другой! Радость одной станет радостью для другой. Не разорвать этот узел, покуда обе не предстанете передо мной в положенное время. Узнай, ненавистница, цену чужой жизни и чужой боли!

Морена растаяла, как иней на утреннем солнце. Холод ушел, но в избе повисла невыносимая тяжесть. Владислава вскочила с лавки, не веря ушам. Но стоило Светлане утром, по привычке, взять тяжелое коромысло с ведрами, как острая боль пронзила плечо и спину Владиславы. Застонала старуха. Стоило Владиславе злобно закричать на невестку, тут же у Светланы сжалось сердце от необъяснимой злобы и зависти. А когда Светлана смеялась, глядя, как Добрыня играет с деревенскими ребятишками, странное тепло, чуждое и горькое, разливалось в груди Владиславы.

Связала Морена их жизни крепче любых пут. Узнала Владислава, что такое чужая боль, усталость и радость, ставшие ее собственной неволей. И не могла она больше вредить Светлане, ибо каждый удар невестке оборачивался увечьем ей самой. Затаенная ненависть грызла ее, но руки были связаны нитью судьбы.

Так и жили они, свекровь и невестка, связанные незримым узлом Морены. Этот узел стал вечным уроком о том, что зло, задуманное против другого, первым опутает того, кто его сеет. А богиня Смерти видит свет правды во мраке человеческого сердца и не станет орудием обмана.

Сказ о том как царь зиму отменял.

В одном царстве-государстве много лет правил царь Ратмир. Государство его процветало: злато в казне множилось, дружины были могучи, а народ жил хорошо. Но поселилась в сердце царя гордыня и стала разъедать его, словно червь яблоко.

– Боги? Выдумки черни, чтобы оправдать свою лень! – громогласно заявлял он на пирах, стуча кулаком по дубовому столу. – Солнце ходит по небу само! Дождь льется из туч, а не из рук Перуна! Я повелеваю, отныне я – солнце для своих подданных! Я отменяю времена года! Я запрещаю зиму! Устрою вечное лето!

Велел он собрать лучших мастеров, кузнецов и звездочетов. В огромном зале дворца воздвигли они диковинное сооружение: гигантские медные зеркала, чтобы ловить и множить солнечный свет; печи, пышущие невиданным жаром; мехи, способные разогнать тучи. А в центре – трон Ратмира, обвитый золотыми змеями, символом его мудрости.

– Ныне я становлюсь владыкой времен! – провозгласил царь в день зимнего солнцеворота, когда волхвы молили Морену быть милостивой. – Я повелеваю: зиму отменить! Пусть сияет солнце, греет землю! Включайте машины!

Загудели мехи, зажглись печи, зеркала повернулись, ловя скудные лучи солнца. На миг во дворце стало нестерпимо жарко. Ратмир ликовал. Особенно он смеялся над людьми преклоняющимися перед Мореной. Когда жрецы принесли требы, зерно да молоко, прося милостивой стужи для будущего урожая, царь велел выбросить дары в навозную кучу и срубить священную рощу Морены у северной границы царства. А на ее месте разбить потешный сад с теплыми купальнями. Зима замедляла работу строительства в царстве, замораживала реки, что служили важными торговыми путями, заставляла народ ждать милости весны, и это все не нравилось царю.

– Зима? – хохотал Ратмир. – Пусть приходит, когда я позволю! Нынче объявляю весну!

Машины работали. Дворец нагревался. Но за окнами ветер завывал так, что дрожали стены. Мороз сковал окна причудливым узором, похожим на ледяные когти. Только простой народ молчал, да в душе всем богам молился, чтобы они гнев Морены уняли и уберегли людей от холодов ее.

И кто знает как бы все вышло, да вдруг воздух над дворцом застыл. Небо затянулось зловещими тучами, будто кто-то пролил чернила по небесному полотну. И в звенящей тишине, сквозь стены, пришла она. Сама богиня смертной зимы. С лицом прекрасным, как ледяная скала. Царь Ратмир, кричавший на слуг, окаменел, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

– Слышала я твои речи, Ратмир, – голос Морены звенел, заполняя дворец. – Видела твои деяния. Ты считаешь себя владыкой Времени? Ты смеешь топтать святое и глумиться над традициями? Ты решил, что твои печи сильнее вечной стужи?

Повисло молчание, тяжелое словно пар в растопленной бане. Царь пытался вскрикнуть, позвать стражу, но не мог открыть рот. Гордыня сменилась леденящим душу страхом. А Морена продолжала:

– Раз ты так желаешь быть властителем мира сначала узнай, каково быть малым созданием. Перед богами все равны. Что букашка неразумная, что человек в выборе своем вольный. Узри мир глазами того, кто живет меж снегом и корнями, кто чуток к каждому дуновению ветра. И если сумеешь найти величие в малом, то, возможно, снова увидишь солнце человеческим взором. Вернешь себе облик лишь тогда, когда поймешь сердцем то, что умом отрицал.

Она взмахнула рукой. Ледяной вихрь подхватил царя. Боль, пронизывающая до костей, обволокла все его тело. Он стал уменьшаться. Его пышные одежды превратились в белоснежную шерсть. Руки стали крохотными лапками. Спина вытянулась, стала гибкой. Ужас застыл в глазах-бусинках. Он упал на пол маленьким, дрожащим горностаем. Он метнулся в попытке убежать, но ледяная рука Морены мягко подхватила его и вынесла за пределы дворца.

Морена осталась властвовать в мире Яви. Все царство погрузилось в темную, суровую зиму, какой не помнили даже самые древние деревья. Колючие снежинки летели с неба бесконечно, и за ночь могли поглотить избу по самую стреху. Стужа кусала щеки острыми зубами, пробиралась сквозь одежду тончайшими иглами, и заставляла слезы застывать на ресницах. Воздух был таким густым и холодным, что казалось, его можно было разбить, как стекло. Даже время текло иначе, медленно и вязко, словно застывший мед. Дым из труб поднимался столбом, будто и он замерзал, едва покинув избу. День стал мимолетным сном между долгими сумерками и нескончаемой тьмой. Снег лежал твердым панцирем, скрипящим под ногами с таким звуком, будто ломались хрустальные кости. Казалось, что мир замер навсегда, что весна лишь старая сказка, которую рассказывали у потухающего очага. Жались в темноте к своим матерям дети напуганные, словно спасти их это могло. И только луна, свидетельница многих столетий, равнодушно взирала на происходящее.

По сугробам, проваливаясь, металась белая тень, с черненьким как уголь кончиком хвоста. То был бывший царь Ратмир. Голод, холод и страх стали его новым окружением. Он понял, что значит быть маленьким и беззащитным перед истинной мощью зимы. Его гордыня треснула, как лед, после первого дня в шкуре зверька.

Бывший царь, привыкший к пирам, вынужден был рыться в снегу в поисках семян или замерзших насекомых. Силы таяли с каждым днем. Однажды он выследил мышь у корней старой сосны. И проснулся инстинкт хищника. Он приготовился к прыжку, но увидел в гнезде крошечных, слепых мышат. Голодный желудок требовал пищу, но беспомощные создания вдруг напомнили ему крестьянских детей в неурожайный год. Горностай отступил, оставив мышь с потомством. В тот же вечер он нашел замерзшую ягоду рябины, скудную, но спасительную пищу. “Жалость сильнее голода”, – подумал царь, насладившись ягодой.

Сумерки только начали опускаться на землю, а лес уже погружался в сон. Наступила лютая стужа. Ветер выл и, словно оголодавший хищник, поглощал все живое. Горностай искал укрытие. Он нашел дупло в старой липе, но внутри уже дрожал от холода воробей, раненый в крыло. Дупло было тесным, места хватало только на одного. Раньше бы царь выбросил из укрытия слабого и умирающего. Но горностай, познавший страх и беспомощность, увидел в дрожащей птице себя. Он полез в дупло, прижался к воробью, делясь теплом своего тела. Ночь была страшной, но они пережили ее вместе. “Тепло, разделенное с другим, согревает вдвойне”, – пронеслось в голове Ратмира.

Однажды его выследила лиса. Охотница была быстрой, голодной и безжалостной. Страх сжимал сердце. Инстинкт кричал: “Беги! Прячься!” Он метнулся, петляя между сугробами, но лиса была быстрее, ее горячее дыхание обжигало спину. И тогда, у края глубокого оврага, где путь оказался отрезанным, в горностае вспыхнула ярость из-за собственного бессилия и страха. Вдруг он резко развернулся, встал на задние лапки, ощетинился, издал пронзительный боевой визг, оскалив крошечные, но острые зубы. Этот внезапный отпор, эта готовность драться, несмотря на неравенство сил, ошеломила лису. Она замерла на миг. И этого мгновения горностаю хватило, чтобы прыгнуть в глубокий снег у края оврага и исчезнуть в путаных ходах. “Храбрость не в отсутствии страха, а умении ему противостоять”, – понял он, выбравшись в безопасное место.

Когда сошёл последний снег, открыв просыпающуюся землю, дрожащий горностай сидел на камне у опушки леса. Зазвенел морозный воздух, и явилась сама Морена. Стан ее девичий осунулся, прекрасное лицо покрылось морщинами, а некогда сияющее платье свисало старыми лохмотьями.

– Ну что, царь-горностай, понял ли силу холода и цену тепла? – спросила она слабым хриплым голосом.

Горностай не мог говорить. Он поднялся на задние лапки, сложил передние и склонил свою маленькую голову. В его черных глазах не было прежней спеси. Были боль, усталость и глубокая печаль мудрости, купленная страданием. А также уважение к силе, несравнимо большей, чем его прежняя корона. Морена вздохнула, махнула рукой, и холодный свет окутал горностая. Он снова чувствовал, как меняется его тело. Вытягиваются ноги, тяжелеют кости, возвращается человеческий облик. Но когда свет рассеялся, то это был уже не прежний царь Ратмир. Одежда его была простой, из грубой ткани. Лицо, хоть и человеческое, было в морщинах от забот и лишений. А на плечах лежала короткая накидка из белоснежного горностаевого меха.

– Ты вернул себе облик человека, но не царство, – сказала Морена. – Твой трон занят более достойным царем. Ты же будешь жить на краю этого леса, у болота. Будешь сторожем священных рощ и проводником для тех, кто заблудился в метели. Твоя мудрость, добытая в шкуре малого зверя, будет твоим богатством. Помни, что величие не в титуле, а в смирении перед мировыми законами. Мех — это не украшение. Это напоминание. Зимой он согреет, а летом напомнит о холоде гордыни.

Ратмир упал на колени, касаясь лбом мерзлой земли. Когда он поднял голову Морены уже не было. Лишь легкий морозец витал в воздухе.

С тех пор у края дремучего леса жил старец в белой горностаевой накидке. Он помогал путникам да умел заговаривать метели. И всегда с почтением относился к богам и к малым зверям, что иногда мелькали тенью у его порога. Он нашел истинное величие в гармонии с миром и в памяти о том, что царь – лишь малая часть великого колеса времени, которое вертится не по его указу.

Сказ о том как Ивушка белую лисицу повстречала.

В той стороне, где сосны до неба растут, а реки студеные меж камней-великанов петляют, приютилась деревня Добрица. Люди там охотой да рыбалкой промышляли. Чтили лешего да водяного и на зиму запасы берегли пуще глаза. Особенно тяжело приходилось в лютые морозы, когда снега по пояс, а зверь в чащобе спрятался.

Жила в Добрице девица Ивушка. Родителей лихоманка погубила, а потому жила она с дедом Пересветом. Ивушка была доброй и тихой, да рукодельницей знатной. Вышивала такие узоры, что казалось, цветы на ткани как живые. И любила она лес дремучий, знала тропки потаенные, разговаривала с птицами и зверями, а ягоды-грибы сами в ее лукошко просились.

И вот однажды выдалась зима суровая, раньше времени положенного, да задержалась надолго. Морозы сковали землю оковами железными, звери лесные в укрытия попрятались. Гневалась Морена по только ей ведомой причине. И гнев ее ветрами северными свистел в щелях стен изб деревянных.

Старый дом Ивушки скрипел, жаловался, но стоял крепко. Печь топилась. Дымок над избой исправно вился тонкой струйкой. Да только дед Пересвет слег с хворью тяжелой. Позвала Ивушка знахаря мудрого, преподнесла ему хлеб–соль из последних запасов. Знахарь посмотрел на Пересвета, покачал головой и говорит:

– Трава нужна особая, что у камня Велесова растет, да только под снегом ее не сыщешь. Да и место то опасное. У камня Велесова сходятся тропы мира Яви и Нави. И хранительница у тех троп имеется, лисица призрачно-белая, с глазами как две капли янтаря, горящими мудростью веков. Кто ее встречал, тот либо удачу великую обретал, либо беду горькую находил.

Пригорюнилась Ивушка. Как траву лечебную под снегом найти? Да и припасы на исходе уже были. Но видит – дед слабеет. Взяла она берестяной короб, нож старый, да и пошла в лес, в надежде кореньев накопать, а может и удастся траву нужную найти.

Стужа была лютая. Ветер выл, как голодный волк. Деревья стонали под тяжестью снега. Воздух был колючим и безжалостным, обжигал горло и оседал в груди тяжелым свинцом. Снег под ногами хрустел скупо и злобно, словно толченое стекло. Ивушка долго шла, продрогла до костей, руки в рукавицах окоченели. Ни кореньев под снегом не видать, ни травы, ни ягод, все саваном белым укрыто. Забрела девица в самую глухую часть леса, привалилась к старому дубу и заплакала тихонько:

– Как же зиму пережить? Как же мне дедушку спасти?

И тут заметила она камень огромный, старым мхом заросший, да снегом припорошенный. Неужто тот самый камень Велеса? А у подножия камня, свернувшись клубком, лежала лисица. Да не обычная, а белая, словно сотканная из лунного света и инея. Шерсть переливалась, словно жемчуг. А в боку ее стрела, да по белоснежному меху кровь алая струится. Глаза лисицы, полные боли и немого укора, смотрели прямо на Ивушку. Сердце девицы сжалось. Забыла она и про холод, и про голод. Подошла осторожно к зверю дикому:

– Не бойся, сестрица лесная. Больно тебе? Дай помогу.

Лисица вжалась глубже в снег, недоверчиво глядя большими глазами на девицу. Ивушка, дрожащими от холода руками, осторожно обхватила стрелу. Лисица взвизгнула, но не дернулась.

– Терпи, милая, потерпи немного, – шептала Ивушка.

Вытащила девица стрелу. Кровь хлынула ручьем бурным, как весенний паводок. Не раздумывая, Ивушка сорвала с головы своей платок – единственную защиту от стужи. Туго перевязала рану, останавливая кровь. Платок тот был самым дорогим сокровищем Ивушки, памятью о матери. На нем было вышито могучее дерево с корнями, уходящими в землю, и ветвями, тянущимися к солнцу. Каждый листок, и каждый цветочек был вышит с такой любовью, что казался живым. Платок пропитался кровью, и вдруг вышивка засияла золотым светом. Платок исчез, а на боку лисицы появился красный узор древа. Лиса посмотрела на девицу и молвила:

– Благодарю тебя, Ивушка, – прозвучал голос нежный и древний, как шум вековых сосен. – Знаю зачем пришла. Дед твой, Пересвет, умирает без травы лечебной. За спасение мое, я позволю сорвать ее. Растет она прямо здесь, под моей лапой.

Лисица подняла лапу, и из-под снега выглянули нежные листочки травы с маленькими голубыми цветочками. Ивушка осторожно сорвала несколько стебельков и поклонилась:

– Спасибо тебе, Хозяйка Лесная!

Лисица склонила голову, махнула хвостом и растворилась в воздухе, как призрачная дымка. Ивушка отправилась в обратный путь. И вдруг заметила на снегу, будто рассыпанные чьей-то невидимой рукой, сушеные грибы-лисички, коренья да ягоды алые. Не веря глазам своим, стала она собирать дары в подол.

Вернулась девица в деревню, заварила отвар из травы волшебной, и вылечила деда. Но о встрече с белой лисицей никому не рассказывала. Только с той поры стала еще лучше лес понимать. Звери шли к ней без страха, птицы пели ей свои песни. И вышивать она стала еще краше. Но узоры ее теперь были другие: причудливые переплетения лесных троп, силуэты зверей и птиц, и всегда мелькал легкий, почти невидимый след серебристой лисицы. Люди говорили, что вышивки Ивушки были не только красивы, но и обладают особой силой – охраняют дом от лиха да больных исцеляют.

А белую лисицу в тех краях видели редко и лишь в самую лютую стужу. Говаривали, что появлялась она, чтобы указать путь заблудившемуся человеку или согреть своим светом замерзающего зверя. И всегда, поговаривали, на ее шерсти мерцал узор, напоминающий Древо Жизни.

Крылатый вестник Морены.

Пришло время рассказать о моей службе богине. О, как же она прекрасна! Я любил ее всей душой, хоть иногда и побаивался ее гнева. Она великолепна. Вспыльчивая, но справедливая. Суровая, но с прекрасным чувством юмора. Я преданно служил ей очень много лет. Говорил ли я тебе, что был человеком до встречи с ней? Нет? Что ж, слушай…

Я был воришкой и пройдохой. Матушка моя покинула мир вскоре после того, как дала мне жизнь. Батюшка пристрастился к медовухе и совсем про меня забыл. Я же воровал себе еду и одежду и скитался в поисках лучшей жизни.

Я проворно мелькал меж изб, выполняя поручения за краюху хлеба. И жил я у злого дядьки, который кормил меня объедками, а работы давал, что не разогнуться. Однажды настала зима лютая, какой люди давно не видывали. Дядька велел мне идти в лес за дровами, выкопать мерзлую валежину из-под снега.

– Не принесешь, не пущу в избу, помрешь на пороге, как щенок! – крикнул он мне вдогонку.

Побрел я в лес, где деревья стояли как ледяные великаны, и ветви их гнулись под тяжестью снежных шапок. Тишина стояла мертвая, лишь скрип снега под ногами да вой ветра в вершинах сосен нарушали покой. Я шел и шел, пробираясь все глубже в сердце леса, ища хоть какое-то дерево, не покрытое ледяной коркой. Руки и ноги коченели, силы покидали мое тощее тело. И понял я, что заблудился. Леший ли меня увел, али просто морок навеял, я не ведаю. Только холод пробирал до костей. И упал я без сил в сугроб у огромной ели. Тягучий мрак наползал со всех сторон, словно пытался меня поглотить. “Умру тут, никто и не хватится”, – думал я с горькой обидой, погружаясь в тяжелый сон.

И вдруг вой ветра стих. Воздух стал стеклянным. И из-за ели, словно сотканная из самого морозного сияния и сумерек, вышла она. Морена. Высокая, величавая. В платье из снежинок, что переливались хрустальным блеском. Волосы, чернее ночи, ниспадали до земли. Глаза цвета глубины ледника, бездонные и безжалостно-ясные. От нее веяло не просто холодом, а вечностью зимы и покоем небытия.

– Маленький уголек жизни… Тлеешь на снегу, – прозвучал негромкий, глубокий голос. – Люди тебя бросили. Смерть уже целует твои ресницы. Но тебе повезло. Слуга мне нужен. Проворный. Зоркий. Бесшумный. Станешь моим вестником. Моей тенью в мире людском…

Она взмахнула рукой, и мое тело пронзила дикая боль. Я почувствовал, как пространство вокруг меня сжимается и расширяется одновременно: стволы деревьев вырастали, а земля дрожала под ногами, звук собственного дыхания стал громче ветра. Я хотел закричать, но из горла вырвался лишь хриплый, вороний крик. Я чувствовал, как руки мои разрастаются, превращаясь в крылья. Как пальцы ног сжимаются и становятся цепкими когтями. Как рот вытягивается в твердый, острый клюв. Спина ломалась, словно что-то рвалось наружу. И глаза! Мир вдруг стал поразительно четким. Я видел каждую снежинку за версту, видел теплое дыхание спящего под снегом зайца, видел сияние самой богини – ослепительное, холодное, синее.

Боль отступила. Я пытался встать на ноги, но взмыл в воздух! Легко и невесомо. Я посмотрел вниз. На снегу лежал мой рваный тулупчик. Ужас охватил сознание. Я каркал, бил крыльями, пытаясь вернуться. Но Морена подняла руку. Ее ледяная сила схватила меня, как невидимые оковы.

– Теперь ты мой вестник. Твой дух служит мне. Лети!

И я полетел. Не по своей воле. Крылья несли меня туда, куда указывала мысль моей хозяйки. Я видел мир с высоты: бескрайние снежные просторы, черные леса, замерзшие реки. Видел деревни, где люди жались к печам. Видел одиноких путников, обреченных на гибель. Я каркал. Мой голос был вестником. Каркал над домом, где старик не проснется утром. Каркал над тропой, где охотник собьется с пути и замерзнет. Каркал над полем, где весной не взойдут посевы. Мой черный силуэт на фоне белого неба стал знаком неизбежного конца.

Морена держала меня при себе. Я спал в ледяных чертогах, скрытых в самом сердце ее хрустального дворца. Пищей мне служили замерзшие ягоды, безвкусные, но дающие силу предвидения. Я был быстр, неуловим и послушен. Идеальный слуга.

Но в глубине вороньего сердца, под слоем ледяного послушания, теплился огонек человеческой памяти. Воспоминания о солнце на щеках, о запахе свежего хлеба, о смешанном чувстве страха и надежды, которое зовется жизнью. Я видел, как Морена одним дыханием замораживала целые озера, как снег под ее взглядом укрывал леса. Видел ее равнодушие к страданиям всего живого. Она не была зла. Нет. Она была самой зимой. Абсолютной и вечной.

Шли годы. Холод стал моим домом. Но иногда, в лунные ночи, я прилетал к той самой ели. Садился на нижнюю ветвь и смотрел на место, где когда-то замерзал мальчик-сирота. И в моем вороньем сердце жила крошечная искра тоски по человеческому теплу, даже по злому голосу дядьки.

Я тихо каркал. И Морена, незримая в своей ледяной крепости, слышала это. И в ее синих глазах мерцало что-то отдаленно напоминающее понимание. Но не жалость. Нет. Ибо жалость – это росток тепла, а ее мир был построен на вечном, безжалостном холоде.

Она даровала мне служение вместо небытия. И это была и моя тюрьма. Я – вечный страж границы между жизнью, что борется за тепло, и смертью, что правит царством льда. Я летал по миру и рассказывал богине о том, что происходит в мире людском в период расцвета пышной зелени, когда Морена была заточена в своем дворце. И вот несколько таких историй…

Сказ про Лешего да змею искусительницу.

Жил в этом дремучем сосновом бору Леший. Век за веком следил он, чтобы тропы звериные не зарастали, чтобы родники чистые текли, да грибы-ягоды в свой срок родились. Хозяином он был строгим, но справедливым: кто деревья без меры рубил, зверя бил понапрасну и шум в тишине лесной поднимал, тех в глушь заводил да шелестом и хохотом пугал. Тому, кто лес почитал, он помогал: выводил заплутавшего путника, показывал поляны с сочными ягодами да травами лечебными. Иногда и зверя от лихого охотника укрывал. Боялись его люди, но и уважали.

А еще в этом бору, поговаривали старожилы, водилась змея, да не простая гадина, а волшебная. Чешуя у нее голубая, как небо в ясный день. Переливалась она, будто речка по траве струится. И источала изнутри мягкое сияние, как светлячок. Искушала змея людей, ценные дары предлагая. Где проползет, там будто дождь из золота и самоцветов сыпется. Завидев человека, особенно жадного и унылого, она вставала на хвост, и начинала шептать голосом, похожим на звон золотых монет:

– Иди за мной, удачу найди!

Богатство твое уже на пути!

Брось топор, забудь про серп!

Ты теперь не нищ, ты теперь не слеп!

И вела за собой, рассыпая перед идущим драгоценные камни. Но путь ее вел не к счастью, а в самую глухую трясину, к камню-обманщику, что с виду сундук с сокровищами, а коснись – холодный булыжник. А тот, кто шел за ней, либо пропадал навеки, либо возвращался пустой, с помутившимся разумом, всю жизнь бормоча про золото, которого нет. Змея же смеялась беззвучно, сливаясь с туманом.

Леший голубую змею не жаловал. Не его это было порождение, чуял он в ней дух чужой, холодный, будто из самой Нави. Нарушала она покой леса, смущала людские души жадностью, заставляла их идти в заповедные чащи, топтать молодую поросль в погоне за призрачным богатством.

– Уходи прочь, искусительница! – грозил он змее, стуча посохом по корням дуба. – Не место тебе в моем бору! Людей портишь, лесных зверей пугаешь!

Змея лишь недовольно шипела в ответ:

– Чего тебе, старый пень? Люди сами идут, сами хотят! Я лишь путь показываю!

В то время жил неподалеку молодец Кузьма. Руки у него были золотые, сердце доброе, да только беден был. Мила его сердцу была девица Любава, но жениться он на ней не мог. Изба ветхая, припасов не хватало. Тяжело работал, да едва концы с концами сводил.

Однажды пошел Кузьма в лес по грибы. Далеко зашел, туда, где охотники редко хаживали. И вдруг видит – тропинка перед ним засверкала! Будто рассыпал кто горсть самоцветов. Сердце молодца горячо забилось в груди. Вспомнил он байки про голубую змею. И тут же из-под корней выползла она, вся сияющая холодным светом. Встала на хвост, и зазвенел ее волшебный голос:

– Кузьма-молодец, забудь про труд!

За мной иди – богатым будь!

Вот тебе знак, вот тебе путь!

Брось мешок, про грибы забудь!

Золотой дождь для тебя идет!

Любаву твою роскошь ждет!

Замер Кузьма. Соблазн был велик. Видит, за змеей, по ее следу, действительно появляются яркие камешки. А вдалеке, сквозь деревья, будто мерцает гора золота. И поселилась в его сердце тоска да зависть к тем, кто жил побогаче. Рука сама разжалась, и мешок с грибами упал на землю. Шагнул он за сияющим видением, забыв про осторожность, про лесные законы, про Любаву, которой обещал вернуться к вечеру.

А леший видел, как помутнели глаза у доброго молодца, как пошел он на гибельный зов, забыв обо всем. Разгневался хозяин леса на змею-искусительницу, обернулся вихрем и помчался вслед.

Кузьма шел, не разбирая дороги. Под ногами хрустели самоцветы, становилось все холоднее, тропа все уже, деревья все корявее и чернее. Воздух застыл, птицы петь перестали. Впереди блестел огромный, покрытый слизью камень у самого края трясины. Кузьма же видел сундук с золотом, на котором змея, свернувшись кольцом, шипела:

– Вот оно, богатство! Бери! Бери!

Все твое! Все горит внутри!

Кузьма протянул руку к холодному камню, ступая в трясину темную. И в этот миг между ним и змеей встал Леший. Будто из-под земли вырос. В плаще из живого мха, с глазами как тлеющие угли, да с посохом из корней. Вытащил он молодца из болота голодного. Хлюпнуло то, жадно облизываясь, да горюя по добыче упущенной.

– Стой! – прозвучал голос Лешего, как раскат грома в тишине. – Не видишь, куда тебя привела эта холодная обманщица? В погибель! Камень этот – последний порог перед трясиной бездонной.

Кузьма очнулся будто ото сна. Взглянул вокруг, и жуть взяла. Трясина пузырилась черной жижей, кости алчных путников белели по краям. А змея на камне зашипела злобно и бросилась на Лешего, выплевывая струю ледяного пара. Ударил Леший посохом о землю, и корни деревьев ожили, поползли и опутали змею. Свистнул он, и с неба птицы спустились и стали клевать голубую чешую. Дунул Леший, и теплый ветер с живительным запахом хвои и земли ударил в холодное сияние змеи.

– Уходи, – прогремел страж леса. – Не для тебя наш бор! Не для твоих обманных сокровищ! Ищи глупцов в других краях!

Змея слабела, сияние ее меркло. Она извивалась, шипела, но корни держали крепко. А птицы почти пробили плотную чешую своими острыми клювами. И вдруг, не выдержав напор живой силы леса, змея растаяла, как туман под утренним солнцем, оставив лишь легкий голубой пар. Воцарилась тишина. Леший тяжело дышал. Он подошел к Кузьме, что стоял потрясенный, не в силах слова молвить.

– Прозрел? – спросил Леший. – Видишь, к чему ведет жадность? Истинное богатство в руках твоих да в сердце честном. Иди, невеста твоя ждет. И помни, не золото ей нужно, а ты сам, живой да здравый.

Кузьма, не говоря ни слова, низко поклонился Лешему до земли. Вернулся он в село. И с тех пор не гнался за призрачным богатством. Работал, не покладая рук. А вскоре и избу новую срубил, и Любаву в жены взял. Да всегда учил своих детей:

– Истинное сокровище не под ногами валяется, а в труде да в любви живет. А уж ежели увидите голубой огонек в лесу, то бегите без оглядки. То не удача, то голубая змея зовет в погибель. И пока помнят люди заветы предков, то никакая искусительница им не страшна. Ведь самое прочное золото куется не из колдовства, а из честного труда и чистой совести.

А Леший все так же сторожил свой бор и вершил правосудие. Голубая змея больше в тех краях не показывалась. Поговаривали, что ушла она в дальние земли, искать более жадные и алчные сердца.

Сказ о проклятой царевне и богатыре Еремее.

В некотором царстве с золотыми вратами, что раскинулось за тридевять земель, жила царевна Марья. Славилась она красотою такой, что месяц перед нею тускнел. И сватались к ней женихи со всего света. Да только несла она погибель великую. Исчезали бесследно все женихи, стоило им переступить порог терема царского. Сотню молодцев уже погубила, и счет вела на золотом полотне, узоры вышивая.

А в соседнем царстве жил удалой богатырь Еремей. Любил он загадки разгадывать. Кашей не корми, а дай тайну какую узнать. Услышал он про загадочную царевну и решил отправиться в путь. Долго он шел через темный лес. Не страшили его ни деревья-великаны, скрипящие костяными сучьями, ни топи болотные, дышащие смрадным духом. Был он крепок как дуб, плечи – косая сажень, взгляд ясен и тверд, а сердце его, закаленное в битвах, билось ровно и громко, будто наковальня под молотом. На подходе к царству с золотыми вратами встретил он старого осла, а тот и говорит:

– Не ходи к Марье, молодец. Много твоих братьев там души потеряло. Видывал я, как богатыри приходили, удалые с ясными очами, а на утро третьего дня из терема лишь хладные доспехи выносили. У царевны в груди не сердце, а осколок зимней звезды. Холодный он, жажды не знает. А коли уверен в своем намерении, то хоть в помощники возьми меня. Не простой я, волшебный. Уши мои слышат ложь, а голос правду говорит.

Поблагодарил Еремей осла да не устрашился предостережениями. Но от попутчика не отказался. И пошли они вдвоем в царский терем.

Предстал богатырь перед царевной и забылся на мгновение от ее красоты. Казалось, не земная дева, а сама богиня в образе девичьем стояла перед ним. Девичьи косы, темнее ночи таинственной, были убраны жемчугом, который светился лунным светом. Уста ее были словно алые ягоды, не тронутые морозом. А очи словно глубокие озера, в которых купались синие звезды. И случилось чудо неписанное. Ноги Еремея, что не дрожали перед драконьей пастью, вдруг подкосились. В ушах зашумело, будто море разгневанное в раковину поселилось. Дыхание, что было ровным и глубоким, застряло в груди, стало редким и легким, как у птенчика. Весь могучий богатырский стан покинул его, оставив легкое, почти невесомое тело. Мир вокруг замер. Все звуки стихли, растворились в тихом сиянии, что исходило от царевны. Так и стоял Еремей, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, превращенный в немого пленника одного лишь взгляда. А осел окинул суровым взглядом царевну и тихонько богатырю говорит:

– Не верь глазам своим, Еремей. Видишь красоту, но не видишь оковы на ее душе. Двойная тень у нее: одна светлая, словно луч солнца, другая темная как смоль.

Царевна, увидев богатыря с ослом, усмехнулась, пригласила в терем Еремея и стала угощать. Осла же оставили во дворе и даже овса не предложили. А пир в тереме царевны был сладок до головокружения. Воздух дрожал от смеха и перезвона чаш с вином заморским. Сама Марья, восседая на возвышении, сияла как жар-птица в огне. И взгляд ее часто останавливался на богатыре, чья стать и простые слова выделялись среди ее придворных.

Как только Еремей хотел вкусить каравай, украшенный сусальным золотом, раздался звук, резкий и нелепый. За окном залился протяжным, тревожным криком его осел. В крике этом слышался упрек, предостережение и тоска. Все на пиру замерли и расхохотались. А царевна брезгливо сморщила свой носик. Но для Еремея этот неучтивый рев осла стал ушатом родниковой воды, вылитой на разгоряченную голову. Развеялся туман в голове, и заметил он, что царевна сама не вкушала диковинных блюд и заморских напитков. А потому и он не стал прикасаться к блюдам золотым.

После трапезы царевна с хитрою улыбкой предложила поиграть. Подняла она руки, словно сбрасывая с плеч невидимую накидку, и случилось чудо невиданное. Вспыхнул вокруг царевны свет, словно тысячи светлячков выпорхнули, и появились ровно тридцать девиц, будто капли одной росы на паутинке утренней. Совершенно одинаковые, стояли они неподвижные и прекрасные, да каждая была точной копией царевны.

– Узнай меня, и буду твоей! – весело захохотали все девицы разом. – Лишь одна из нас плоть и кровь, сердце и душа. Остальные же отблеск на воде, тень от облака. Коснешься не той, и рассыплется она звездной пылью. А ты отдашь свою душу мне во служение.

Растерялся Еремей. Смотрел на девиц и не знал которую выбрать. Глазам верить он не мог, все девицы одинаково прекрасны. Голос звучал отовсюду. И даже сердце, что недавно яростно билось лишь для одной, теперь бешено колотилось, метаясь между тридцатью. Хотел бы спросить совета у осла, да не пустили животину в царский терем.

Тогда он закрыл глаза и прислушался к голосу своей души. И уловил едва заметную, крошечную дрожь человеческого страха и надежды, что нельзя скопировать никаким волшебством. Он подошел к девице, что ничем не отличалось от других, была шестнадцатой по счету, и протянул к ней руку.

– Не тронь! – вдруг прозвучало двадцать девять голосов, и в них чувствовалась тревога.

Но Еремей взял за руку настоящую царевну. Остальные девицы вздохнули разом и растворились сизым дымом. Марья недовольно поджала губы, но тут же усмехнулась. Повела она богатыря в цветущий сад, освященный лишь скудным светом тающей луны. Хлопнула в ладоши три раза и растворилась в пышной зелени.

Внезапно воздух сгустился и задрожал, будто поверхность ночного озера. Из-за кустов и деревьев стали появляться тени убиенных женихов. Они были плотнее мрака и гуще ночи. Они тянули руки к Еремею, да пытались коснуться души и утащить живого в сырую землю. Богатырь отбивался, но руки его лишь проходили сквозь тени, не причиняя им увечья. Они были бесчисленны, как песок, и неубиваемы, как сама смерть. Он чувствовал, как из него высасывают тепло жизни, а его собственная тень под ногами стала бледнеть и рваться, словно ее пожирали. Отчаяние, горькое и соленое, подступило к горлу.

И тут вдруг ворвался в сад осел, встал на задние ноги и со всей силы ударил передними копытами о каменную дорожку. Искры разлетелись в разные стороны, освещая пышную зелень. Тени убиенных рассыпались, как туман, возвращаясь туда, откуда появились. Через несколько мгновений сад был пуст и тих. Лишь богатырь стоял, тяжело дыша, и с благодарностью смотрел на старого осла, не в силах вымолвить ни слова от усталости.

На рассвете вошла Марья в сад и увидела живого богатыря, впервые за многие годы.

– Как? – ошеломленно прошептала она.

– Что за проклятие заставляет тебя губить невинных? Ты словно голодная печь, что топится чужими жизнями. Только печи дают тепло, а от тебя веет холодом и одиночеством,– сказал Еремей. – Жаль мне тебя больше, чем страшно за свою жизнь. Поведай мне свою боль, что окутала твое сердце. А я добровольно поделюсь с тобой теплом своей души.

– Убей меня, богатырь! – вдруг взмолилась царевна, заливаясь слезами. – Не могу больше быть орудием зла! Прокляла меня мать родная за непослушание, и вселился в меня дух из мира Нави, что питается жизненной силой мужчин. Убей меня, спаси!

– Нет, – сказал старый осел, – не смерть твоя нужна, а прощение. Сама себя должна простить и поверить, что достойна любви чистой и искренней. Возьми мой колокольчик, что висит на шее, и позвони в него три раза, коль хочешь новой доли.

Дрожащей рукой царевна взяла колокольчик и тихонько потрясла. Разлился чистый звон по всему саду. Застонали темные души и устремились ввысь, превращаясь в светлые звезды. Завизжала тень царевны, отделяясь от тела. Стала тень гуще ночи и плотнее дыма, и начала расти, принимая искаженный облик Марьи. Корчился дух из Нави и злобно шипел, будто раскаленное железо опустили в воду:

– Пока жив хоть один, кто боится любви или стыдится ее, я вернусь!

И растаяла тень в свете первых лучей солнца. Лишь легкий запах морозной стужи еще мгновение витал в воздухе. Царевна стояла дрожащая и опустошенная. Словно с нее содрали кожу, обнажив все нутро. Но она чувствовала легкость, будто каменное сердце, которое она носила в груди, не замечая его тяжести, вдруг растаяло.

Не стало прежней ослепительной красоты у царевны. Лицо ее стало мило, светло, но обыкновенно. В душе появилась доброта, что рождается от понимания собственной хрупкости и чужой боли. Бросилась она в объятия богатыря. Глаза ее, полные страха и благодарности, наполнились слезами.

Спустя время сыграли свадьбу Еремей и Марья, и правили они долго и справедливо. И говорили в народе, что царица мудрее всех, ибо она познала и свет и тьму, да обрела способность различать их в сердцах человеческих. А осел стал их главным советником и всегда делился мудростью своей.

Сказание о двух братьях да папоротником цвете.

В селе Залесье жили два брата. Разные как день и ночь, хоть и кровные. Старший, Данила, сильный как молодой медведь, кузнецом был знатным, молот его пел на всю округу. Глаза его видели мир ясно: железо, огонь да сила. Мечтал он о богатстве, построить терем матери да на Варваре-красавице женится. Да вот беда, горяч был да скор. Сначала сделает, потом подумает. Верил больше кулаку, чем уму.

Тихон, младший, силы богатырской не имел. Худ был как жердь, с глазами большими словно озера. Руки его не любили молот и топор, зато на гуслях играл, даже птицы заслушивались. Чуял он людскую боль, как свою, и слово доброе всегда находил для утешения. И мечтал он о знаниях сокровенных: о травах целительных, о тайных речах земли да о звездных посланиях.

И была у них бабушка Матрена. Любила она сказки рассказывать да жизни поучать. И в Купальскую ночь рассказала бабушка внукам о цветке волшебном, что цветет лишь раз в году.

– Кто сорвет сей цвет, тому откроются тайные знания, – молвила Матрена скрипучим голосом. – Все клады с сокровищами покажутся. Злато да серебро в закромах не закончится. Язык зверей и всех трав откроется. Но растет этот цветок только в самом сердце Чертова болота. И путь туда лесная нечисть сторожит.

Не успела Матрена рассказ свой закончить, как братья заспорили:

– Мне он нужен! Знание – сила! Смогу лечить всех и помогать! – горячо говорил Тихон.

– Знание не хлеб! – возразил Данила. – Я с цветком клад найду и богатым стану! Оба хорошо заживем!

Долго они спорили да решили идти вместе. Ночь на Купалу выдалась теплая, наполненная звоном песен сверчков. Но воздух дрожал от колдовства, наполняя душу тревогой. Братья пошли в глубь темного леса. Данила с тяжелым молотом за поясом да ножом охотничьим. Тихон с маленькими гуслями за спиной да мешочком с травами.

Углубились они в самую чащобу, где деревья словно смыкались за спиной, а тропинки исчезали. Клубилась тьма, поглощая путников. Казалось, тянет кто-то свои руки кривые в вечерних сумерках, в надежде задержать душу живую, забрать тепло тела. Напитать им мир ни живой ни мертвый, на перепутье застрявший. Хоть кроху чужой жизни украсть и согреться. Но путники решительно шагали вперед, не поддаваясь страху.

Долго братья шли по лесу, как вдруг раздался хохот. То слева, то справа, со всех сторон окружил. Смех этот в самую душу проникал, заставляя сердце биться быстрее.

– Стой! – крикнул Данила. – Это Леший дурит! Надо прорубиться!

Он замахнулся ножом на упругие ветви, но его остановил громкий голос брата:

– Не режь! Это его дом. С уважением надо! – Тихон поклонился на четыре стороны и молвил: – Хозяин Лесной! Прости, что потревожили! Дай нам путь к Болоту Чертову, за цветком папоротника. Не для зла идем, а для силы, чтобы людям добро творить!

Хохот стих, замер лес. Тишина давила камнем тяжелым. Вдруг ветви раздвинулись, открывая тропинку.

– Иди, но помни свое слово…– раздался тихий голос, словно шелест листьев.

Дошли братья до реки, давно затянутой трясиной. И как только на старый мост зашли, река вздулась, мост закачался и из воды потянулись щупальца, покрытые тиной. То болотник, склизкий как жижа, решил путников в трясину затянуть. Схватил болотник Тихона за ногу и потащил вниз с моста. Тихон быстро достал пучок трав сушеных да горсть соли и кинул в нечисть, да не помогли травы. Замахнулся Данила молотом, от щупалец отбиваясь, брызги разлетелись в разные стороны. Болотник отпрянул как от огня, зашипел, заклокотал, щупальца ослабли. Тихон вырвался и побежали братья от реки подальше. Да только места становились все болотистее. Идти было все тяжелее. Воздух стал густым и липким, словно смола в груди оседала. Запахло гнилыми грибами и дымком.

Вдруг вылезла из трясины Кикимора, вся в тине, с лицом как, сплющенная жаба, на котором выдавался длинный тонкий нос:

– Куда, красавцы?! Не для вас цветок! Убирайтесь по добру, по здорову! Или хотите как лягушки в моем болоте квакать?

– Отойди, нечисть! Не то голову пробью! Одного вашего уже одолел! – выхватил молот Данила.

– Обожди, братец, не гоже всех подряд губить. Пропусти нас, бабушка, а я тебе песню спою. Наверняка тебе скучно и одиноко в болоте сидеть целыми днями, – сказал Тихон и шагнул вперед, да заиграл тихо на гуслях. Мелодия была печальной, как плач потерянного дитя, о жизни прекрасной девицы, что жила в заточении. Кикимора замерла. Ее большие глаза наполнились слезами.

– Эх, давно так никто не играл… тоскую я… – всхлипнула Кикимора, утирая перепончатой рукой лицо и уползла в трясину.

– Видишь, брат, не везде силушку нужно применять, иногда душевность важнее, – прошептал Тихон.

Добрыня фыркнул, но молот убрал. Вдруг зазвенели голоса звонкие и окружили молодцев русалки длинноволосые, в хоровод завлекая. Тихон не удержался и пустился в пляс с девой, что схватила его за руку своими холодными пальцами. И тут русалки набросились на братьев и стали щекотать. Невесомые и скользкие они кружили вокруг молодцев, касаясь их своими длинными проворными пальцами. От щекотания этого перехватывало дыхание и сердце бешено колотилось. Тихон уже захлебывался беззвучным смехом, больше похожим на хрип. Но Добрыня замахнулся кувалдой и потребовал прекратить веселье девичье. Испугались русалки, отпрянули от железа и с визгом скрылись за деревьями. Братья с трудом перевели дыхание и отправились дальше.

Наконец вышли они к Чертову болоту. Воздух стал еще гуще, сладковато-гнилостный, почти осязаемый. Огни на болоте пляшут, полночь ожидая. И тут явились семь сестер-лихорадок. Полупрозрачные, как туман. С лицами, искаженными вечной болью. Завизжали, заплакали и замахали костлявыми руками:

– Холодно нам! Тоскливо! Дайте тепла вашего! Отдайте душу! Идите к нам в болото!

Их визг заглушал мысли, ледяной озноб сковывал тело. Данила застонал, упав на колени, пытаясь закрыться от жуткого холода и жара. Молот его выпал из рук.

Тихон чувствовал, как силы его покидают. Но он увидел не просто ужасных сестер. Он увидел страдание. Ту самую боль, что чувствовал всегда в других. Он шагнул навстречу Трясовицам, распахнув руки, словно желая их обнять.

– Сестры! – крикнул он, и голос его звенел, заглушая визг. – Вижу холод вечный и тоску вашу. Но наше тепло не для вас. Оно погубит вас, как огонь воду! Ищите покой в глубине своего болота, а не в чужих душах!

Он заиграл на гуслях веселую мелодию, светлую, как летнее солнце. Трясовицы замерли. Их визг затих, стал похожим на плач. Одна из сестер, самая старшая, с лицом словно высохший лист, протянула к Тихону прозрачную руку и растаяла в тумане. А за ней и другие, остался лишь запах сырости да тишина.

В этот миг луна вышла из-за туч. И в самом центре болота, на кочке, покрытой мхом, вспыхнул огонек. Он горел, переливаясь всеми оттенками – алым, золотым, синим и ослепительно белым. Красота его была неземной. Воздух звенел от его силы.

Тихон ахнул от восхищения, рассудок его помутился. В глазах его больших отражалась жажда всемирных знаний. Побежал он к цветку, отталкивая брата:

– Мой! Я сорву!

Но Данила схватил его своею сильною рукой:

– Стой! Помни, что Хозяин Леса сказал! Жадность погубит!

– Отстань! Я первый! – вырвался Тихон, и его рука потянулась к стеблю.

И тут из-под земли, из-под цветка, появилась тень. Черная, безликая, с руками тонкими да корявыми. Дух жадности – последний страж цветка. Кинулся он на Тихона, обвивая ледяной хваткой и шепча в самое ухо: “Твое, все твое! Знания! Сила! Бери!”

Тихон замер, глаза его заволокло мутной пеленой. Он тянулся к цветку, уронив гусли, но дух жадности тянул его вниз, в холод небытия.

– Брат! Вспомни мать! Остановись! – крикнул Данила изо всех сил.

Голос брата, чистый и отчаянный, пронзил морок. Тихон вздрогнул. Глаза его прояснились. Он увидел тень, что тянула его подальше от Данилы. Вспомнил лицо матушки да теплые руки бабушки.

– Прочь! – прорычал он на жадность свою внутреннюю, и рванулся подальше от цветка и тени, что на мгновение выпустила его из своих цепких рук.

Тень завизжала и растаяла, как дым. И вдруг цветок рассыпался ослепительными искрами. Братья упали навзничь, оглушенные и ослепленные. Цветок исчез, а на его месте лежали два тлеющих уголька. Один золотой, как солнце в зените. Другой алый, как пламя кузнечного горна. Раздался голос, похожий на шелест папоротника и звон далеких звезд:

– Не для руки жадной цветок папоротниковый. Не для одного сердца. Вы шли вместе. Вы дополняли друг друга: сила кузнеца и сердце гусляра. Истина не в знании и богатстве. Истина в единстве. Ведь не один человек живет, а как веточка на огромном дереве с другими связан. Возьмите дары. Золотой уголек тебе, Тихон. Он даст ясность мысли, видение корня хвори в человеке, понимание трав. Алый уголек тебе, Данила, он даст огонь вдохновения в кузнечном деле и умение видеть богатство в простых вещах. Твои руки создадут не только крепкое железо, но и красоту, что будет радовать сердца. Идите и помните: сила одного – это пол силы, сила двоих, что любят и верят, непобедима.

Братья подняли угольки. Тепло от них разливалось по рукам, наполняя спокойствием. Они поняли, что уважение друг к другу и сострадание даже к нечисти, помогли им достигнуть цели.

Вернулись они в Залесье. Тихон стал лекарем великим, и его золотой уголек светился над больными, указывая путь к исцелению. Данила-кузнец ковал дивные вещи: плуги, что сами пахали, да узорчатые решетки, что пели на ветру. А алый уголек в его горне горел ярче любого огня. И когда Варвара стала его женой, он выковал ей венец невиданной красоты, на зависть всему народу.

А в Купальскую ночь, сидя у костра, братья рассказывали про Чертово болото, нечисть и огненный цветок. Золотой и алый угольки в их руках тихо светились, как два маленьких солнышка. Братья всегда заканчивали свой рассказ одной мудростью: “Ищи не клад. Ищи брата по духу. И тогда самая темная чаща расступается, и самая страшная нечисть отступает перед силой двух сердец, бьющихся в такт.”

Сказ о кошачьем сердце да человеческой душе.

В соседнем селении жила девочка Дарина. Добрая сердцем да с глазами, что видели много горя. Ее матушка покинула свет белый вскоре после того, как привнесла в мир братика младшего, Елисея. Отец не долго горевал и сразу же женился, да скоро и сам ушел к праотцам от хвори. Остались сироты с мачехой. А женщина она злая была да ленивая. Решила она Дарину при себе оставить, дабы прислуживала и всю работу по дому делала. А маленького Елисея отнесла она в лес и оставила на старом пне.

В то время в селе люди относили младенцев неугодных колдунье лесной. Не от хорошей жизни деток губили, от нищеты лютой да от голода, что костлявой рукой горло сдавливал. “Отнеси лесной Матушке, авось приглядит”, – говаривали старые люди несчастной матери. И шли женщины в лес, клали сверток у опушки и бежали домой, не оглядываясь.

Дарина тайком пошла следом за мачехой, и сердце разрывалось от ужаса, когда увидела, как мачеха бросила ее братика на смерть верную. Как только мачеха скрылась из виду, заметила Дарина старуху древнюю, что явилась на зов младенческий, обернувшись сизым туманом, который стелился меж сосен. Смотрела старуха на брошенный комочек жизни, укутанный в старое одеяло. Не радовалась она и не горевала.

– Эх, дитятко, – пробормотала она хриплым голосом. – Мир тебя не ждал. Бросила тебя матушка, как тряпицу ненужную.

Взяла она холодными костлявыми руками остывающее тельце и понесла вглубь леса. Испугалась Дарина да пошла следом, в надежде что удастся Елисея спасти. Тихонечко, как мышка, прячась за деревьями, вышла она к избушке. Заглянула в оконце и увидела, как старуха водит вокруг ее братика дымящимися травами и бормочет:

– Услышь, Лес-батюшка, мой клич, мой стон,

Дитя безродное прими, открой ему свой закон.

Вырастут когти – что сосновые иглы, остры и метки,

Загорятся очи – как угли в ночи, светлы и редки.

Не плачь, дитя, не кличь судьбу лихую,

Я спрячу тебя в шкурку кошью прочную.

Слеза твоя пусть станет зорким оком,

А стон – утробным, грозным рокотом.

Дым вязкий и тяжелый обволакивал всю избу, застилая глаза пеленой. Колдунья развела в печи огонь, да не простой, а голубой, холодный как лунный свет. Взяла костлявыми руками младенца беспомощного и окунула его в огонь, что не обжигал плоть, а касался лишь души. Как только окунула она Елисея третий раз в голубом огне, так маленькое тельце стало сжиматься, становилось гибче. Кожа обрастала теплым, густым мехом. Личико вытянулось, носик становился влажным, а на кончиках пальцев проступили крошечные коготки. Глаза увеличивались, наливаясь желтым светом. Детский плач превращался в жалобное мяуканье, а затем и в тихое мурчание. И на руках у колдуньи вместо младенца сидел котенок. Пушистый, с очень умными и полными печали глазами. Он не боялся старухи. Лишь смотрел на нее обреченным взглядом, принимая свою судьбу.

– Вот и ладно, – бормотала колдунья, опуская котенка на деревянный пол. – Теперь ты сильный, быстрый и видишь в темноте. Мороз тебе не страшен, а проголодаешься и мышь поймаешь. Только людей сторонись. Они жестоки.

Она вынесла котенка из избы и отпустила в лес. Тот пропал в сумраке и нашел свою кошачью стаю. Много их было. Души, заточенные в пушистое тело. Они помнили тепло тела матери, но могли лишь жалобно мяукать. В поисках ласки они шли к колдунье, но та ласки не давала. Руки ее, костлявые и холодные, лишь отгоняли. Голос хриплый, как скрип старого дерева на ветру, ворчал:

– Нежность – это слабость. В лесу выживает сильнейший. Будьте дикими котами. Забудьте домашнюю жизнь.

И они забывали. Постепенно свет в глазах тускнел. Они учились ловить мышей, шипели на змей и филинов. А когда луна наливалась полным светом, они смотрели на небо молчаливым хором желтых глаз. Они были крупнее обычных кошек. Людей они боялись и дико ненавидели. Заслышав шаги человеческие в глубине леса, они не убегали. Они сливались с тенями и следили. Когда в глубине чащи загоралось множество немигающих глаз, лес окутывал путника холодом кошачьей ненависти. Ибо знали коты: человек, бросивший дитя, способен на любое зло. Люди, завидев на ветвях деревьев кошек со слишком человечными глазами, стремились быстро и тихо покинуть лес. Кошка с глазами ребенка была страшнее любого лешего. Даже волки обходили стороной подопечных ведуньи – чуяли древнюю магию.

Пригорюнилась Дарина. Отправилась она домой в думах тяжелых, как брата спасти. Встретила ее мачеха взглядом недобрым, заставила всю избу вычистить да каши наварить. А потом и вовсе выгнала в сарай жить. И с тех пор служила Дарине пастелью солома, а ночами холодными грела ее козочка любимая.

Время шло. Дарина каждый день в лес ходила с братиком повидаться. Как только девочка на опушку приходила, из кустов появлялся небольшой пепельно-серый котенок. Он подходил к Дарине и ласково терся о ее поношенный лапоть. Девочка брала его на руки. На тонкой шее, под серой шерсткой, виднелась красная нить. Оберег. Такой же, как она сама носила. Эти обереги сплела их матушка, когда была жива.

Котик ласково терся о руку сестры. И тут из кустов, из теней деревьев, стали появляться другие кошки. Рыжие, черные, белые, полосатые. Все с очень умными и печальными глазами. У некоторых на шее висели ниточки и бусинки – крохи памяти о человеческой жизни. Дарина их не боялась. Она достала из котомки черствый хлеб и разделила на всех. Кошки осторожно подошли ближе и стали есть.

Неожиданно появилась старуха. Будто бы выплыла из тумана. Высокая, худая, в старых лохмотьях, с понурым лицом и длинным носом, как корявый сук. Она сверкнула темными глазами и тихо спросила:

– Чего пришла, девонька? Их забрать? Так они уже не твои. Они теперь лесные дети. Свободные от людской боли.

Дарина встала и крепко прижала к груди пепельного котика. Сердце колотилось, стремясь выпрыгнуть из груди, но голос ее не дрогнул:

– Свободные? Они же заперты в теле животных, и оттого несчастны! Отдай их мне. Отдай моего брата!

– Им было холодно и страшно. Я дала шерсть для тепла. Лапы, чтобы быстро бегать. Зубы, чтобы кусать. Лучше, чем лежать на пне да замерзать.

– Лучше ли? Ты дала им жизнь, бабушка, или продлила боль? Добро оно ведь порой такое, что и со злом недолго спутать. Они же не забыли, они помнят тепло и ласку. Смотри! – Дарина указала на кошек, которые жались к ее ногам и смотрели на девочку с мольбой в ярко желтых глазах. Серый котенок на ее руках нежно коснулся лапой ее щеки, по которой покатилась слеза.

Колдунья долго молчала. Казалось, вековые деревья скрипели под тяжестью ее мыслей.

– Сила в воле давшего и в воле принявшего, – пробормотала старуха. – Я дала им тело, чтобы выжить. Но если их человеческое сердце все еще помнит и любит прошлую жизнь, то забирай. Кто пойдет за тобой, тот свободен. Кто захочет вспомнить – вспомнит. Но некоторые слишком глубоко в шерсти спрятались. Им лесною тропою легче.

Дарина не стала ждать. Сняла она свой платок, расстелила его на земле и позвала голосом, полным слез и надежды:

– Идите, деточки. Кто хочет домой?

И они пошли. Медленно и осторожно. Пепельный братец-котик первый прыгнул на платок. Затем рыжий котенок с белым пятнышком на груди. Следом за ним черный как ночь. Один за другим кошки садились на платок. Но не все. С десяток остались сидеть у ног старухи. Их глаза светились глубокой печалью. Они смотрели на Дарину, но не шевелились.

– Их место здесь, – сказала колдунья. – Иди и помни: лес примет их обратно, коли люди не способны принять.

– Спасибо, бабушка, что не позволила им умереть, – поклонилась девочка до земли и завернула котят в платок.

Вышла Дарина из леса с котятами. В селе на нее смотрели с жалостью и ужасом: “Рехнулась девка! Котов из чащи принесла!” Но Дарина никого не слушала. Она поселила котят в своем сарайчике. Кормила козьим молоком. Грела под теплым шерстяным платком. Говорила с ними, колыбельные напевала, как ее матушка учила. Она верила, что даже самое темное колдовство не может убить душу, если в ней есть искра любви и голос, готовый ее разбудить.

И постепенно происходило чудо. Янтарные глаза начинали светится иначе. Пепельный котенок первым стал смотреть на Дарину и тихо мурлыкать мелодию, похожую на колыбельную, что она пела. А однажды Дарина проснулась не от мяуканья, а от речи человеческой. Рядом с ней лежал маленький мальчик. Худенький, с большими желтыми глазами и пепельными волосами. На его шее была тонкая красная нить. Он смотрел на сестру и улыбался, а потом потянулся и обнял. Вслед за ним стали превращаться и другие. Но некоторые так и остались котами, с глазами полными тихой мудрости и грусти. Они приходили послушать колыбельную и уходили обратно в лес, к старой колдунье.

А в том селе обычай уносить детей в лес прекратился. Сердца людей наполнились стыдом и ужасом от собственной жестокости. Знали они, что если принести в лес младенца, он исчезнет, но не умрет. Будет бродить по лесу в теле кота, с надеждой на возвращение и вечной тоской в глазах. И если прислушаться в глухую ночь у опушки, то можно услышать не вой ветра, а тихое мяуканье. То ли грозное предупреждение, то ли вечный вопрос “почему?”

Сказ о том как старик водяного обманул.

На краю села, что раскинулось у реки глубокой, жил дед Архип. Был он рыбаком, известным знатоком повадок всякой рыбины. Уважал он реку-кормилицу. Каждый раз прежде чем невод закинуть, шептал: “Пусть клюет сегодня щука-чародейка, и карась-богатырь, и плотва-сестрица. Будет улов мой в меру, а душа моя полна мира”. И бросал в воду горсть овса или кусочек сала – дань водяному.

А водяной в той реке был не простой. Величали его Водовик, могущественный и справедливый. Жил он в хоромах из коряг вековых да костей утопленников. На голове корону носил из ракушек жемчужных. Бороду из водорослей седых костяным гребнем расчесывал. И свита у него была: сомы-великаны да русалки зеленоглазые. Уважали его все: и жители речные, и люди местные. Да только грызла его тоска, черная как ил. Хотелось ему тепла да смеха человеческого. Ласки женской. Русалки его холодные были, а он о земной жене мечтал. Но как жениться? Человек в воде не жилец. Вот и бродил он по своим владениям, пугая рыбаков глухими стонами. Нагонял туман, чтобы хоть кого-нибудь заманить в пучину для развлечения. Но тех, кто проявлял к нему уважение, он не трогал.

Как-то дед Архип пошел на реку. Закинул невод – тяжелый! Обрадовался, что улов будет богатый! Тянет-потянет, а в сетях не рыба, а старый лапоть, из ивовых прутьев сплетенный, весь в тине. Только хотел дед лапоть обратно в реку отправить, как вода вдруг вскипела. Вынырнул перед лодкой сам Водовик. Глаза его горели смертной тоской. Указал водяной зеленым пальцем на огонек в окне избы деда и говорит:

– Слышал я, Архип-рыбак, песни твоей внучки. Голос ее, словно щебет райской птички, в душу мне запал. Хочу ее в жены! Отдай мне Белянку, и будешь князем рыбным! Закинешь невод, и сазан и осетр сами прыгнут в сеть! Невод твой станет золотым!

Дед похолодел. Любил он внучку пуще жизни своей. Белянка – красавица писаная, певунья и мастерица. И сватался к ней добрый молодец Степка-пастух. Свадьбу играть готовились.

– Не моя воля, Хозяин! Не могу я Белянку отдать! Она свет моих очей. Да и жених у нее есть! – молвил Архип, кланяясь.

Водяной злобно зашипел. Вода закружилась воронкой вокруг лодки.

– Тогда не видать тебе больше рыбы! – прорычал водяной. – Будут сети твои пусты! Лодка твоя превратится в щепки. А внучка все равно будет моей! Сама придет, ненароком, на крутой бережок!

Сковал деда страх за Белянку. И тут вдруг жадность шевельнулась в старом сердце, словно змея ядовитая. “Золотой невод… Князь рыбный...” – пронеслось в голове. И родилась мысль хитрая, обмануть водяного.

– Ладно, Хозяин, – сказал Архип дрожащим голосом. – Отдам Белянку. Но по нашему закону, по земному. Через три дня, на закате, свадьбу сыграем. Приготовь хоромы для молодой жены!

Водовик довольно засмеялся, и нырнул в пучину, лишь пузыри на поверхности напоминали о его визите. Вода успокоилась. В неводе плескалось много рыбы – первый подарок водяного.

Вернулся дед домой, рассказал обо всем Белянке и Степке. Слезы полились рекою бурной. Рыдала Белянка о судьбе своей тяжкой.

– Не переживай, внученька, – прошептал Архип. – Есть у меня мысль…

Этим же вечером пошел он к старой колдунье Марье, что жила на окраине села. Принес ей лучшую щуку и говорит:

– Дело у меня к тебе есть. Надобно бы куклу живую сделать, на Белянку похожую. Знаю, на многое ты способна. Но и я в долгу не останусь!

– Живую куклу? – усмехнулась беззубо костлявая старуха. – Это не кукла, Архип, это оборотень. Тяжелое, темное колдовство. Дорого возьму. Да только водяной не дурак, его таким не проведешь.

– На все готов, лишь бы внучку спасти! Помоги, сделай чтоб поверил, – умолял дед.

Три ночи и три дня колдовала Марья в своей избушке. Плела куклу из тины, стеблей осоки и волос Белянки. Вложила в куклу уголек из печи Архипа, каплю крови Белянки и заговоры бормотала древние. И вот кукла была готова. Точь-в-точь Белянка! Только глаза бездушные, словно мутное стекло. И пахла она тиной да сыростью.

– Живой она будет только покуда воды не коснется, – проскрежетала колдунья. – Потом размокнет да комом грязи с пеной обернется.

На третий день, на закате, повел Архип куклу к реке. Настоящая Белянка с Марьей в камышах спрятались. Степка с огнем и топором стоял наготове. Сердце у деда колотилось, словно рыба об лед. Вышел ему навстречу водяной. Вся его свита выстроилась рядами стройными. Сам Водовик сиял, бороду приглаживая. Хоромы его под водой засветились тусклым зеленым светом. Увидел невесту и ахнул от восторга.

– Моя! Красота моя, ненаглядная! – протянул он руки к кукле-Белянке.

– Обожди, – молвил Архип. – Сначала обряд свадебный проведем. Уговор есть уговор. Пообещай, что сдержишь слово, и невод мой золотым станет!

Вздохнул недовольно Водовик, но произнес обеты положенные. Архип, довольный проведенным обрядом, подтолкнул куклу к реке. “Невеста” молча шагала к воде. Глаза стеклянные смотрели перед собой, но ничего не видели. Архип отступил от воды подальше, молясь всем богам. Водяной обнял куклу, замер, и тут же почуял неладное.

– Почему пахнет болотом? Почему нет тепла? Нет трепета живой души? – ярость затмила разум и водяной взревел: – Обманщик! Смерть тебе!

Швырнул он куклу прочь, та шлепнулась о воду и тут же расползлась, как пропащее тесто. Водовик ринулся на Архипа. Вода вздыбилась волной, чтобы смыть старика в пучину. Но тут Степка кинул горящую лучину прямо в лицо водяному. Водовик отпрянул с шипением, как от раскаленного железа. В этот миг Марья, выскочив из камышей, кинула в воду гость чертополоха и соли, да стала читать старинный оберег-заговор. Водяной выл от боли и ярости. Волна рухнула, не дойдя до деда. Но не успокоился Водовик. Посмотрел он прямо в глаза Архипа и молвил хриплым голосом, полным ненависти:

– Жил ты водою, водою и станешь! Ходить будешь меж мирами, ни рыба, ни человек! Тоска смертная тебя сожрет, как меня! К огню будешь жаться, да не согреешься! На пламя глядеть станешь, да из мрака не выберешься! Зимы прежние покажутся теплыми, а лета долгими!

Дед Архип вскрикнул, упал на колени, и по телу его поползли синеватые пятна, как водяные лишаи. Пальцы стали холодными и скользкими. Водяной, истерзанный огнем и заклятиями, нырнул в воду, увлекая за собой свиту. На поверхности реки остались лишь круги, да тина пузырилась от “невесты”.

Принесли Архипа домой. А тот ни жив ни мертв. Печи боится, тянется к воде. Кожа шелушится, как чешуя у рыбы. Голос хрипит, как дерево старой лодки. А в глазах тоска по суше, которую он предал, по теплу очага, к которому тянется, но не может вынести жара.

Шло время. Белянка вышла замуж за Степку, детишки пошли, но грусть сжимала сердце. За деда переживала, да помочь не могла. Каждый день уходил Архип к реке. Садился на берегу, смотрел в воду и тихо стонал. А из глубины вод ему вторят таким же стоном. То ли водяной зовет, то ли эхо собственной проклятой души откликается. Иногда рыбаки видели, как сидят они вдвоем с водяным на коряге, старик с лицом, как тина, и сам Водовик. Сидят молча и на луну смотрят, отраженную на поверхности реки. Два тоскующих духа, связанные обманом и проклятьем.

Сказ о райском голосе и любопытной девочке.

В стародавние времена, когда реки текли серебром, а леса стояли стеной дремучей, жила на краю села девочка Радмила. Жила она с бабушкой Агафьей да дедом Мироном. За домом их начиналось полесье, где тени длинные, а тишина звенит, как струна. Бабушка часто приговаривала, глядя в ту сторону:

– Не ходи, внученька, в глухомань, за кривую сосну. Там тропы путанные, да и воздух иной. Слыхала я от своей бабки, в дебрях тех птица поет не простая. Прилетает та птица из царства волшебного. Лик у нее девичий. Голос как мед сладчайший, да не для смертных ушей ее песни. Заслушаешься и позабудешь дом родной. Пойдешь следом за ней в край далекий, откуда нет возврата.

Но Радмила была с отважным сердцем да глазами любопытными. Чем чаще бабушка говорила “не ходи”, тем сильнее девочку тянуло за кривую сосну, где и земляника крупнее, да и грибы будто сами в лукошко просятся.

Настала ночь на Ивана Купалу, собрался народ костры жечь да венки плести, лихо отплясывая. Радмила, любопытством гонимая, тихонько выбралась из дому. Но не к кострам пошла, а в лес темный. Далеко зашла в самую чащу. Вокруг стояла тишина. Ни птицы не слышно, ни зверя. Только мох под ногами пружинил, да старые сосны шептались вершинами.

Вдруг в тишине послышалось пение. Словно тысяча серебряных колокольчиков звенят в унисон, словно ручей журчит по камушкам, да так сладко, что сердце замирает, а душа сама просится на встречу. Песня лилась, обволакивала и манила. Это был зов вечного блаженства, тоски по дому, которого не знала, любви, которой не ведала. Перед мысленным взором расцвели сады невиданной красоты. Ноги сами понесли навстречу дивному голосу.

Вышла девочка на лесную поляну, залитую странным мягким светом, будто от солнца. В центре поляны, на ветке старого дуба сидела большая птица. Перья у нее были как у филина, только переливались разными цветами. А голова девичья, неземной красоты. Глаза бездонные, как колодец в полночь. Губы алые, как калина на снегу. Птица пела, не замечая девочку. Песня её была о вечной весне в прекрасных садах, где нет ни горя, ни слез, где текут молочные реки меж кисельных берегов. Радмиле казалось, что она уже видит те сады, чувствует их благоухание. Захотелось ей все бросить и лететь за дивной птицей в тот вечно счастливый край. Шагнула она вперед, руку протянула...

И тут оберег из рябины, что бабушка ей на шею повесила, обжег кожу, будто угольком. Девочка вскрикнула от неожиданности. Пение оборвалось. Птица повернула к Радмиле свою прекрасную голову. В ее глазах было удивление и бесконечная грусть.

– Человеческое дитя? – прозвучал голос, похожий на шелест шелков и звон хрусталя. – Зачем ты сюда пришла? Разве не знаешь, что песня моя для живых опасна?

– Песня твоя такая красивая. Я забыла про все, – прошептала Радмила.

Птица склонила голову на бок и внимательно посмотрела на девочку.

– Красивая, да. Но это песня прощания. Она зовет тех, чья душа устала от мира сего, кто готов оставить земные заботы. Ты же пахнешь свежим хлебом и любовью. – Сирин закрыла глаза. – Я слышу, как тебя зовет бабушка. Сердце ее бьется тревогой. Вижу дедушку, что точит из старого бука для тебя игрушку. Вижу дом твой, увитый плющом, под тенью старой березы.

Радмила ярко представила родной дом: запах щей, скрип дедовой стамески, бабушкины теплые руки. Сердце сжалось от тоски. Захотелось домой так сильно, что слезы навернулись на глаза.

– Вижу, жива в тебе земная радость, – тихо сказала птица. – Твой час еще не пришел, дитя. Беги, пока песня моя не овладела тобой вновь. Беги к теплу и любви.

Девочка побежала со всех ног, спотыкаясь, через бурелом. Птица же взмахнула могучими крыльями, и лесная поляна снова наполнилась тихим чудесным напевом. Радмила подбежала к кривой сосне и услышала родной голос:

– Внученька-а, где ты, ласточка?

Бросилась она в объятия бабушки, дрожащая, заплаканная, но счастливая. Рассказала все как было.

– Боги спасли тебя, внученька. И рябинка моя помогла, – сказала бабушка, прижимая к груди девочку.

С тех пор Радмила никогда не ходила за кривую сосну. А если слышала вдалеке слабый напев, она крепче прижималась к бабушке или бралась за крепкую руку деда. Она знала, что самая прекрасная песня – это смех у родного очага, скрип половиц под ногами деда и бабушкины колыбельные перед сном. Это и было ее земное счастье, которое она чуть не променяла на сладкий обман райской птицы.

А птицу ту видели потом лишь самые старые лесники, да и то редко. Говорят, поет она теперь еще тише и еще печальнее, зовя лишь тех, кто устал искать счастья на этой земле.

Сказ о мачехе из Нави и спасении отца.

Жили-были вдовец Тихон с дочкой Марьей. Тихон был сильным и трудолюбивым мужчиной, богатырским станом славился. Дочь его была добрая, светловолосая, с глазами как лесные незабудки. Тихон тосковал по жене, и дочка стала светом в окошке для отца, а он для нее – всем миром.

Однажды поздней осенью, когда туманы уже ложились на поля покрывалом, Тихон, известный охотник и знаток леса, отправился за дичью в глухие места да пропал на три дня. Селяне уж собирались искать, Марья слезы горькие лила. И тут вернулся Тихон, да не один. Шла рядом с ним женщина неземной, леденящей красоты. Высокая и стройная, словно молодая березка. Волосы, черные как ночь, струились по плечам до пояса. Безупречное белое лицо, словно выточенное из мрамора. Губы алые, как капля крови на белом снегу. А глаза – зимний туман перед рассветом, холодные и пустые: в них не читалось ни радости, ни печали.

– Это Злата, матушкой твоей будет, да мне женой, – сказал Тихон глухим голосом, не глядя на дочку. Взгляд его был затуманен, словно он видел сон наяву.

– Какая милая девочка, – сказала Злата мелодичным голосом. Женщина улыбнулась, но глаза остались холодными.

Злату сопровождали коты, да не простые. Были они размером с волков, под угольно-черной шерстью мускулы играли. Лапы большие, с когтями, что оставляли глубокие царапины на деревянном пороге. Глаза злым красно-желтым огнем светились. Они безмолвно смотрели на Марью, с немым хищным интересом. Звали их Тень, Гроза и Мрак.

Жизнь с тех пор изменилась. Злата работу по дому не делала. Лишь сидела у окна, глядя на лес или шептала что-то на странном шипящем языке своим котам. Коты спали у ее ног и поднимали головы только когда входила Марья. Их красно-желтые глаза следили за каждым шагом девочки. Тихон же, всегда веселый и волевой, вмиг стал тенью. Слушался жену беспрекословно, смотрел на нее с обожанием, а про дочку и забыл вовсе. Злата же обращалась с девочкой со скрытой жестокостью: то еду со стола случайно смахнет, и коты тут же все съедали; то кукла любимая, когтями изодрана, на постели лежит.

Однажды ночью Марья проснулась от тихого рычания и тяжелого взгляда из темноты. У ее лавки стоял Мрак. Кот сделал шаг, когти звякнули по полу, и в голове Марьи раздался тихий, грозный шепот: “Топь зовет тебя, девочка…” Марья вжалась в стену, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она кинула подушку в кота и быстро выскочила на улицу, пока кот оглушенно тряс головой. Всю ночь она просидела в сарайке, дрожа от холода и страха. Утром мачеха встретила ее со сладкой улыбкой:

– А ты, Марья, неосторожна. Ночью по дому ходила. Кота могла напугать.

Рассказала Марья все отцу, да только тот ее и не слушал. И на все жалобы бормотал глухим, словно шелест сухих листьев, голосом:

– Не выдумывай, дочка. Злата добрая. Она нас любит.

Поняла Марья, что помощи от отца не будет. И стала замечать, что мачеха никогда не подходила к печи близко, и от огня свечи держалась подальше. Иногда, по ночам, ходила в лес и возвращалась только под утро. Коты ее после ночных прогулок казались сильнее, больше, и глаза горели ярче. Пряжу она не трогала, но когда Марья ткала, а мачеха сидела рядом, то нитки путались, рвались и становились мертвенно-серыми. Не ела Злата обычной каши, говорила, что стан свой девичий бережет. Коты же ее не ловили мышей и не пили молоко. Они ели только сырое мясо лесных зверей, что приносил Тихон.

Отец таял на глазах и Марья в отчаянии пошла к старой ведунье, что жила на опушке леса. Выслушала старушка девочку, да полезла в старый сундук, где хранились редкие в то время записи знахарки-прабабки. Долго она перебирала берестянки да нашла запись древнюю, и говорит:

– Ох, Хранительница Топей это. Дух древний и злой. Живет на границе миров Нави и Яви. Жизненные силы забирает, да тоской питается. Коты ее – это духи болотные в зверином обличии. Погубить ее нельзя, но прогнать можно. Боится имени своего истинного, начертанного на камне Времен, что стоит у топей болотных, да полыни заговоренной.

Поблагодарила Марья ведунью за помощь. Украдкой собралась она в лес, к камню Времен, осторожно ступая и прижимая к груди пучок полыни, что ведунья дала. Путь был долгим и пугающим. Ветер остервенело срывал последние листья, и те метались вдоль тропы оголтелыми желтыми птицами. Зловещие силуэты сосен тонули в серой дымке, словно немые призраки прошлого. Капли росы, повисшие на паутине и траве, мерцали в слабом свете, как слезы земли. Редкий луч солнца, пробиваясь сквозь плотную завесу тумана, казался не спасением, а насмешкой над этим забытым местом.

Коты почуяли неладное и погнались за девочкой. Марья услышала топот и побежала, царапаясь о ветки, падая и поднимаясь. За спиной слышалось тяжелое дыхание Тени, Грозы и Мрака. Добежала она до камня векового, сорвала мох наросший, и едва успела прочитать древнюю надпись, как вдруг за спиной раздался голос мачехи, шипящий, не человеческий:

– Камень тебе не поможет, глупая девчонка.

Марья вздрогнула. Она сжала в руках полынь и кинула в Злату со словами:

– Я знаю, кто ты, Тинания. Оставь нас! Отпусти отца! Вернись в свою топь!

Женщина взвыла, как раненый зверь. Кожа, куда попала трава, задымилась и почернела, обнажая гнилую древесину и слизь. Имя, произнесенное вслух, ударило словно молот. Тинания взревела, ее тело обрело истинный облик: кора дерева и вязкая тина. Она стала таять и вдруг распалась на множество черных воронов, которые с карканьем разлетелись в разные стороны. Коты взвыли и растаяли в воздухе, как черный дым, оставив лишь запах серы и гари.

Марья отправилась в обратный путь, да заплутала в темном лесу. Она затравленно озиралась по сторонам, и вдруг впереди забрезжил огонек. Поначалу она приняла его за горящие звериные глаза, но быстро опомнилась. Живое первозданное пламя ни с чем нельзя было спутать. Вышла она к селу и побежала домой со всех ног.

Тихон лежал на полу в избе. Он тяжело дышал, но туман в глазах рассеялся. Он посмотрел на дочку с ужасом и раскаянием:

– Марья, что ж я наделал?!

Девочка обняла отца. Он был очень слаб, будто годы жизни из него высосали. Голова покрылась сединой, лицо стало пристанищем для глубоких морщин. Некогда богатырский стан осунулся и склонился к земле. Превратился Тихон в старика немощного. Обнял он Марью, и слезы заструились по щекам, как два ручейка по весне.

Хранительница топей ушла. Но Марья знала – древнее зло не умирает. Оно отступило в свои топи, но помнит все. Девочка спасла отца, но обрела врага из древнего и темного мира. И по ночам ей часто снились горящие красно-желтые глаза у края болота. А потому она всегда хранила дома пучок полыни и обереги древних богов. Цена спасения отца была в знании, что граница между мирами тонка, а древние тени всегда готовы шагнуть в мир людей.

Сказ об огненной птице и вечной молодости.

Эту историю мне поведал один старец, которого я встретил, выполняя поручение моей госпожи:

В стародавние времена, когда мир был моложе, а чудеса ближе, расположился на краю земли сад, где росли деревья не знающие старости. Там пели птицы, не ведающие смерти. А посреди того сада росла яблоня, единственная на всем белом свете. Раз в столетие цвела она золотыми цветами, а из цветов тех созревали три яблока молодильных. Кто съест такое яблоко, тут же сбросив груз прожитых лет, станет юным да сильным.

Стерегла эту яблоню птица волшебная – дух огня небесного, величиной с большого орла. Была она красоты неописуемой: перья горели как чистое пламя, переливаясь всеми цветами от алого до синего, как сердцевина самого жара. Глаза ее были словно два ярких солнца. Хвост словно шлейф падающей звезды. А пение, как журчание горного источника, смешанный с треском костра. Песня её могла оживить мертвую землю, а крик – испепелить горы. Если крылья распахнет, то словно зарево над миром засияет. Была она хранителем волшебной яблони по воле самой Матери Земли и Отца Небесного. И жила эта волшебная птица на самой высокой ветви, сливаясь с сиянием дерева.

Дошла молва о тех яблоках до людей. Многие смельчаки искали волшебный сад, да мало кто возвращался из путешествия дальнего. Одних заманивала Навь в топи бездонные, других леший в чащобе запутывал, третьи, увидев Жар-птицу, слепли от ее сияния или сгорали в немилостивом пламени. Но жажда вечной молодости была сильнее страха.

Жил в те времена княжич Всеслав. Красавец и силач, да только тщеславен был не в меру. И грыз его, как червь, страх перед старостью и увяданием. Услышал он про молодильные яблочки и возжелал их пуще власти и злата.

– Негоже такому красавцу, как я, стареть и дряхлеть! – решил он. – Я добуду яблоки, и вечная юность будет моей наградой!

Не стал он слушать мудрых старцев, что качали головами: “Та дорога – погибель. Жар-птицу не одолеешь, она дух священный. Не для людских рук яблоки те.”

Взял он лучший меч, щит да сел на коня и отправился на край света. Долго он ехал, мимо лесов дремучих, полей бескрайних, через реки бурные, ущелья ледяные да топи болотные.

И вот добрался он до самого края света, где стояла стена густого тумана. Конь княжича вздыбился, чуя опасность. Но Всеслав, ослепленный мечтой, спешился и шагнул в туман. Холод пробирал до костей, шёпот теней пугал, видения страшные мерещились. Но княжич шел сквозь мрак, сжимая меч, думая лишь о яблоках.

Вышел он из тумана и дух захватило. Перед ним стояли ворота из радуги. А за ними трава изумрудная бархатным покрывалом стелилась. Цветы волшебные пели тихими, нежными голосами. Деревья были из чистого света и хрусталя. А воздух был сладок, как мед. Княжич шел словно во сне.

И вот он увидел ее. Посреди луга, залитого золотым светом, росла яблоня. Ствол ее был как сплетенные лунные лучи, листья из тончайшего золота, а на ветвях три яблока. Каждое, как маленькое солнышко, излучало свет. От них веяло силой, молодостью и самой жизнью.

Но не успел Всеслав сделать и шага, как воздух вдруг загудел. С неба, словно падающая звезда, прилетела Жар-птица. Она села на ветку яблони, озарила сад своим светом, и княжичу пришлось зажмуриться. Жар волной катился от нее, опаляя все вокруг.

– Уходи, смертный! – прозвучал голос в голове Всеслава, звонкий и властный, как удар меча о щит. – Не для тебя плоды этого древа растут.

Но княжич, ослепленный близостью цели, выхватил меч:

– Дай яблоко, птица огненная! Или силой возьму!

– Юность, купленная силой, обернется вечной скорбью! – взмахнула Жар-птица крылом, и жар усилился, щит княжича задымился. – Сила твоя – прах перед силой Жизни, что я храню! Уходи, пока цел!

Но Всеслав, забыв страх, бросился к яблоне. Жар-птица взревела, как разъяренная стихия. Она пролетела, не касаясь княжича, но пламя ее крыльев опалило его доспехи и обожгло лицо. Он упал, ослепленный и оглушенный. В ушах звенело, в глазах плясали огненные круги.

И тут перед его мысленным взором предстала картина его жизни. Он увидел себя юным, сильным и вечно прекрасным. Но вокруг него все старели и умирали. Лица любимых людей превращались в прах, и он оставался в вечном одиночестве. Радость юности сменилась леденящей тоской и пустотой в душе. Вечная жизнь стала вечным заточением. Он увидел, что истинная ценность не в бесконечной весне тела, а в цикле жизни, в мудрости лет, и в любви, что передается через поколения, в делах, что остаются после тебя. Молодильное яблоко давало молодость тела, но отнимало душу, обрекая на вечное сиротство во времени.

Слезы брызнули из обожженных глаз Всеслава. То были слезы раскаяния и прозрения. Они упали на раскаленную землю и с шипением испарились. Княжич уронил меч. Подняться не было сил. Тяжесть понимания своей глупости и дерзости придавила его к земле.

Жар-птица сложила крылья. Пламя ее погасло, осталось лишь мягкое сияние, как от печки. Она медленно подошла к княжичу.

– Встань, Всеслав, – прозвучал печальный голос. – Теперь ты видишь, что истинная молодость в сердце, а не в гладкости кожи. Истинное бессмертие в делах твоих и памяти людской. Возвращайся туда, откуда пришел. Живи свою жизнь достойно, а не гонись за призрачным счастьем. Иди и расскажи людям. Пусть знают: сей сад не для жадных рук. Молодильные яблоки — это дар для величайшей нужды мира по воле самих Богов. И я буду стеречь их вечно.

Жар-птица коснулась кончиком крыла обожженного лица. Боль утихла, зрение прояснилось. Но лицо было покрыто шрамами, а в волосах появилась седина. Всеслав поднялся и поклонился волшебной птице до земли. Он поднял свой оплавленный щит и почерневший меч. Глянул в последний раз на яблоню и заветные яблоки. Но жажда в сердце угасла, на смену ей пришло благоговение.

Путь домой был долог и тернист. Вернулся княжич седым и мудрым старцем. Рассказал все народу. И стал править княжеством с заботой о людях. Почитал опыт стариков, радовался детям, и когда пришло его время, он ушел спокойно, оставив о себе добрую память.

А Жар-птица по-прежнему стережет яблоню в волшебном саду. Говорят, лишь раз в тысячу лет, когда миру грозит великая тьма и увядание, она сама приносит одно молодильное яблоко самому достойному из смертных, чтобы дать ему силы спасти саму Жизнь. А тем, кто ищет вечную молодость для себя, она лишь показывает путь к прозрению, через жар своего пламени и холод истины. Ибо знает: то, что дается силой, не приносит счастья. А истинный дар требует чистого сердца и великой жертвы.

Сказ о храбром лучнике и прекрасной царевне.

Давно то было, в пору лихих разбойников да богатырей, премудрых девиц да статных молодцев. В некотором царстве, за тридевять земель, жил молодой лучник по имени Яромир. Не было ему равных в меткости: сокола на лету сбивал, не задев пера да стрелу в щель меж ветвей пускал. Был он добр душой, зверей понапрасну не губил, путников от разбойников лесных защищал.

Однажды отправился он на праздник городской и увидел в толпе царевну Василису. Взгляды их встретились, и будто стрела поразила самое сердце Яромира. А царевна, говорят, покраснела, как маков цвет, и пряник, что в руках держала, выронила. Прямо Яромиру в руки упал тот пряник.

Узнал лучник, что царь, старый и жадный, уже сосватал дочь заморскому князю-обжоре за гору золота. А Василиса от вести этой вяла, как цветок без воды. Задумался Яромир как же спасти девицу от незавидной участи. Думал-думал да решил царю честно признаться о любви неземной к царевне прекрасной. Пошел он в терем царский с поклоном низким. Доложили царю о чувствах простого лучника, а тот приказал прогнать Яромира с глаз долой: “Не бывать стрелку мужем царской дочери!” Но любовь не тетива, ее не ослабишь приказом.

С той поры не находил себе места молодой лучник. Не мил стал ему свет белый, не радовала меткая стрельба. Понял он: не жить ему без Василисы. И задумал он дело дерзкое – увести царевну из-под стражи, из каменных палат, и бежать с ней в дальние края.

Выждал он ночь темную, безлунную, пробрался как тень в царский сад. Василиса, тоскуя, вышла на крыльцо, и он немедля умолил ее бежать. Испугалась царевна гнева батюшки за непослушание. Да только в жизни из двух выборов всегда правильнее тот, что сделать тяжелее. Увидела царевна отвагу в глазах лучника и согласилась, ибо ее сердце тоже дрогнуло в ответ.

Пустились они прочь из царства на резвом коне. Но стража тут же подняла тревогу и помчались за беглецами три десятка богатырей во главе с воеводой.

День скакали беглецы, два скакали, но на третий день устал конь, выбился из сил. А позади слышался лай псов да топот копыт. Впереди же лес дремучий, непроходимый. Заблудились они в лесу. Все тропы словно свернулись клубочками и спрятались в железных сундуках в избушке старой бабы Яги. Углубились путники дальше в лес темный, скрываясь от погони. Деревья, что стояли тут, были старше самых знатных родов — величавые дубы с морщинистой корой, что помнили песни старых жрецов, сосны, чьи вершины царапали брюхо низким тучам, и осины, дрожащие от каждого лесного шёпота. Ветви деревьев, черные и скрюченные как пальцы, сплетались над головой в плотный, непроницаемый для солнца свод. Лишь редкие, призрачные лучи света, пробиваясь сквозь щели в этом живом склепе, выхватывали из вечных сумерек клубящийся туман, стелющийся по земле, усеянной хрупкими, белесыми грибами, похожими на рассыпанные детские зубы.

Вдруг вывел конь их на поляну, а посреди поляны избушка стоит на курьих ножках. Окна светятся зловещим огнем, забор из костей белых сияет в сумерках. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь хрустом под ногами чего-то хрупкого, рассыпчатого, похожего на пепел.

Вспомнил Яромир слова сказки своей бабушки о бабе Яге, да делать нечего, воевода с богатырями уже близко.

– Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом! – крикнул лучник, как его в детстве бабушка учила.

Избушка покряхтывая развернулась и открыла скрипучую дверь. Вошли они внутрь, а там у печи баба Яга кашу помешивает:

– Кто это заявился, коли я не звала?

Поклонился Яромир в пол и говорит:

– Не гневись, бабушка. Помоги. Любовь нас ведет, а гибель настигает. Спаси царевну, а меня хоть съешь!

Глянула баба Яга на молодых и видит, что любовь их чиста, как родниковая вода, а отчаяние велико. Смягчилось что-то в ее взоре, да отложила она кашу в сторону.

– Эх, любовь да смелость дело хорошее. Погоня уже у опушки. Возьми три стрелы мои: первая путь покажет, вторую стрелу пустишь и все тропы зарастут, а третья стрела в миг жизни лишает, не трать понапрасну.

Вышла она из избушки, свистнула, и налетел густой туман, окутав весь лес. Воевода с богатырями в тумане кружили, как слепые котята, да потеряли тропу.

Поблагодарили Яромир с Василисой старуху и поскакали туда, куда первая стрела указала. Однако вскоре настигла их царская погоня у бурной реки.

Пустил лучник вторую стрелу, и выросла перед богатырями стена непролазная из колючего терна в три человеческих роста. И поскакали влюбленные дальше.

Но сам царь, узнав о колдовстве, в ярости повел новое войско. Настиг он беглецов у ворот чужого царства. Границей служила бурная река, что не переплыть и вброд не перейти. Видит Яромир не избежать боя, и богатырей тьма-тьмущая. Взял он в руки третью, смертоносную стрелу, да дрогнула рука. Не мог он погубить отца своей возлюбленной.

– Прости меня, Василиса, я сделал все что мог. Прощай, – прошептал лучник и опустил руки.

Но царевна вдруг выхватила из рук Яромира лук и выпустила стрелу в небо. Будто само солнце хотела пронзить.

И случилось чудо: стрела, долетев до солнца, рассыпалась золотым дождем. И каждый лучик, падая на воду, складывался в золотой мост. Соткалась из света дорога через бурную реку. Кинулись Яромир с Василисой по тому мосту. А как ступили на другой берег, обернулись и видят: царь, обезумев от ярости, погнал коня по солнечному мосту. Но только копыта коня коснулись света, как мост растаял словно первый снег. Рухнул царь в пучину водную. Кинулись богатыри спасать правителя своего.

А Яромир с Василисой ушли в вольные земли. Построили дом у опушки древнего леса, жили долго и счастливо. Так любовь да маленькая помощь от нечистой силы, что оказывается иной раз и добро творить умеет, помогли простому лучнику и прекрасной царевне свою судьбу отвоевать. А сказка о них с тех пор по свету ходит, правдивая да светлая, как утренняя заря.

Сказ о том, как Агния Лихо одноглазое прогнала.

Жило-было село Горюхино. Не везло людям в том селе: то урожай градом побьет, то падеж на скот нападет, то изба сама собой загорится. Шептались старики: “Лихо одноглазое приглядело нас”. Видели Лихо редко, но чуяли его присутствие постоянно, словно тяжелый вздох за спиной раздавался, а то и холодок в натопленной избе чувствовался.

Жила в Горюхино девица Агния, не красавица, да сердце золотое. Много бед свалилось на ее юную голову. Родителей Лихо прибрало: отец в лесу заплутал да и сгинул, мать от хвори угасла. Но Агния не поддалась горю. Работала не покладая рук: ткала, сеяла да скот кормила.

– Эх, Агния, – говорили соседи, – все улыбаешься? Лихо увидит и разозлится. Плачь, страдай, как все! Так хоть не тронет!

– Беда пришла, бейся из последних сил, а не ной! – отвечала Агния. – Пусть Лихо придет, погляжу я в его единственный глаз!

И Лихо пришло. Сначала у Агнии пряжа стала рваться, ведро с водой у порога опрокидывалось, куры перестали нестись. Агния лишь вздыхала:

– Эх, Лихо горемычное, силы-то у тебя только на мелкие пакости хватает?

Разозлилось Лихо и наслало мор на единственную коровушку Агнии. Лежит животинка, не ест, не пьет, глаза туманом заволокло. Соседи ахали: “Все, конец скотине. Плачь, Агния, кормилицу теряешь!”

Но Агния плакать не стала. Закрылась в сарае на три дня и три ночи, шептала заговоры, травы прикладывала да водой теплой отпаивала. На четвертый день встала корова, замычала бодро. А Агния с улыбкой молвила:

– Не вышло у тебя, Лихо!

И тут явилось Лихо воочию. Тощее, костлявое, выше самой сосны. Кожа, серая как пепел, обтягивала кости. Одежда – лохмотья из теней да страхов. А на лице огромная черная впадина, как яма в земле, и единственный глаз в ней горел зеленым холодным огнем. И отражалось в этом глазу все горе Агнии: гибель родителей, тяжелый труд, больная корова да одиночество. Лихо хотело, чтобы девица прониклась горем своим. Чем больше страданий, тем сильнее становилось Лихо, и тем крепче его власть над людьми. Зазвучал голос, как скрип мертвых деревьев:

– Видишь, Агния, видишь горе свое? Оно все тут, все в моем оке. Ты одна, слабая и несчастная. Плачь! Тоскуй! Стань частью великой печали!

Улыбнулось оно, и в глазу его веселье появилось. Да такое, что хуже гнева пугает. Злое оно было. Так волки разве что радуются пойманному зверю, которого скоро рвать начнут. Страх сдавил Агнии грудь. Ноги едва держали. Она видела все свои потери и несчастья. Слезы потекли ручьями. Лихо ухмыльнулось, почуяло победу. Но девица быстро смахнула слезы, проглотив всю ту боль, что копилась в ней годами. Агния сжала кулаки, подняла голову и посмотрела в самую глубину чудовищного глаза. И увидела там ненасытную пустоту, которая боялась только одного – несломленного духа.

– Нет, Лихо! – крикнула девица, голос ее звенел как закаленная сталь. – Мое горе меня не сломило, а выковало! Ты видишь слезы? Возьми их! Но силу мою и волю к жизни тебе не проглотить! Ты питаешься унынием, а я тебе его не дам!

И Агния сделала шаг навстречу с гордо поднятой головой. И с презрением во взгляде громко продолжила:

– Ты не сильнее меня! Ты слепота души, что видит только плохое! Ты ленивое нытье, что заменяет дело! Ты страх перед завтрашним днем, что крадет сегодня! Ты сильнее только того, кто сам тебя кормит своим унынием!

Лихо зашипело. Зеленый глаз заплыл мутной пеленой. Холод отступил. Агния чувствовала, как ее слова, словно раскаленные камни, обжигают пустоту внутри Лиха. Оно отступило на шаг. Тени-лохмотья затрепетали, как испуганные вороны.

– Уйди! – приказала Агния, делая еще шаг вперед. – Уйди в чащобу, где живут трусливые звери! Не для тебя место там, где люди за жизнь борются! И помни: пока есть такие, как я, кто смотрит в твой глаз и не видит в нем власти, а видят лишь собственную храбрость, ты бессильно!

Лихо взревело от ярости и страха. Огромная фигура задрожала, стала расплываться, как туман на восходе. Зеленый свет в глазу погас на мгновение, потом вспыхнул, и рассыпалось Лихо с тихим всхлипом, оставив после себя лишь запах гнили да легкий иней на траве.

Агния стояла одна. Солнце снова пригревало. Птицы запели. А в душе у нее было тихо и светло. Она не убила Лихо, ибо его невозможно уничтожить. Но она прогнала от себя и от своего села несчастье. Ибо Лихо покинуло Горюхино. Беды прекратились. Люди перестали бояться и жаловаться. А про Лихо одноглазое стали говорить:

– Боится оно ясных глаз, да сердца несломленного. Гони его делом, а не слезами. Как Агния научила. Пока ноги землю топчут, все поменять можно. Глянь своей беде в лицо и борись, не корми Лихо. Оно с голоду и сгинет! Там, где светит непокорный дух, глаз Лиха слепнет.

Сказ о том как сестра брата спасала.

В соседней деревне жили-были брат с сестрой. Мирон, веселый, сильный да с руками золотыми. Ольга, знахарка-травница, к ней люди шли за советом да снадобьями. Жили они дружно, но вдруг беда пришла и покой мирной жизни нарушила. Пошел Мирон в лес за диким медом да пропал. А когда вернулся, то не узнать его было. Стал мрачным, бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Исходил от него запах лесной гнили да необычных трав. Работу совсем забросил, стал на сестру родную кричать. Все сидел у окна, смотрел в сторону леса, вздыхал тяжело, словно камень на душу лег.

Ольга сердцем чуяла неладное. Когда солнце ушло на покой, Мирон в лес засобирался. Ольга тайком следом отправилась. Шел он нехоженой тропой в сторону болота гиблого, где в покосившейся избушке жила старая колдунья Ждана. Шептались, что жила она не одну сотню лет, питаясь чужой силой да молодостью через темные обряды. Могла наслать порчу, рассорку, а больше всего славилась своими приворотами. Да не на любовь светлую, а на страсть темную, пожирающую.

Подкралась Ольга к окну строй избушки, глянула и обомлела. В избе, в свете коптящей лучины, Ждана, худая как скелет в лохмотьях, вязала куклу. Кукла была из черного воска, с прядями волос Мирона. А сам Мирон стоял посреди избы, безвольный как пень, смотрел на старуху с глупым обожанием. Ведьма обматывала куклу красной нитью и бормотала слова, что впивались в душу молодца, как крючья:

– Как рыба без воды чахнет, изнывает,

Так пусть без меня он духом увядает.

В еде не вкус, в питье не сладость,

Лишь во мне будет его радость.

Пусть мысль его как лист в вихре кружится,

Без меня не может не пить, не молится.

Как мать-земля к солнцу тянется, цветет,

Так пусть его сердце только ко мне идет.

Не я молвлю, а сила древняя водит устами,

Закрепляется слово мое делами.

Чтобы сох он, томился по мне, по одной,

Не знал ни покоя, ни долгой разлуки со мной.

Затянула старуха нитью тугой узел. Мирон вздрогнул, будто ужаленный, пошатнулся, посмотрел на колдунью, и в глазах вспыхнула страсть:

– Красавица моя…– прошептал он, протягивая руки к сморщенному лицу.

И поняла Ольга, что приворожила колдунья брата. В черной неволе теперь его душа. С той поры Мирон пропал. Жил у избушки колдуньи как привязанный. Носил воду из омута, рубил дрова и смотрел на нее влюбленными глазами. Сам худел на глазах, глаза туманом заволокло, силы покидали – еле ноги волочил. А колдунья молодела. Морщины разглаживались, седые волосы темнели, в черных глазах горел сытый огонек. Кормилась она его силой, его жизнью.

Смотрела Ольга на брата, ставшего тенью, и сердце ее рвалось на части от боли и гнева. Плакала, да слезами делу не поможешь. Знала она, что ее травы против сил колдуньи бессильны. Тогда вспомнила она бабушкины заветы: “Когда темная сила крепка, ищи светлую защиту. Иди в Священную Рощу и моли богов о помощи.”

В ночь, освещенную ярким светом луны, она отправилась в Священную рощу. Деревья словно о чем-то шептались, тени пугали, но сердце Ольги горело решимостью. Нашла она белый Алатырь-камень, гладкий и теплый, будто живой. Положила дары, самое дорогое, что у нее было: платок матери, вышитый обережными знаками; хлеб свежеиспеченный, из последней муки; да первые ягоды, что удалось найти, спелые и сочные.

– Мать Мокошь! Пряха Судьбы! Владычица нитей! Услышь меня! – встала Ольга на колени, воздев руки к луне. – Не для себя прошу, для брата Мирона! Колдунья черноокая опутала его темными заговорами и высасывает жизнь! Забрала волю! Погасила свет в очах! Распутай ее нити! Верни ему волю, разум, любовь к жизни! Возьми дары мои. Возьми, коли надо, часть силы моей, только спаси его!

Повисла густая тишина. Даже сверчки смолкли. Вдруг поднялся ветер, теплый, неожиданный, с запахом пшеницы и льна. И у корней самого большого дуба показалась тень. По земле ступала величавая женщина в простом, но узорчатом одеянии. Она источала добрую и неумолимую силу. В руках держала веретено, а на нем сплетались нити серебряные и золотые.

– Вижу твою боль и любовь. Вижу черную паутину, что окутала твоего брата, – прозвучал голос не громкий, но наполняющий все вокруг, словно шелест спелых колосьев. – Но судьбу не легко изменить. Колдунья вплела его нить жизни в свою. Чтобы распутать, надо разорвать связь. Это будет больно для всех. Помочь могу. Но любовь темную можно победить только любовью светлой.

Она протянула руку, и на ладони лежали три вещи: ярко-красная шелковая нить, маленький серебряный колокольчик без язычка и сосуд из бересты с чистой росой.

– Слушай внимательно. Иди к избушке колдуньи на рассвете. Возьми с собой рубаху брата и мои дары. Когда увидишь Мирона, окликни его по имени три раза. Только не голосом кричи, а сердцем! Если в нем хоть искра родной крови дрогнет, то он обернется. Брось ему рубаху, скажи: “Братец, вспомни дом! Вспомни тепло очага!” Затем повяжи ему на запястье эту нить, она защитит от злых чар. И позвони в колокольчик. Он зазвенит лишь для него одного мелодией детства. И брызни росой из бересты в лицо. Роса – это слезы чистой земли. Она смоет пелену. Но помни: если ничего в нем не дрогнет, то уходи. Значит, он сам уже не хочет свободы, и темная лоза колдовства въелась слишком глубоко.

Мокошь коснулась ладонью лба Ольги. По телу разлилось тепло и свет, придавая сил. Затем сияние погасло, и Ольга осталась одна возле древнего камня.

На рассвете она спряталась за старой березой у избы колдуньи. Сердце бешено стучало. Мирон, бледный и изможденный, колол у крыльца дрова.

– Мирон! – позвала Ольга тихо, но вложила в имя всю свою любовь. Брат не обернулся.

– Мирон! – уже громче прозвучал голос. Брат на мгновение замер, но продолжил работать.

– Мирон! – крикнула Ольга из последних сил, с отчаянием.

Молодец вздрогнул, остановился и медленно обернулся. Ольга выбежала, бросила ему в руки его же старую рубаху:

– Братец! Вспомни дом! Колыбельную матушки!

Мирон посмотрел на рубаху, но тут из избушки показалась колдунья. Почти молодая, черноволосая, с гладкой кожей. Глаза ее горели торжеством.

– Мирон, иди сюда! Скорее! – раздался хриплый и повелительный голос Жданы.

Он сделал шаг к избушке, но Ольга схватила его за холодную руку и повязала красную нить на запястье. Он замер. В глазах мелькнула растерянность. Ольга достала колокольчик, тряхнула им, и раздалась беззвучная мелодия детства: смеха, запаха свежего хлеба, тепла рук матери. Мирон вскрикнул, как от удара, и схватился за голову. Ольга достала бересту с росой и брызнула ему в лицо.

Пелена спала. Туман в глазах брата рассеялся, сменившись ужасом и стыдом. Он огляделся, как будто очнувшись от долгого, страшного сна. Увидел колдунью на крыльце избушки, которая превращалась обратно в древнюю, уродливую старуху. Слабая и жалкая, она каталась по полу, бормоча проклятия. И словно тень ползла в угол. Мирон увидел сестру, уставшую, с глазами, полными слез и надежды.

– Ольга? – закашлялся он сильно, не то от голоса своего отвык, не то признательностью своею же подавился.

Он зарыдал, упав на колени. Ольга подняла брата и повела его домой. Он шатался, плакал и что-то бессвязно бормотал, стыдясь своих чувств к старухе. Вернулись они в деревню. Мирон силы восстановил не сразу. Тень колдуньи еще долго ему снилась. Но Ольга была рядом и лечила его своими травами.

А в темный лес, на болото, больше никто не ходил. Говорили, там воет по ночам жалобный голос, будто кто-то зовет потерянную молодость и силу. Но это был уже не голос страшной колдуньи, а вой духа тоски, вечно голодного и наказанного за то, что подменяла истинную любовь темным наваждением.

Ольга же часто ходила в Священную Рощу и приносила дары богине Мокошь: свежий каравай да пучок льна.

– Спасибо, Матушка, – шептала она с благодарностью.

А красную нить Мирон носил на запястье до седых волос, как оберег и напоминание о той тьме, из которой его вывела сестра.

Сказ о путаных тропах да дружбе с нечистью.

У края леса стояло небольшое старое село. Избы там были темные, крыши мхом поросли, а тропинки осенью так развозило, что и конь не пройдет. Жили люди бедно, но дружно. Но боялись они одной крайней избы, под самой сенью плакучих ив, что к болоту склонялись. Изба эта стояла пустая давным-давно. Говорили старики, что завелась там Кикимора болотная, что из самого мха да тумана родилась. Шептались, что ночами в пустой избе огонек мерцает, будто болотный светлячок. Слышали, как кто-то тихо плачет, словно сырая земля стонет. А то и скрип половиц раздавался, будто невидимые ножки бегают. Бабы детишек малых пугали: “Не ходи к пустой избе – Кикимора в трясину утащит!”

Жила в том селе девочка Милонега. Тихая, задумчивая, руки золотые, и прясть, и ткать, и вышивать мастерица. Любила она одна по болоту гулять. Клюкву красную собирала, да мхи мягкие для рукоделия.

Однажды, сырой осенью, когда туманы с болота пришли такие густые, что и днем было не видать соседней избы, потерялась младшая сестренка Милонеги, Аленка. Искали ее всем селом, уж солнце начало покидать небосвод, а девочку так и не нашли. Мужики головы повесили: “Не поспеть до ночи, тропу потеряем и сами погибнем”. Рыдала мать, просила продолжить поиски, да только отказались селяне в сумерках на болото идти. И тогда встала Милонега, и сказала твердо:

– Я пойду на болото и найду Аленку.

– Дурочка! Кикимора тебя с пути собьет! Надо до утра подождать! – говорили селяне.

Да только не стала она никого слушать и отправилась на поиски сестренки. Туман обволакивал ее, как мокрое одеяло. Ноги вязли в холодной жиже. Страшно было, но мысль об Аленке гнала вперед. Прошла она вдоль болота, осмотрела каждую кочку, да нет нигде следов сестренки. Решила Милонега вернуться. А туман становился все гуще и гуще, и тропинка, ведущая домой, будто растворилась. Кружила она вокруг болота и поняла – заблудилась. А уже и ночь на дворе.

Вдруг увидела она слабый, зеленоватый огонек впереди. Как одинокий светлячок. Пошла девочка на огонек, авось к селу выведет. Шла, шла и вышла к той самой пустующей избушке. Хижина стояла особняком, на самом краю болота, словно ее вытолкнули из села за его пределы. Стены, сложенные из грубых бревен, покосились от времени и непогоды. Огонек мерцал в единственном окошке.

Сердце гулко застучало в груди, вспомнились все присказки про Кикимору. Да ноги уже не держали от усталости и холода. И толкнула девочка старую дверь, та медленно открылась с протяжным скрипучим стоном.

Внутри воздух пах сыростью да сушеным мхом. Пылью все покрыто, словно снежным полотном. Посреди горницы стоял старый, покосившийся стол, а на нем горела маленькая глиняная плошка с маслом. От нее и исходил зеленоватый свет. Рядом со столом стояла старинная прялка из темного дерева. А на прялке запутанный клубок зеленоватой шерсти. Вдруг услышала девочка тихий жалобный всхлип, донесшийся из-за темного угла за печкой.

– Кто тут? – шепотом спросила Милонега. – Не бойся. Я не обижу.

Всхлипы стихли, и из-за печки показалось маленькая сморщенная старушка. Волосы как пакля серые, спутанные. Личико землисто-зеленое, глазки большие, красные от слез, нос длинный, как крючок. Одета в лохмотья цвета тины болотной. На ногах истертые лапти из осоки.

– У-уйди! – прошипело создание тоскливо, тоненьким голосом. – Все боятся. Все гонят. А я никому зла не делаю. Я просто прясть хочу, да клубок запутала, век его не распутать!

Милонега подошла ближе. Кикимора съежилась, но не убежала. Девочка увидела, что клубок на прялке и правда запутан так, что конца-краю не видно. И нитки странные, влажные, будто из тины свитые.

– Дай-ка я попробую, – сказала Милонега.

Она села на пыльную лавку, взяла клубок в руки. Нитки были холодные и скользкие, но пальцы, привыкшие к пряже, сразу нашли кончик. Стала девочка терпеливо распутывать узелок за узелком, петельку за петелькой. Работала молча и внимательно. А кикимора притихла и сидела у ног девочки, смотрела широко раскрытыми печальными глазками. Туман за окном клубился. Огонек в плошке мерцал. Нити ложились на веретено ровно и гладко. Милонега распутала клубок, а Кикимора ахнула от восхищения. Она подпрыгнула, захлопала своими маленькими ручонками.

– Распутала! Распутала! Спасибо тебе, доброе дитятко! – щебетала она.

Кикимора схватила веретено, и изба вдруг преобразилась. Пыль исчезла. Паутина свернулась в клубок и укатилась в угол. Воздух стал пахнуть свежестью после дождя. А сама Кикимора стала не такой потрепанной. Волосы уложились аккуратно по плечам, платье стало чистым, цвета сушеной зелени. Даже прялка, казалось, стала словно новая.

– Я дух этого места. Хранительница болота. Но люди боятся меня, проклинают. От этого я чахну и злюсь. Да клубок запутываю. А когда клубок запутан, то и тропы на болоте путаются, туманы гуще становятся, болезни приходят. Ты распутала клубок! Ты распутала морок!

Кикимора подвела Милонегу к окну. Туман рассеялся, как по волшебству. Ярко светила луна. Тропинка к селу была видна как на ладони. А на тропинке стояла испуганная Аленка, прижимая к груди туесок с ягодами.

– Иди, дитятко. Твоя сестренка ждет тебя, – сказала Кикимора. – Я буду помогать селянам, только пусть люди не злобят да в болото понапрасну не лезут. А коли добры ко мне будут, то тропы всегда к дому выведут. И клюква крупная уродится.

Милонега вернулась в село с сестрой. Рассказала все как было, только люди не верили сначала, смеялись. Но потом заметили: туманы стали реже и не такие густые, тропа через болото всегда твердая, а клюква необычайно крупная. И в пустой избе по ночам больше не раздавался плач. А слышалось лишь довольное жужжание прялки.

Люди стали оставлять у порога пустой избы дары: ломоть хлеба, горшочек молока да меда. А утром находили там связку сухих грибов, пучок целебных трав или ровный моток крепких ниток. Кикимору стали звать уважительно “сестрицей болотной”.

Милонега ходила в гости к новой подруге. Сидели они в чистой избе да пили отвар из сушеной брусники. Кикимора учила девочку старинным узорам, таким, где нити сплетались, как болотные тропки, и цвели узоры, похожие на мхи да купавы. И не было ткачихи искуснее Милонеги во всех ближайших селах. Ее обережные пояса, сотканные с благословения Кикиморы, защищали людей от болотной лихорадки и дурного глаза.

Так и жили они отныне в ладу. Поняли люди, что не всякая нечисть злая. Иногда она просто одинокая и непонятая. А доброе сердце и умелые руки могут распутать любой, даже самый сложный клубок и превратить страх в дружбу. И что даже в самом глухом болоте может жить дух, который станет хранителем и помощником, если не гнать, а привечать.

Сказ о каменном сердце да березовом посохе.

В глухой стороне, где сосны шепчутся с ветром, а тропинки забывают куда ведут, стояла изба старого Тихомира. Была она кривобокая, будто отшатнулась от хозяина, крыша мхом поросла, а окна словно слепые глаза, на мир уже не смотрели.

Жил Тихомир один-одинешенек, и тишина в избе стояла такая, что слышно было, как паутина в углу вздыхает. А по ночам к старику приходила тоска, чернее болотной грязи. Садилась на грудь, шептала на ухо одно и то же: “Помнишь, Тихомир? Помнишь?”

И вспоминал старик время, когда его дом лучился теплом и смехом. Жена с сыном играла да с дочкой песни распевала. А он в те годы душой метался. Все ему казалось, что трава за околицей зеленее, небо где-то выше, а удача ждет-дожидается за дальним перелеском. Позавидовал он вольной жизни скоморохов да торговцев, что мимо села проходили. Когда пришла беда, неурожай да хворь, ушел он в царь-град, оставив семью. Бросил он хозяйство, променял свой очаг на звон чужих монет, а верность семье на пустые обещания богатства.

Но мечта оказалась горькой как полынь. Серебро утекло сквозь пальцы, а душа зачерствела. Много лет он скитался по свету и решил вернуться в дом родной. Но изба стояла пустая, заросшая лебедой. Соседи шептали, что жена с детьми ушли в дальние края, в поисках лучшей доли да сгинули в пути.

С тех пор жил Тихомир один, и каждый его день был похож на предыдущий: просыпался от тяжких снов, смотрел на пустые лавки, где спали дети, и слушал тишину. Сердце его окаменело, но иногда вздрагивало от сожаления, разливаясь болью по всему телу.

Однажды, когда туман, словно саван, окутал лес, сидел старик на завалинке и глядел в пустоту.

– Эх, – прошептал он в сырой воздух, – кабы можно было бы хоть искорку былого тепла ощутить, да взгляд любимых очей увидеть…

– Ты захлопнул за собою дверь, – услышал он вдруг шепот листвы березы. – Ты предал тех, чье дыхание было теплее солнца. Те, кого ты обидел, ушли в землю-кормилицу. Но боль твоя – это мост. Чтобы боль в дело обратить возьми мою ветвь и сделай посох. Иди с ним по миру. Где увидишь детскую слезу – утри. Где услышишь ссору – поделись словом мудрым. Где найдешь заблудшую душу – на путь наставь. Капля за каплей так и вымолишь себе прощение, возвращая миру свет, который однажды потушил.

Отломил Тихомир ветвь, прямую и крепкую. И вот странное дело, едва пальцы его обхватили посох, будто дрогнуло что-то в груди, тяжкий камень двинулся с места.

И понял старик, что делать. Стал он жить иначе. Избушка его превратилась в приют для путников заблудших да для зверей покалеченных. Кормил он всех, последнюю краюху хлеба отдавая. Сказки детям рассказывал, в которых всегда был богатырь, потерявший семью, но находивший путь к свету через помощь другим. И в каждой сказке он тайком просил прощения у своих родных. Не сидел он больше на завалинке. Ходил по окрестным деревням с березовым посохом. Мирил соседей, подсказывал где найти чистый родник, детям игрушки мастерил из ивовых веток.

А по ночам, сидя у своей печи, поглаживал он посох и шептал в тишину:

– Мне вас не вернуть, не исправить что натворил. Но я могу светить другим, как когда-то вы светили мне. Простите, что поздно прозрел.

И будто в ответ пламя в печи вспыхивало чуть ярче, а скрип старого дерева звучал уже не как стон, а как тихая печальная колыбельная.

Слава о добром старце пошла по всему краю. Шли к нему люди за советом да утешением.

Прошло много лет. Однажды весной, когда цвела черемуха, пришел к избушке молодой охотник.

– Здравствуй, дедушка, – сказал молодец, – ищу я человека по имени Тихомир. Ищу я свое предназначение, словно потерянный ключ в темной горнице. Не знаю для чего я рожден. Все пробую, ничто мне не приносит радости. Молвит народ, что мудрый старец может мне помочь найти свое место в жизни.

– Свое место найти? Что ж… Видишь реку эту? – молвил старец. – Три камня в ней лежат. Принеси мне их и поговорим.

Удивился молодец, но полез в воду. Нашел он один камень у самого берега. Гладкий и круглый как яйцо. Второй, угловатый, на середине реки. А третий был у противоположного берега, плоский и темный как ночь. Принес молодец камни Тихомиру. Тот положил их перед собой.

– Теперь возьми первый камень и спроси каково его предназначение.

– Но камни не говорят, – возмутился молодец.

– А ты слушай глазами, – улыбнулся старец.

– Он круглый. Вода обточила его. Он удобно лежит в ладони. Он создан, чтобы держать. Чтобы заполнять пустоту в ладони.

– Теперь возьми второй, – кивнул Тихомир.

– Он твердый. Он мог бы резать, царапать, – сказал молодец осматривая угловатый камень. Он создан чтобы быть крепким. Чтобы сохранять свою форму даже против течения. А третий камень как стена. Как основание. На нем можно что-то стоить.

Тихомир взял камни и отложил в сторону. Повел старец молодца в глубь леса. Вышли они к заброшенной мельнице, что покосилась под напором дождя и ветра. Крылья ее не вращались много лет.

– Здесь жил мельник, – сказал старик. – Дети его в царьград ушли за лучшей жизнью, а он оставил мельницу. Жители деревни носят молоть зерно за три версты.

– Нужно починить мельницу!

– А что для этого нужно?

– Дерево для крыльев, новый жернов, укрепить стены и … камни. Те самые три камня. Гладкий для жернова, чтобы ровно молол. Угловатый для основания, чтобы держал тяжесть. Плоский для ступени, – молодец вдруг замер, а затем воскликнул: – Но они в реке лежали! Они были просто камнями!

– В реке они ждали. Теперь их предназначение служить мельнице. А предназначение мельницы молоть зерно. Зерно кормит людей. А люди..

– Люди будут жить, – пробормотал молодец.

– Предназначение редко громко кричит, – улыбнулся старик. – Оно тихо живет на стыке миров, которые ты любишь. Важно быть в нужный момент в нужном месте. Ищи не то, что ты можешь взять у мира, а то, что ты можешь ему отдать, и тогда найдешь свое место под солнцем.

Юноша все лето чинил мельницу, находил камни, учился у старых мастеров. Когда мельница заработала он понял, что сердце его поет. Вернулся он к Тихомиру осенью, поклонился до земли и молвил:

– Благодарю тебя, старче. Я понял, что нужно жить сегодняшним днем, не заковывая себя в один образ. Река течет, времена меняются. Завтра может понадобится плотина и камни снова найдут новое применение. Сегодня я строитель, помощник и мельник. Но завтра я могу освоить новое ремесло, слагать песни или учить детишек.

Улыбнулся старик в ответ не говоря ни слова, потому как не нужны лишние слова там где присутствует ясность мысли.

А в одну из тихих ночей, когда даже совы не пели, вышел Тихомир на крыльцо. Посмотрел на звезды, на спящий лес, прислушался к своему сердцу и понял, что нет больше тяжелой ноши. Она рассыпалась, камешек за камешком, каждый в доброе дело, в помощь, отданное тепло. А в груди осталась тишина, светлая и спокойная.

Сказ о любви да о неупокоенной душе.

В одной деревне, что раскинулась между лесом и озером, жила прекрасная девица Аленушка. Стройная, словно нежная веточка, а взгляд игривый, будто огонек какой внутри горит. Почитала она родителей и была добра ко всему живому. Сватались к девице все завидные женихи в округе, но сердце свое она отдала сыну мельника Ивану. Молодые люди были счастливы провести вместе каждое свободное мгновение да готовились свадьбу играть.

Но однажды, в ночь на русальной неделе, когда граница между мирами тонка, услышал Иван шепоток из камышей, будто звали его. Пошел он на зов и забрел в место недоброе, глубокое, с черной как смоль водой. Увидел он там девицу красоты невиданной, волосы длинные, мокрые, глаза зеленые да бездонные. Улыбнулась она ему, рукой махнула, в омут приглашая. Сердце у Ивана дрогнуло, ноги сами понесли в воду. Шагнул он на скользкий камень, оступился, и холодные цепкие руки утащили его в темную пучину. Лишь пузыри всколыхнули черную гладь.

Плакала Аленушка три дня и три ночи, места себе не находила. На третью ночь, когда полная луна в окно глядела, явился к ней Иван во сне. Стоял он весь в тине, лицо бледное, глаза безжизненные. Голос его звучал, как шелест камыша на ветру:

— Не плачь, Алёнушка, у меня и так тут влаги хватает. Лучше помоги мне к жизни вернуться. Только любовь твоя может меня спасти. Сшей мне кафтан из крапивы, и я вернусь в мир живых. Только поторопись. Иначе останусь я жить с коварной русалкой навсегда.

Проснулась Аленушка в холодном поту, но в сердце зажглась искра надежды. Немедля взялась она за работу. Собирала крапиву, пряла нить изумрудную и шила кафтан так усердно, что пальцы кровоточили. Шила дни и ночи – не ела, не пила, лишь слезы соленые падали на ткань. Чувствовала она, как уходят из нее сила: побледнели щеки, потускнели глаза. Но мыслила лишь об Иване. Снился он ей каждую ночь и злобно поторапливал:

— Почему так долго? Ты должна была уже закончить! Хочешь, чтобы я навсегда здесь остался?!

Когда кафтан был готов, статный, тяжелый, переливался изумрудным светом, понесла его Аленушка к озеру. Встала на краю черной воды, где ушел Иван, и бросила кафтан в воду, со словами, которые ей поведал жених во сне:

– Внемли, сестра из глубины,

Чья песня льётся с тишиной.

Ты — дух потока, дочь луны,

Я — пленница земли сухой.

Мою судьбу на твою меняю,

Не для утех, не для игры.

Любимого жизнь я выкупаю,

Что забрали воды и ветры.

Забери мою душу в пенный хоровод,

Дай ему дышать, дай ему жить.

Пусть мой смех в твоих волнах умрёт,

Чтобы его сердце могло любить.

Ключ — в воде, замок — в луне.

Как река не повернётся вспять,

Так и душа моя будет при тебе.

Слово моё не взять назад, не разорвать.

Как только ткань коснулась воды, озеро вскипело. Вспыхнул под водой ослепительный свет. Послышались дикие, то ли радостные, то ли гневные крики. Закрутилась вода воронкой. И вдруг – тишина. Сияние погасло. Кафтан исчез.

Спустя мгновение вода снова заклокотала. Посреди озера появился водяной. Старец с бородой из водорослей и глубокими темными глазами. Сидел он на троне из затонувших лодок. Вокруг него плескались бледные, зеленоглазые русалки.

— Какая смелая девица, – сказал водяной, булькающим голосом. — Мало кто отважится отдать свою жизнь взамен на чужую. Но что ж, уговор есть уговор. Твоя душа в обмен на его душу.

Замерло все внутри от слов этих. Замерло и похолодело. Казалось, в озере ледяном и то теплее было. Водяной махнул рукой, и из воды показался Иван в кафтане из крапивы. Аленушка же почувствовала странную тяжесть в ногах и холод, ползущий по телу. Страх и понимание обрушились на нее. Кафтан, сшитый с ее слезами, ее верой и жизненной силой, забрал ее душу, чтобы освободить Ивана. Вспомнила она слова бабушки: “Не твори добра больше положенного. С кем ты водишься, тот и погубить тебя может.” А Аленушка не слушала, солнцем сердца своего всех одаривала.

Лицо ее стало мертвенно бледным, глаза потемнели до болотной зелени. Упала слеза со щеки девичьей и смешалась с водой темной. Аленушка шагнула навстречу русалке, которая уже протягивала к ней костлявые руки. Бурные воды сомкнулись над ней, легко и просто отрезав ее от мира боли и предательства. Вот уже и воздух закончился, а новый вдох не сделать. Окоченело тело, тисками для души стало.

К изумлению всей деревни, вернулся Иван в изумрудном кафтане, обвивающий тело как вторая кожа. Люди дивились чуду. Иван не снимал кафтан ни днем, ни ночью. Шептались, что под холстиной его кожа синяя от холода, как у утопленника.

Жил он тихо, на краю деревни, у самого озера. Часто сидел на берегу и смотрел на черную воду. Дожил он до седин, но так и не снял кафтана. Умер тихо, в своей избе. Когда пришли его обряжать, а под кафтаном тела то и нет. Лишь горсть ила да несколько серебристых чешуек лежали на лавке. А чудесный кафтан рассыпался от первого прикосновения.

Аленушка же застряла между былью и небылью, не жива не мертва. Помнить и не помнила, почему стала нежитью. Да и судьбу прежнюю свою как ветром сдуло, будто и не было ничего. Девица сидела на камне и перебирала руками свои длинные волосы. Дни и ночи слились в одну пустую бесконечность. Она не помнила ничего из своей жизни, кроме лица возлюбленного. Его белокурые, слегка кудрявые волосы и голубые глаза всегда стояли перед глазами. Она не могла видеть свое отражение в глади воды, но она видела его лицо. В душе жило странное ощущение любви и тоски по столь родному и при этом совершенно незнакомому человеку. Чувства ведь никуда не деваются. Они живут в сердцах и не исчезают даже после смерти.

Однажды вдалеке послышался шум и треск ветвей, заставив обитателей озера скрыться в воде за камышами. К берегу прискакала лошадь с наездником. Молодец спешился и позволил лошади подойти к воде. Животное бросилось жадно пить, в то время как молодец достал баклагу и стал набирать воду. Аленушка тайком наблюдала и ее вдруг охватило волнение. Если бы ее сердце все еще билось, оно бы выпрыгнуло из груди. Это был он. Ее любимый. Те же светлые волосы, тот же прямой нос и полные губы. Это был, несомненно, он. Она едва не закричала от восторга, но вовремя закрыла рот рукой. Молодец, услышав плеск воды, замер и внимательно всмотрелся в камыши.

– Кто здесь?!

– Я… я не хотела помешать, – девица выплыла из-за камышей, но осталась по пояс в воде.

– О, это я помешал. Прошу прости меня, красна девица, – он слегка наклонил голову в знак почтения. – Я никогда не встречал красоты столь обворожительной. Как тебя зовут?

– Ни имени у меня, ни счастья. Никто не помнит как меня зовут. А посему и счастье мое в пути затерялось. Кликало по имени, никто не отозвался. Так и не нашло меня. Вот я одинокая, несчастная и проклятая, – с грустью в голосе сказала Аленушка. Она улыбнулась и продолжила нежным тонким голосом: – А мне кажется, мы знакомы. Твое лицо… оно такое родное и такое любимое. Как будто я знаю его всю жизнь!

– Правда? – молодец смущенно улыбнулся в ответ. – Если бы мы были знакомы, я бы обязательно запомнил! Не смог бы забыть такую красоту!

– Правда, правда. Я уверена, что мы знакомы. Мы же просто созданы друг для друга. Ты моя любовь! Я уверена в этом! Иди ко мне плавать. Вода такая приятная, – она поманила рукой и отплыла чуть дальше от берега.

У нее был план. Надо только заманить молодца в воду, и ее возлюбленный навсегда останется с ней. Ей не нужно будет целыми днями расчесывать волосы от скуки. Она сможет вечно наслаждаться объятиями любимого. Молодец замер в нерешительности, но затем быстро снял рубаху и ступил в воду. Он слегка поежился и остановился. Вода обжигала словно лед.

– Нужно зайти глубже. Окунуться. Тогда станет теплее, – Аленушка маняще улыбнулась и отплыла еще дальше.

– Ну и затейница ты! – усмехнулся молодец и продолжил погружаться в воду, пытаясь доплыть до девицы.

– Еще немного, – Аленушка протянула к нему руки, – иди ко мне. Я тебя согрею.

Молодец поплыл навстречу объятиям. Вода казалась еще холоднее. Начинали неметь пальцы ног. Но он был настолько пленен красотой девицы, что хотел как можно скорее очутиться в ее объятьях. Она была уже рядом. Он смог взять ее за руку. Но рука оказалась холоднее воды. Девица была очаровательна, но бледна. Фарфоровая кожа почти просвечивалась. Внутри зародился страх и дикое желание плыть к берегу. Но девица крепко схватила за руку и потянула под воду. Последнее, что он успел подумать: “Какая же она сильная и ледяная”…

Выпустив последний воздух из легких молодец пошел на дно. Он не очнулся, как ожидала Аленушка. Она вытащила тело на поверхность воды и ждала, когда он откроет глаза, но этого не произошло. Он был мертв и оживать не собирался. Ее охватило беспокойство, и она в панике пыталась открыть ему глаза. Карие, как кора старого дерева. Да и волосы оказались намного темнее, чем она помнила.

Это не он. Опять не он. Не ее суженый. Поэтому и не получилось оставить его жить в озере. Девица отпустила тело, и оно скрылось в темных водах.

Наступила ночь — чёрная, сухая, душная. Небо окрасилось тяжелыми облаками, отчего звезды сузились до крохотных точек, а потом будто и вовсе пропали. Шелест ветра трепал ветви деревьев, будто настойчиво напоминал о совершенном деянии. Аленушка сидела на ветке ивы, что склонялась над озером, и перебирала свои волосы, отчаянно пытаясь вспомнить свое имя. Ведь кто имя свое наречное вспомнит, тот и связь со своим родом обретает. Тут уже и все остальное на место встает. Да только невозможно очиститься от морока, коль погубленные жизни тяжелым камнем ложатся на проклятую душу. Порой замысловатые узоры плетет судьба, и так жестока она бывает к людям.

Сказ о Полуденнице и нарушенных заветах.

В деревнях все знали строгий древний закон: “в полдень в поле не работать”. Когда солнце в зените, как раскаленный щит, висит, воздух от жара дрожит, колосья к земле склоняются, наступает время Полуденницы. Весь честной народ оставлял работу в поле. Искали люди укрытие в избах, да в тени деревьев раскидистых. Старались не гневить Полуденницу, дабы не скосила она серпом своим жизнь человеческую.

Жил в одной деревне старик Пахом. Борода седая, руки как корни деревьев узловатые, а глаза цвета неба ясного. Как солнце на свой трон небесный взойдет и начинает припекать седую голову, так уходил Пахом с поля под дуб раскидистый. Доставал краюху хлеба с солью да крынку молока. Съест, выпьет, в дар Полуденнице горсть зерен преподнесёт, и дремлет под тенью дуба. И внука своего, Ваньку, учил:

– Не спеши, внучек. Солнце в зените не друг работнику. Отдохни и Полуденницу уважь. Дары ей положи, да со словами: “Царица Полуденная, поклон тебе. Поле – царство твое в сей час. Царицу уважаем – законы чтим”.

– Деда, ну что за сказки? – ворчал внук. – Солнце печёт, ну и что? Я не изнеженный. Урожай же горит, надо жать!

И вот однажды, когда солнце палило нещадно, а дед под дубом спал крепко, Ванька не выдержал. Урожай на его полосе был богатейший, колосок к колоску. “Дед уснул, – подумал он. – Я хоть снопов пять свяжу, успею!”. Взял серп и пошел в поле, вопреки запрету. Солнце било прямо в темя, словно играло с белокурыми волосами. Пот застилал глаза, как бурная река в паводок. Вокруг стояла тишина, даже ветерок и птички не нарушали покоя. Ванька работал быстро. Серпом лихо колосья подрезал. Один сноп, второй, третий…

И вдруг, почувствовал он, что воздух стал густым как кисель. Запахло пылью и пеплом. Он обернулся и обомлел. Между колосьями стояла она. Казалось сделает она шаг и рассыплется трухой, как пень муравьями изъеденный. Платье выцветшее, почти прозрачное, как паутина. Кожа высохшая словно яблоко сушеное. Волосы пшеничные разметались по плечам. В руках длинный острый серп. Лицо бездушное. А глаза пустые, белесые как расплавленное золото. Она смотрела на Ваньку, и не было во взгляде ни гнева, ни злобы, а лишь холодная справедливость.

– Кто не спит? Кто трудится? Кто закон солнца нарушает? – голос ее был тихим, как шелест сухих стеблей, но он резал слух как острый серп колосок.

Ванька онемел от ужаса. Он хотел кричать, бежать, но ноги стали ватными, а голос застрял в горле. Он мог только смотреть в эти слепые, всевидящие глаза. Воздух звенел от жары, но тело молодца пронизывал жуткий холод. Воля его таяла словно воск. Мысли путались. Полуденница подняла руку с серпом и сделала шаг вперед. Сухие колосья под ее ногами шипели, словно касались раскаленного железа.

И в этот миг раздался голос, громкий, но твердый, как вековой камень:

– Царица, постой! Не его вина! – кричал Пахом. Лицо его было белым как молоко, но глаза горели решимостью. – Я виноват! Не доглядел! Не научил! Внук молод, глуп, горяч. Возьми гостинец мой, даруй ему прощение. Не его кровь, а мой хлеб прими! Молоко парное от моей коровушки.

Положил он каравай и поставил крынку молока прямо на землю, на границе сжатого поля. Пар от молока заструился в неподвижном воздухе. Запах свежего хлеба смешался с запахом зноя и пыли. Полуденница замерла. Ее пустой взгляд скользнул с Ваньки на старика, потом на дары. Она опустила руку с серпом и казалась, впитывает запахи хлеба и молока.

– Ты знаешь закон, – прошелестел ее голос.

– Знаю, Царица Полуденная! Моя вина! Накажи меня, старика! – поклонился Пахом до земли и отступил. И стоило ему сделать шаг назад и дышать стало чуточку легче.

Наступила тишина, что сдавливала сердце ожиданием. Она долго смотрела на старика. Молоко в крынке шипело испаряясь. Хлеб почернел, словно на костре опаленный. Полуденница молча повернулась к центру поля, и ее фигура стала расплываться, как туман. Завихрилась пыль золотистым столбом, и воздух дрогнул. Полуденница исчезла, и подул легкий жаркий ветерок. Только запах пепла еще мгновение висел в воздухе.

Ванька рухнул на колени, судорожно глотая воздух. Пахом подбежал к нему, помог подняться. Лицо внука было серым, в глазах ужас.

– Ддед… Она... – бормотал он голосом натужным, словно камень из груди хотел вырваться.

– Молчи, внучек. Жив. Слава Богам да Царице, что приняла откуп.

Пахом повел внука к дому, где бабка сразу поднесла к губам Ваньки крынку. Молоко влилось в него, словно живительная сила. Ванька долго болел. Тело горело и тряслось, мысли путались, видения странные приходили. На третий день очнулся, и первое, что увидел, глаза деда.

– Запомнил урок, сокол? – тихо спросил Пахом.

Ванька кивнул. По его щекам покатились крупные слезы стыда. С тех пор Ванька стал первым на деревне чтить Полуденницу. Как солнце в зените, так бросал работу, и шел к деду под дуб отдыхать. Он всегда оставлял в дары горсть зерна и краюшку хлеба. А потом и детей своих учил: “Солнце в зените – не время для жатвы. Это время Царицы Полуденной. Отдохни и уважь ее, и она уважит тебя. Ибо сила ее в порядке, а не в жестокости. Но нарушишь порядок и узнаешь жестокость”.

А в самые жаркие дни, глядя на дрожащий воздух над полем, ему иногда казалось, что видит он вдали легкое движение тонкого платья и слышит тихий шелест, похожий на взмах невидимого серпа.

Сказ о том как Мирослав с трясовицами договор заключил.

Жили на краю села молодец Мирослав с матушкой Устиньей. Жили бедно, но честно. Мать пряла да ткала до ночи. Мирослав в лес ходил по дрова да ягоды, рыбу в озере ловил, что недалеко от болота раскинулось. Болота же селяне боялись. Не столько топи страшны были, сколько то, что водилось там по старинным поверьям.

А жили там, в самой глухой и топкой трясине, сестры трясовицы. Невидимые они для глаза людского, только в тумане болотном девичий смех, да шепот зловещий слышался. А уж если покажутся, то в образе худых и прозрачных, как туман, девиц в рваных сарафанах. Лица бледные, глаза горят лихорадочным огнем, а руки длинные, костлявые, трясутся без устали. По ночам, особенно в пору листопада, когда ветер воет тоскливо и протяжно, словно брошенный пес, вылезали они из своей трясины. Обернувшись то комаром злющим, то тенью черной, то паром болотным, пробирались они в село. И искали к кому прицепится: к пьянице ли, к сквернослову и завистнику, а то и просто к ослабленному горем аль трудом человеку. Влетят в избу через щель, трубу печную, а то и с дровами сырыми проберутся. Привяжутся к человеку, так что затрясет его, залихорадит. Травы не берут, знахари не все справляются. Особенно трясовицы детей малых любили, да стариков немощных.

Каждая сестра свою особую болезнь насылала. Трясея кости ломала, зубы клацать заставляла. Огнея жаром палила, как в печи раскаленной. Ледея холодом душила до дрожи. Гнетея на грудь давила, дышать мешала. Ломея все суставы выворачивала, словно веревки мокрые. Глядея в очи туман наводила, света белого не видать. Старея молодость тянула, в миг человек седел и морщинами покрывался.

Однажды, поздней осенью, когда туманы с болота поползли в село, захворала матушка Устинья. Жар ее палил, затем вдруг мороз до костей пробирал. Лицо осунулось, глаза помутнели. Позвал Мирослав знахарку для матушки, старуху древнюю да мудрую. Покачала та головой и говорит:

– Беда, Мирославушка. Не простая это хворь. Это трясовицы налетели. Чувствую их следы, холодом и тоской веет. Да не одна иль две. Много их тут, шепчутся.

– Что же делать-то, бабушка? – в отчаянии спросил Мирослав.

– Обычно, – вздохнула знахарка, – отгоняют их дымом зверобоя да полыни, медным звоном да заговорами крепкими. Да только чувствую я, крепко они вцепились. Знать, силушку материнскую, последнюю, пришли допивать. Надо их выманить. Да уговорить уйти.

– Что делать нужно? На все, ради матушки, готов!

Знахарка долго смотрела на молодца, будто измеряла силу его души.

– Смелость – это полдела. Ум нужен да сердце чистое. Иди на болото. К самому логову трясовиц, к старой кривой иве у края трясины. Возьми с собой вот это, – она дала ему мешочек с сушеной полынью, три медных колокольчика и горсть ржаных зерен. – В полночь стой под ивой. Зерна россыпь по кругу, сам в кругу стой. Колокольчики повесь на ветку. Полынь зажги и зови их по именам. Когда придут, не беги и не кричи. Смело проси отпустить мать, предложи выкуп. Да смотри не обещай того, чего не сможешь отдать. Они обмана не терпят.

Селяне, узнав про трясовиц в избе, стали обходить Мирослава стороной. Близко к дому не подходили и свои двери запирали.

Темной-претемной ночью, когда луна спряталась за тучами, а туман над болотом стелился как молоко, Мирослав, сжимая в руке колокольчики и мешочек с травами, шел по едва заметной тропинке к болоту. Сердце колотилось, как птица в клетке. Кругом пищали невидимые твари, а в ушах стоял навязчивый шепот, будто кто-то звал его по имени сквозь воду. Вышел он к старой иве, корявой, как рука мертвеца, торчащая из топи. Рассыпал Мирослав ржаные зерна вокруг себя широким кругом. Повесил колокольчики на нижнюю ветку ивы. Зажег пучок полыни. Горький и терпкий дым пополз клубами, отгоняя мошек и еще что-то невидимо-зловещее. Он чувствовал, что вокруг кружит холодное и злобное внимание. Сделав глубокий вдох, молодец крикнул дрожащим голосом:

– Эй вы, сестры Трясучие, дочери Нави! Я вас зову, явитесь ко мне!

Туман вдруг заклубился сильнее. Шепот затих. Но сестры не явились. Мирослав кричал еще и еще, но голос его потонул в болотной тишине. Тут вспомнил он, как в детстве бабушка ему сказки рассказывала да песни пела. И затянул он песню, что в самую душу проникала:

– За порогом скрипнет половица,

Из болотной тени, из гнилой землицы,

Под покровом ночи, что звезды настиг,

Дочерей Нави злой хоровод возник.

Их не звать, не кликать – сами придут,

В избе сквозь щелочку душу найдут,

Они пляшут у постели, хоровод ведут ночной,

Пока месяц не побледнеет над уснувшею рекой.

А у той изголовницы, где лучина тлеет,

Солью круг очертит, да полынью обвеет,

Старый знахарь шепчет наговор.

“Уходите, хвори, во мрак, за порог!”

Уходят сестрицы, назад, в темноту,

Обернувшись туманом, что тает к утру.

Только ветер вздохнет у ворот в тишине,

Не вернитесь же больше к нашей стороне.

И в тишине раздался легкий, как паутинка, шорох. Потом еще и еще. И появились из тумана тени, будто сплетаясь из самого мрака и болотных испарений. Худые, почти прозрачные фигуры в серых, истлевших лохмотьях. Лица бескровные, глаза словно горящие угольки. Обступили они ржаной круг, но внутрь не смели шагнуть. Колокольчики зазвенели чуть громче. Дикой, щемящей тоской повеяло от тех теней.

– Чего звал, смертный? – прошипела самая высокая, Ледея. – Жаждешь лихорадки? Или смерти скорой?

– Отпустите мою мать! – громко сказал Мирослав, сжимая кулаки, чтобы руки не тряслись. – Не троньте ее! Она добрая, никому зла не делала!

– Добрая? – засмеялась Огнея, и от ее смеха веяло жаром. – Это не важно. Все вы смертные для нас пища! Силой вашей да теплом живым мы питаемся!

– Я дам вам выкуп! – вспомнил Мирослав про слова знахарки. – Чего хотите? Только отпустите мать!

Трясовицы зашептались меж собой. Их полупрозрачные фигуры сливались и распадались в тумане. Наконец, вперед вышла Гнетея:

– Скучно нам в болоте! Хотим красоты! Принеси нам семь алых лент, как кровь живая! Да семь гребешков серебряных, чтобы красивыми быть. Да семь бубенцов звонких, чтобы веселье по болоту зазвучало.

Мирослав задумался. Где ему взять серебряные гребни? Да и ленты алые – богатство.

– Я не богач! – честно сказал он. – Но я сплету вам семь обручей из болотного камыша, и раскрашу ягодами, краснее алых лент будут! А вместо гребней найду семь камешков гладких, как зеркало! В них ваше отражение увидите! И бубенцы сам сделаю!

Тишина повисла над болотом. Трясовицы переглянулись своими огненными глазами. Зашептались они еще тише.

– Камыш, ягода, камешки… – прошелестела Старея. – Простенько, но честно. Не сулишь золота-серебра. Да справишься ли?

– До утра справлюсь! – ответил молодец.

– Ладно, пока ты трудишься, мы отступим от твоей матери. Но не уйдем! Коли солнце встанет, а даров нет, то возьмем и тебя и мать!

Сказав это, семь сестер растаяли в тумане, как не бывало. Только холодок злобный остался витать в воздухе. Мирослав не терял времени и сразу приступил к работе. В свете тлеющей полыни, рвал он крепкий камыш болотный и плел из него обручи. Острые края резали руки, но он не чувствовал боли. Потом ползком добрался до кочки, на которой росла клюква, и сорвал горсть ярких ягод. Раздавил их, выжал сок и раскрасил обручи. Заалели они во тьме, как капли крови. Нашел он гладкие, плоские камешки, долго тер их о рукав, пока не заблестят. А вместо бубенцов нанизал на крепкие травины несколько сухих, пустых стручков акации. Потрясешь и шуршат, как маленькие погремушки.

Едва солнце стало просыпаться, Мирослав уже закончил. Положил он семь алых обручей, блестящие камушки и связку шуршащих бубенцов на корни старой ивы.

Туман у болота снова зашевелился и появились семь прозрачных фигур. Трясовицы приблизились. Рассмотрели дары. Трясея взяла алый обруч, ее тонкие пальцы на мгновение перестали дрожать. Огнея поднесла к лицу блестящий камушек, в нем отразилось ее пламенеющее око. Глядея потрясла связку стручков, зашуршали они тихо-таинственно. Сестры переглянулись. Что-то похожее на удовольствие промелькнуло в их нечеловеческих глазах.

– Просто, но от души, – прошептала Ледея. – Ладно, уговор есть уговор. От матери твоей мы отступим и тебя не тронем.

Они взяли дары и начали медленно таять, растворяясь в утреннем тумане. Последней исчезла Старея. Она обернулась и сказала:

– Помни, смертный. Не зови нас понапрасну. Не гневи. И болота нашего стороной обходи. Мы здесь хозяйки. Нарушишь завет и твоя душа обедом нам станет.

Когда Мирослав обессиленный вернулся домой, мать его спала спокойным, глубоким сном. Знахарка, сидевшая у постели, обернулась:

– Отступили, злыдни. Чувствую чистый воздух в избе. Молодец, Мирославушка. Не силой, а умом да честным словом победил, – посмотрела она в сторону болота и прошептала: – Проклятые духи лихие. Кто вас породил? Кто обрек на злобу? Не вечно же вам мучать да мучиться. Может, и вам отыщется путь к покою?

С тех пор Мирослав с матерью жили долго. Но к болоту Мирослав больше никогда не ходил. И лишь иногда, в особо сырые и туманные ночи, доносился со стороны болота тихий шорох и легкий, как эхо, перезвон. Будто кто-то шуршал сухими стручками. Люди говорили – это сестры-трясовицы примеряют свои простые дары. А Мирослав знал: всякая сила, даже темная, уважает смелость, ум и честное слово. И что иногда самое страшное зло можно умилостивить не золотом, а искренним старанием и трудом. Главное не лукавить и не бояться смотреть в горящие очи беды.

Сказ о том как Иван жену себе искал.

Жил в одной деревне молодец Иван. Хорош собой, умелый кузнец, силищей богатырской наделен, да уж больно заносчив был. Все ему мало казалось: и земли, и добра, и славы. Завистливым взглядом окидывал он чужие успехи да приговаривал: "Эх, мне бы такое! Я б не хуже! А то и лучше!"

Все девицы взгляды томные бросали, мимо кузницы проходя. Да только не обращал он внимание на тех девиц. Мечтал он о любви, чтобы с одного взгляда и на всю жизнь, и все мужики бы ему завидовали. А в деревне своей он всех знал, и ни одна красавица в душу не запала. Все были недостаточно хороши.

Жил он с матерью Светиславой, что седые волосы под платок тщательно прятала. Переживала матушка, что срок ее жизни к концу подходит, а сын все не пристроен. Кто же ему кашу по утрам варить будет, да избу в чистоте-порядке держать, коли не станет хозяйки в доме? Одолевали Светиславу думы темные об одинокой жизни сына любимого все чаще и чаще, и обратилась она к колдунье, что жила у края леса. Днем все жители дом колдуньи стороной обходили, а как только луна на небе властвовать начинала, так наведывались к знахарке за помощью разной.

Выслушала колдунья переживания женщины и говорит:

— Коли сын твой хочет жену особую, то надобно ему отправится в горы хрустальные, где радуга водопадом на землю спускается. Там найдет он себе лучшую жену из всех возможных на земле. Да только будет ли он счастлив?

— А как же он не будет счастлив, ежели это будет лучшая жена на свете? — удивилась Светислава. — Скажи лучше, как добраться до гор этих неведомых?

— Вот клубок ниток волшебных. Он приведет твоего сына к жене его будущей. Да только не могу я его тебе просто так отдать, — хитро прищурилась колдунья. — Лишь в обмен на человеческую жизнь его возможно получить.

Подумала матушка о участи сына одинокого да о своей жизни уже прожитой, и согласилась обменять остаток дней своих на семейное счастье Ивана. На утро разбудила она сына, вручила ему клубок ниток да котомку с яствами и говорит:

— Не гоже тебе, Ванечка, без супружницы одному куковать, уж седина на висках проступает, надобно жену искать. Вот возьми этот клубок ниток волшебных, он приведет тебя к твоей суженой.

Взял Иван дары от матери и отправился в путь дальний. Как только он деревню родную покинул, матушка к колдунье отправилась душу свою обещанную отдавать. Колдунья радостно руки потерла, когда поставила еще одну фигурку на свою полку, и полюбовалась коллекцией, где уже было несколько других заколдованных жителей деревни.

— Все скоро тут будете, окаянные. Вечность на полке пылится будете, за то, что смеялись надо мной да стороной обходили, — прошептала колдунья с такой отравой в голосе, словно змея ядом брызнула.

А Иван, не ведая об участи матушки, шел по тропе лесной, песню насвистывая. Тропинка, извиваясь змеей, заводила всё глубже в лес. Тьма сгущалась, словно кто-то внезапно украл звёзды с тёмного покрывала неба. Изогнутые в причудливые формы деревья наблюдали за незваным гостем и высказывали своё недовольство, больно хлестали по лицу. Но Иван не обращал внимание на мрачное настроение леса. Мысль о лучшей жене озаряла его путь солнцем ясным. Впереди клубок красных ниток неспешно разматывался, указывая дорогу. Долго ли коротко, да вышел он к подножию скал хрустальных. С вершины радуга ниспадала и превращалась в озеро разноцветное. А на берегу озера плескались девы прекрасные. Спрятался Иван за кустом и стал наблюдать за девицами.

Нарезвившись в воде, девы выбрались на берег и стали себе к спинам прикладывать крылья былые, что она берегу лежали. Превратились они в лебедей и взлетели в небо ясное, лишь пара перьев на берегу остались, в напоминание о видении чудесном. Замлел Иван. Не от красоты неземной, а от мысли дерзкой, как молния: "Вот она, моя удача! Вот она, слава на всю округу! Жениться на такой – все мужики с ума сойдут от зависти!"

Решил Иван остаться на берегу и дождаться возвращения лебедей, чтобы выбрать из чудо-дев жену себе. На утро вернулись девицы на озеро. Оставили крылья свои на берегу, а сами в воду радужную окунулись. И все они ликом были одинаково-прекрасны. Не знал Иван какую деву ему выбрать. И решил одни крылья спрятать. Чьи окажутся крылья, той и суждено быть его женой.

Вышли девы на берег, приложили крылья к спине и взлетали одна за другой. А одна девица не нашла крыльев своих, как ни старалась. Весь берег обошла. Сестры уж улетели, оставив ее одну на берегу. Тут вышел Иван из кустов и говорит:

— Вот и нашел тебя, любимая. Красота неземная твоя покорила меня. Будешь женой моей верной.

— Вор! Верни крылья мои! — закричала девица в ужасе. — Без них я не я! Без них я завяну, как цветок без солнца!

Иван же, видя ее слезы, не сжалился, а возгордился еще больше:

— Сразу же свадьбу сыграем, как в деревню вернемся. Будешь ты моей царицей! А крылья…— он хитро прищурился, – пока у меня побудут. На счастье!

— Человек, — зазвенел ее голос, словно раскат грома в тишине. — Я девица не твоего рода. Я дух ветра и гор. Мой дом – небо. Мой суженный – вольный ветер. Отдай мои крылья и иди своей дорогой.

Да только Иван не слушал. Накинул на нагие плечи красавицы кафтан свой и повел домой с матушкой знакомить. Плакала девица, в ноги кланялась, умоляла вернуть ей крылья, но Иван был глух к ее просьбам. Лишь о жизни своей рассказывал да о кузнеце. И как жить хорошо они будут. И детишки красивые у них народятся да матушка обрадуется.

Вывел их клубок волшебный к деревне. Сельчане ахнули, увидев невиданную красавицу с глазами, полными слез и гнева. "Женится Иван на самой нимфе горной!" – пошла молва. Мужики и впрямь завидовали, а бабы качали головами, чуя беду. Привел Иван невесту в дом да только матушки нет нигде. Поведали соседи, что пропала старушка, как только сын из деревни ушел, да никто ее больше и не видывал. Пригорюнился кузнец да делать нечего.

Справили они свадьбу пышную. Столы от яств ломились. Невеста, бледная как луна, смотрела на небо с тоской необъятной. Как в деревню пришли, не молвила девица ни единого слова, даже имени своего не назвала, потому Иван сам ее нарек Молчаной. Жених же пьянел от медовухи да хвастал своею удачей.

Стали они жить-поживать. Знал Иван, что Молчана крылья свои ищет, все никак не успокоится. Спрятал он их надёжно, в первую ночь как домой вернулся, в дупло старого дерева, что росло у заброшенного колодца за его кузницей. Выковал сундук, сложил в него крылья, замком железным закрыл да ключ на шею повесил.

Шли годы. У Ивана с Молчаной родилась дочь. Красавица, как две капли воды на маму похожая. Девочка росла активной и любопытной. Любил Иван свою семью да только молчание жены его беспокоило. Вроде бы и привык уже,но заметил одним днём, что с дочкой жена разговаривает. Не немая значит. А ему и слова не сказала.

Однажды вышел он из кузницы, от жара отдохнуть да о жизни своей подумать. И вдруг услышал шорох, что из дупла старого дерева доносился. Достал он сундук с крыльями и обомлел. Крылья трепыхались как живые, вырваться на волю стремились. Связал их Иван крепко-накрепко, спрятал сундук подальше да домой поспешил.

— Тятя, тятя, смотри! — выбежала навстречу дочка, подпрыгивая и размахивая маленькими белыми крылышками.

Иван схватил дочь и кинулся в избу, в страхе что соседи прознают. А девочка все не унималась и радостно крылышками размахивала.

— Вот и все, — сказала Молчана. — Пять зим прошло, как ты меня неволил и крыльев лишил. Теперь отпусти меня на свободу. Наши крылья чувствуют друг друга. Ты не сможешь их больше прятать. Чем больше вырастают крылышки дочки, тем быстрее мои крылья сами меня найдут. Не сможешь ты их удерживать более.

Задумался Иван как быть ему. Не хотел он отпускать жену любимую. Уж думал смирилась наконец красавица, как дочери жизнь дала, и не будет о прошлом мечтать. Пошел он к колдунье, хоть и не верил в ее ворожбу, да больше не с кем было посоветоваться. Расхохоталась колдунья и радостно потирая руки сказала:

— Давно тебя жду. Хе-хе-хе. Слушай внимательно, кузнец. Ежели хочешь сохранить свою семью, то должен отрезать крылья дочкины. Да мне принести. Уж я спрячу так, что ни перышка от них не останется. Хе-хе-хе. А ежели ослушаешься, то найдет твоя жёнушка свои крылья и улетит вместе с дочкой в страну свою радужную.

Пошел Иван домой, голову повесив. Думы тяжелые к земле склонили. Да делать нечего, права старая колдунья. Наточил он топор, подошел в свете луны к лавке, на которой девочка спала, и замер. Ангельское личико обрамляли волосы, отливающие серебром. Белые крылышки окутывали тело девочки словно одеяло пуховое. А в руках куколка тряпичная, из лоскутков связанная, с которой дочка не расставалась ни днем ни ночью. Поднял Иван топор, чтобы крылышки отрубить, да только рука в воздухе зависла. Открыла девочка глаза и посмотрела на отца в ужасе. Заметались крылья, пытаясь поднять девочку в воздух, да только лишь на пол упала, куколку к груди прижимая.

Схватила Молчана дочку, кинулась из избы куда глаза глядят. А Иван опустил топор, шагу сделать не смел. Скатилась скупая слеза по бороде. Но дело надо до конца доводить. Так батюшка его учил с младенчества. Отправился он на поиски жены. Нашел ее в кузнице своей. Она отчаянно колотила молотом по сундуку кованому, да не могла попасть. Сундук прыгал на месте – то крылья внутри трепыхались. Смотрел Иван на жену и сердце в груди замерло. Понял, как сильно она сбежать на волю хотела. Несчастна она с ним была, а он считал, что хорошо они жили.

— Чего стоишь, увалень?! Быстрее руби крылья! — раздался за спиной скрипучий голос колдуньи. — Ежели улетят, то вовек не найдешь потом!

И тут сундук взорвался ослепительным светом. Деревяшки разлетелись мелкими щепками, железный замок лопнул, как орех. Крылья вырвались на волю, словно живые, метнулись к Молчане и вмиг срослись с ее спиной. Иван кинулся вперед, но было поздно. Крылья расправились, затмив свет луны в окне. Молчана взмыла вверх. Ее волосы засияли, как пшеница под солнцем.

Вздрогнул Иван, хотел было дочку схватить да не успел. Обратилась Молчана в лебедь-белую, кинулась на Ивана да на колдунью, пытаясь выклевать глаза. Дочка тоже попыталась в птицу обратиться да только не получилось. Лишь махала крылышками беспомощно, куколку к груди прижимая. Взмахнула лебедь широким крылом, прижала к себе дочку, помогая на спину забраться и вылетела в открытую дверь, растворившись в ночном небе.

С тоской проводил взглядом Иван семью свою, что растворилась в звёздах.

— Ну и дурень ты, Иван! — сказала колдунья. — Чего мешкал то, рубить надо было! Тепереча ищи их неведомо где!

— Не мог я. Руки не слушались. Не мог я ей зла причинить....

— Самой все придется делать, опять все самой! — проворчала старуха и пошла к своей избе. Вдруг повернулась резко и добавила: — Клубок мой волшебный верни!

Удивился Иван. Забыл уже про волшебный клубок, который вывел его к озеру с прекрасными девами. Отправился он домой, открыл сундуки с тканями и все просмотрел. Не было волшебного клубка нигде. Лишь на дне одного из сундуков несколько красных ниток, да лоскуты разноцветные лежали. Понял Иван, что Молчана куколку обережную из этих ниток волшебных сделала. Потому и не смог он крылья дочке отрубить. Собрал он остатки красных ниток и оправился к колдунье.

— Да по что мне эти обрезки?! — взревела колдунья. — Эх дурак, ну дурак.

Колдунья взяла с полки фигурку, ударила ее о пол и появился перед ней старый лесник, что пропал очень давно и все думали, что в лесу сгинул.

— Что надобно, хозяйка? — поклонился лесник колдунье.

— Проведешь меня через лес и болото, к горам хрустальным, — распорядилась старуха и начала складывать в мешок снадобья.

Подивился Иван чудесам, посмотрел на полку да увидел фигурку матушки своей. Кинулся он было к матери, да колдунья и его самого в фигурку обратила и в мешок засунула.

Резкий удар разбудил Ивана. Встал он, отряхнулся и посмотрел по сторонам. Перед ним стояла колдунья, уперев руки в бока. Стояли они на берегу чудесного озера, у подножия хрустальных скал.

— Где ты поймал свою лебедь? — вопрошала старуха.

— Здесь... здесь и поймал. Нужно только подождать. Они утром на рассвете прилетали и в озере купались.

Только не прилетели девицы на следующий день, ни через день. Покинули они то озеро и больше не возвращались.

Вернулась колдунья в деревню, а Ивана никто не видел. Шептались, что улетел он со своей нимфой в дальние края.

Колдунья же продолжила дела свои темные. Так и не прознал народ, что загубила она многих жителей. А фигурка Ивана стояла рядом с матушкой его еще очень много лет. Понимал он теперь, как горько быть в неволе, когда рожден свободным.

Молчана же была счастлива вернуться к сестрам своим прекрасным. Приняли они ее и дочку с распростертыми крыльями. Стали обучать девочку летать и управлять реками да озерами, под волшебным светом радуги.

Сказ о завистливом сердце да молчаливом зеркале.

В одном царстве-государстве жила царица Гордана. Красота ее была ослепительна, как летнее солнце, но душа чернее ночи в безлунную пору. Ревность к мужу, доброму царю Любомиру, пожирала ее изнутри, как ржавчина железо. Особенно ненавидела она юных девиц, чья свежесть и невинность затмевали ее увядающую красоту. А уж если взгляд мужа задерживался на ком-то дольше мгновения, то сердце Горданы тут же пронзала ледяная игла ревности, отравляя ее разум.

На пирах, где лилось рекою вино и звенели гусли, царица вершила свой суд. Девице с волосами, как спелая пшеница, подносили кубок с особым медом, и та к утру синела, словно инеем задушенная. Рукодельнице с глазами чистого неба подносили дивный пирожок, и та, мучалась животом, пока не превращалась в тень. Певице сладкоголосой подносили цветы дивные, от запаха которых дух покидал молодое тело. Люди шептались, но боялись сказать царю о злодеяниях его жены.

Гордана была хитра, как лиса, и ядовита, как гадюка. Лишь одна радость грела черное сердце – дочь ее, Весения, красота которой расцветала, как первый подснежник, чистая и невинная. Дочь была для Горданы светом в оконце, ее продолжением и гордостью.

Но тени убиенных не исчезают бесследно. Невинные души, отравленные завистью, метались у порога чертогов Морены, не находя покоя. Видела богиня черные нити злобы, что плела Гордана в мире Яви. Гнев Морены был тих и безграничен, как зимняя ночь.

Однажды вечером, когда Гордана любовалась в свое зеркало, оно вдруг покрылось инеем и превратилось в гладкую, непроницаемую стену льда. Воздух в покоях зазвенел морозной песней. Погасли свечи. И из ледяного зеркала, словно из глубины колодца, появилась Морена. Глаза ее горели синим пламенем вечной мерзлоты.

– Гордана, ядовитая змея, – прозвучал голос, от которого задрожали дубовые стены. – Ты отравила не тела, ты отравила саму жизнь. Ты прервала нити судеб, вплела в полотно Яви черные узоры смерти. Твоя красота лишь маска. Твое материнство щит для темных дел. Ты не достойна ни солнца, ни дочери твоей, чья чистота лишь подчеркивает твою скверну. За твои змеиные пиры отведай вечности в моих чертогах. Там, где время течет как смола, а отчаяние единственный хлеб. Там ты будешь смотреть на то, что любишь, но никогда не коснешься.

Гордана вскрикнула и пыталась бежать, но ноги приросли к полу, скованному льдом. Мир Яви тут же рассыпался на осколки. Она падала в бездонный леденящий мрак. Когда тьма рассеялась, Гордана оказалась в подземелье в самых глубинах Нави. Стены из черного льда, сквозь который мерцали тени забытых душ, что стонали и шептали. Воздух был густым, пахнущим тленом и сырой землей. Единственным источником света было ее любимое зеркало, что теперь висело на одной из ледяных стен.

С отчаянием Гордана подбежала к зеркалу, надеясь увидеть путь назад. Но увидела покои своей дочери. Девочка подошла к окну, любуясь закатом. Гордана кричала, била холодное зеркало, но дочь ее не видела и не слышала. Зеркало показывало лишь картину жизни, как немой укор.

Гордана видела, как Весения растет и хорошеет. Видела, как она тоскует по пропавшей матери. Как понемногу стихает ее горе, как появляется счастье в глазах. Видела, как она смеется с подругами, как учится у мудрых старух, как нежно ухаживает за отцом, чье сердце было разбито исчезновением любимой жены. Видела, как расцветает дочь, становясь с каждым днем все прекраснее. Живое воплощение той самой юной красоты, которую Гордана так яростно истребляла. И каждое мгновение радости дочери было для нее новой иглой в сердце, потому что не могла она разделить эту радость. Не могла обнять, дать совет и услышать смех.

И когда Гордана особенно яростно била кулаками по стеклу, умоляя и проклиная, оно мутнело. И вместо лица Весении показывало лица убиенных девиц. Синеющие губы рукодельницы. Пустые, полные укора глаза девицы с пшеничными волосами. Их было много. Убиенные красавицы смотрели на нее из глубины зеркала, безмолвные, но кричащие немым ужасом. И царица отшатывалась с криком, закрывая лицо руками. Но образы девиц преследовали ее даже во мраке подземелья. Она пыталась разбить зеркало, но камень отскакивал от него, не оставляя царапин. Она кричала в ледяных стенах, но эхо возвращалось лишь шепотом ее жертв.

Ревность, что привела ее в подземелье, теперь грызла ее изнутри с новой силой. Она видела, как к Весении сватаются храбрые княжичи, как восхищаются ее красотой. И в душе Горданы клокотал страх, что дочь полюбит кого-то больше, чем ее. Что забудет матушку. Что ее место в сердце дочери займет другой. И она умоляла Морену о пощаде и забвении. Но богиня была неумолима. Единственным ответом был лишь тихий шепот душ да вечный холод черного зеркала.

Еда, которую приносили безликие слуги Нави – кусок черного хлеба да кружка ледяной воды – не утоляла голод души. Пищей Горданы стала собственная тоска и ярость. Когда она видела, как молодцы смотрят на Весению, в груди закипала знакомая жажда отравить и уничтожить. Но теперь она была бессильна. Ее яд остался в мире живых. Здесь был лишь яд собственных мыслей, разъедающий разум.

Иногда, в редкие мгновения просветления, глядя на доброту и чистоту Весении, Гордану охватывал ужас содеянного. Она падала на колени перед зеркалом, умоляя дочь о прощении и о том, чтобы хоть кто-то услышал ее покаяние. Но зеркало оставалось немым.

Время в Нави текло иначе. Не было смены дня и ночи. Только вечный полумрак и яркие, как нож в сердце, картины из жизни дочери в зеркале. Сама Гордана медленно менялась. Ее гордая осанка согнулась под тяжестью вечного созерцания. Пышные волосы поседели и спутались. Глаза горели лихорадочным огнем тоски, смешанной с ужасом перед призраками прошлого. Кожа стала землистой и морщинистой, словно кора дерева. Ее мир сжался до размеров зеркала, в котором цвела жизнь, любовь и счастье – все то, что она навсегда потеряла, отравив чужую радость.

Весения выросла, вышла замуж и родила дочь. Гордана видела каждую морщинку на лице дочери, когда та иногда тихо плакала, глядя в свое зеркало, словно чувствовала чей-то взгляд. Однажды Гордана увидела, как ее маленькая внучка подошла к своей матери и спросила, почему она плачет. А Весения грустно улыбнулась, погладила дочь по голове и тихо ответила:

– Вспоминала твою бабушку. Она очень давно заблудилась, следуя за своей завистью. И не нашла дороги домой. Никогда не будь такой, солнышко. Люби жизнь и не дай ревности ожесточить твое сердце.

В этот миг Гордана поняла, что потеряла право быть бабушкой, матерью, человеком. Она стала предостерегающей страшной сказкой. Зеркало показывало ей не дочь, а цену ее злодеяний. И тогда Гордана отвернулась от зеркала. Заползла в самый темный угол, свернулась калачиком и закрыла глаза. Смотреть больше не было сил. Осталась лишь вечная стужа Нави да тихий плач теней, сливающийся с ее собственным, беззвучным рыданием. Зеркало же продолжало мерцать в темноте, холодное и неумолимое.

А где-то в чертогах льда и тьмы Морена наблюдала. Ее ледяное сердце знало, что нет казни страшнее, чем быть прикованной взглядом к потерянному счастью, отделенному лишь тонкой, но непреодолимой гранью холодного стекла.

Глоток свободы и весенняя капель.

В царстве Нави, где луч солнца гость нежеланный, а белесые воды реки Смородины вечно шепчут имена забытых, во дворце хрустальном властвовал Чернобог, владыка Тьмы и Хаоса, со своей супругой Мореной, богиней Стужи и Увядания. Но душа Морены томилась. Вечный мрак Нави, крики душ грешных в темницах, тяжелая и всепоглощающая любовь Чернобога, все это утомляло ее, как зимний ветер иссушает последний лист.

Однажды, когда Чернобог ушел вершить суд над душами в глубь Нави, Морена, окутанная серебристо-белым инеем своих одежд, подошла к границе миров. У леса стояла старая избушка на курьих ножках. Жила в той избушке строгая и мудрая баба Яга. Она испытывала героев, варила зелья из кореньев Нави, что растут у реки Смородины, и знала все тайные тропы. Но главная ее служба иная. Когда в ледяном сердце Морены просыпается тоска по миру живых, избушка со скрипом поворачивается к миру Нави. Костяная нога поскрипывала, когда старуха вышла на крыльцо, темные глаза сверкнули знанием. Яга не удивилась, встретив давнюю подругу. Она молча поклонилась и открыла дверь, приглашая богиню в мир Яви.

Ворвалась Морена в мир живых, ступала по заиндевелой траве, смотрела на зеленеющие леса, вдыхала свежий воздух. Касалась деревьев, и иней тут же покрывал кору серебряным кафтаном. Шла она по лесу, и где ступала ее нога, застывали ручьи, жизнь замирала от неожиданности. Люди в деревнях крестились, видя внезапную стужу после оттепели.

А баба Яга стояла на пороге и оберегала покой богини. Ее изгнание из мира людей обернулось великой службой и нерушимой сестринской связью с самой госпожой Стужи. И сердце ее, хоть и старое, хранило тепло сострадания для той, чья душа заточена в вечном холоде.

Дни Морены в Яви были наполнены тихим восторгом. Она бродила по лесам, замедляя приход лета там, где ей нравилось. Замораживала реки, чтобы полюбоваться игрой света в кристалликах льда. Она наслаждалась мимолетной свободой и созерцанием цветения жизни.

В это время Чернобог почуял пустоту там, где должна быть холодная мощь жены. Он знал: баба Яга и Явь. Он не стал посылать слуг. Пошел сам. Не спеша. С каждым его шагом вокруг становилось все тише и тише. Трава под ногами чернела, а лес умирал на его пути. Деревья становились темными, хрупкими и окаменелыми. Жизнь бежала прочь в панике.

Он пришел к Морене. Она стояла, прекрасная и ледяная, но в ее глазах горел огонь.

– Пора возвращаться, – прогремел его голос, содрогая землю. – Твоя стужа хороша лишь в моих владениях. Твой холод – часть моего мира. Ты принадлежишь Нави. Мне.

– Я не рабыня, Чернобог! – воскликнула Морена, выпрямившись во весь рост, и вокруг нее ударил лютый мороз. – Я хочу света! Хочу видеть, как живое рождается, а не только умирает!

– Свет рождения? – засмеялся Чернобог. – Ты сама воплощение смерти. Твой свет — это отблеск льда в умирающих глазах. Твой удел – властвовать над увяданием в моем царстве. Живое рождается без тебя. А умирает благодаря тебе. Это твой дар. И твоя судьба. Твой побег – хаос. Твой холод – часть моего покоя. Без него Явь утонет в произволе, а Навь потеряет стабильность.

– Я устала от вечного мрака! От твоей власти! Я хочу холода по своей воле!

– Воля? – Чернобог сделал шаг вперед. – Твоя воля порождение нашего договора. Твой холод отражение моей тьмы. Без меня ты ничто.

Он распахнул перед ней бездну – путь в Навь. Без тепла, без перемен, без ветра свободы. Только бесконечный совершенный холодный покой. Где было ее место, предначертанное и вечное. Морена посмотрела на дом, который она ненавидела, но который был частью ее самой. Ее ледяное сердце сжалось. Сила, питающая побег, иссякла. Она увидела правду в бездне – она была неотделима от мужа. От Нави. От порядка Тьмы. Ее свобода была иллюзией, разрушающей миры.

Чернобог протянул руку. Морена обернулась последний раз на мир Яви, где она наслаждалась свободой. Легкий дымок, возможно исходивший от избушки Яги, тонкой полоской разделял голубое небо. Деревья слегка покачивались на ветру. Шепот ветвей переплетался с пением птиц.

Морена шагнула в раскрытую бездну, с ледяным достоинством, возвращаясь на свое законное место. Чернобог последовал за ней. Бездна закрылась. Остались лишь черные пятна увядшей жизни – шрамы от его прихода.

Во дворце в Нави, Чернобог воссел на свой трон из окаменевших теней. Рядом, на хрустальном троне поменьше, сидела Морена. Ее лицо было ледяной маской. Глаза смотрели в вечность, но в их глубине, как далекая звезда в кромешной тьме, мерцала память о мимолетном свете Яви. Чернобог положил свою тяжелую, темную руку на ее белую кисть.

– Порядок восстановлен, – провозгласил он, и эхо его голоса покатилось по мрачным залам дворца Нави. – Тьма едина. Ничто не уйдет из моих владений! Никогда.

Морена сидела рядом с ним на своем высоком хрустальном троне, и неустанно трудилась. Тонкие пальцы ловко управлялись с прялкой, перебирая алую нить. Покрывало, что она ткала, ниспадало к ее ногам, застилая пол замка, словно кровавое озеро. Длинные черные, как безлунная ночь, волосы развевал ветер, что врывался в небольшое оконце.

В ожидании своего зимнего часа она тихонько напевала песнь, продолжая ткать полотно из жизней человеческих. Когда рвалась нить в руках, Морена безжалостно заменяла ее на другую, не задумываясь, что выбросила людскую душу и породила новую. Веретено Морены продолжало крутиться, свивая нити судеб. Серп ее ждал своего часа – часа истинного конца.

А избушка на курьих ножках снова со скрипом повернулась, прячась от мира. Там баба Яга ждет, когда тоска Морены по миру живых снова станет достаточно сильной, чтобы сбежать. А Чернобог наблюдает. Ибо тоска жены – его сладчайшее наслаждение. И знает он, что сбежит она снова. И он снова найдет. Таков их вечный танец на границе света и тьмы.