Морские сны

Женщина-скат.

Глазные яблоки, устало прикрытые голубоватыми веками, выдавливают своды скул далеко за границы впалых щёк. После лепки пышной ее соседки у поручня и троих не менее пышных мужчин на сиденьях, у скульптора явно не хватило белой глины, чтобы слепленный нос дамы прорезал сетчатку зрителя точеным лезвием презрения, а не тощей иголкой комариного хоботка. Малиновая помада, наполовину съеденная, укоризненной смазанностью подчеркивает едва уловимую взору, но совершенно бескомпромиссную, угрозу. Не трожь меня, я - электрический скат, важно покачивающий широкими плавниками полей коричневой шляпы, полупрозрачный в своей худобе. Хотя откуда бывшей русалке знать, чем питаются люди? Что косметика, что овощи, что мясо, что таблетки - все одинаковое, удручающе-пресное на вкус по сравнению с океанической солью.

На такое же тонкое, как нос, лишенное наполненности мышцами, кровью или костями, горло женщины водорослями намотаны широкие ленты шарфа. Он перехватывает алое, сияющее чистотой (видимо, только что забранное из хим.чистки), пальто спиралью хлипенькой, но все же не дающей этой вылепленной из подсохших остатков глины конструкции развалиться на части. Элементы женщины-ската слепленны друг с другом клеем честного слова. Такова цена обмена моря на сушу, жабр на легкие, плоскости плавников на цилиндры ног, чешуи на пудру.

Есть в женщине-скате отталкивающе-притягательная красота, позвонками и рёбрами каркаса, на который небрежно налеплены ошмётки глины, выпирающая наружу. Хрупкая измождённость с пугающей силой притягивает к себе взгляды мужчин, женщин, детей и стариков - всех людей, плывущих в мареве растрясаемой вагонами пыли Московского метро. Ломкие пальцы, перетянутые тонкими лиловыми жгутами вен, соломой разбросаны по сумке с вещами женщины-ската. В ней не найти телефона или книжки, их место занимают бутылка с водой, влажные салфетки, увлажняющие крема и другие средства, дарящие влажность иссыхающей на суше коже морской княжны.

Когда-то она была одним из слоев морского пирога, широкополыми полями плавников составляя его сердцевину. Такие же плоские, но куда более уродливые камбалы, с завистью смотрели на нее с песочного коржа океанического дна. Сейчас, здесь, под поверхностью поверхности, в метро, она думает о неоднократно слышанных ею от разных двуногих отрицательных мнениях о песочном тесте. Женщина-скат согласна: не то что вкусного, даже полезного в желтой россыпи ничего быть не может, только зубы сточишь. Самое подходящее место для обитания трусливых крабов и мелких мелочных рачков. Разве что нежные актинии и губки делают морское дно достойным хотя бы мазка горделивого взгляда. Тут, на земле, тоже не так много вещей, которые можно расписать этими мазками полностью, со всех сторон. В море она глазами как-то расписала одного рыбака на лодке с мотором, и это была ее лучшая роспись - настоящий шедевр. Он так красив, так мужественен, так силен. Но есть свойство у красок на суше - трескаться, осыпаться и выцветать. И на ее избраннике остается все меньше мазков. Первыми они исчезли с морщин на лбу, потом - с пивного живота, который предпочел ее тонкому стану пенное пиво с жирной закуской, и, кажется, паре этих двоих лучше друг с другом, чем паре прежних кубиков его пресса и ее осиной талии. Потом и пальцы стали похожи на живот, а появление выпуклости мышц заменялись появлением выпуклостей, который и вовсе быть не должно, вроде второго подбородка. Когда русалка-скат заключала договор обмена плавников на ноги ради любви, она думала, что это честный обмен. Но честность морских обитателей на поверку отличается от честности двуногих. Хотя кое-что совпадает в сказках обоих народов: после входа на сушу ноги очень болят. Каблуки, будь они неладны.

Мужчина рыба-ёж. Взгляд справа.

- Эй, Иглобрюх, какие планы на вечер? Мы с ребятами по пивку собираемся, нам как раз не хватает рыбки на закуску! - со звуком беззлобного смешка ладонь четырехглазого коллеги, со стеклянными линзами, обвязанными тонкой сетью золотой оправы и дужек, легла на плечо Илюши. Илюша вздрогнул и втянул голову в покатые плечи вместе с воздухом, шумно втянутым легкими. Аккуратные цилиндры надбровных дуг наползли на идеальные сферы его белесых глаз, натягивая кожу на таком же идеально сферическом затылке. Каждая часть туловища администратора торговой точки средних лет, роста и интеллектуальных способностей если и не была шаром, то стремилась приблизиться к этому идеальному геометрическому состоянию: цилиндры рук, очерченные будто циркулем в горизонтальном сечении, крепились в округлым плечам, между которыми и покатым подбородком, вернее, подбородками, скромно выглядывал цилиндр шеи, явно мечтающий прекратиться в мяч; мягкие полусферы грудей дарили тень большой полусфере пивного живота, покоящейся на раздутых по центру колоннах одутловатых ног, нежно обнимающих своей подкожной жировой клетчаткой три идеально сферических шарика гениталий. Словом, Илюша хоть и не мог быть абсолютной сферой, но явно стремился ею стать, хотя бы в рамках отдельных его частей (что и говорить, а задница у него была что надо). А уж когда Илюша пугался и хотел себя защитить, что с ним происходило с регулярностью нескорректированной компульсии (то есть очень часто), то все выпирающие за пределы своих диаметров цилиндрических сечений части его тела, казалось, пытаются втянуться внутрь, чтобы под давлением пива и воздуха выдавить наружу как можно больше иголок необоснованной агрессии в форме сказанных с заиканием претензий и шипов ,придуманных со скоростью, превышающую скорость света, словесных нападок на ближних своих коллег. И все, чтобы после того, как хмель выветрится вместе с чувством нависшей угрозы, виновато просить прощения, быстро-быстро закрывать сферы глаз робеющими от стыда веками и даже, изредка, чертить круги вокруг правой ноги носком левой. Коллега Илюши (пригласивший его выпить пива) и придумал ему прозвище "Иглобрюх", уж больно он похож был в минуты гнева на раздувающуюся от чувства собственной желанности в качестве глумливого аперитива для других сотрудников шипастую рыбу-ежа.

Вряд ли коллега, беззлобно подшучивающий над Илюхой, мог найти среди своих рабочих расчетов, направленных на повышение, и расчетов каждую пятницу находить в неизменном баре себе женскую компанию на выходные, мысли о том, что Илюша когда-то был царевичем рыб-ежей. Не может же быть администратор одной из сетевых торговых точек быть главой оппозиционной демократической партии, главным постулатом которой было нормирование потребления ему подобных кровожадными клыкастыми тварями вроде акул. Не может Илюша иметь за своими покатыми плечами прошлое ярого борца за безопасность подводных перемещений для него и ему подобных. Он никакой не революционер, всего лишь хороший исполнитель, лишенный цепких усиков амбиций. Илюша и сам уже с трудом верил в это, но было кое-что, что заставило его обменять мусс из морской пены, водорослей и соли, взбитый прибоем, на пивные пузырьки, массажем своих воздушных шариков расслабляющих вечно напряженный в ожидании опасности мозг. Чего у Илюши не отнять, так это способности предощущать беду: то воришку малолетнего засечет еще до того, как юркие пальцы потянутся к прилавку под прикрытием раскрытой полы пальто, то, словно невзначай, предупредит о грядущих перебоях с поставками. Это качество было воспитано глубоко-глубоко в ультрамарине океана, где способность раздуться, ощерившись шипами, столько раз спасала жизнь. Впрочем, все коллеги нашего администратора считали, что превращается в шар он только посредством регулярных, как нескорректированные компульсии, пивных возлияний. Но когда-то, давным-давно (месяца три тому назад), в очередной раз защитив свою гражданскую позицию перед лязгом хищных челюстей посредством раздувания в утыканный ядовитыми шипами шар, он случайно задел ими надувной нарукавник маленькой девочки, непоседливой и непослушной, решившей заплыть дальше дозволенного. Она начала тонуть, в тишине вытягивая маленькие ручонки навстречу поверхности, но она была спасена своим отцом, которому эта смертельная глубина достигала уровня коленных чашечек. Илюша, вернее, господин Диодон, еще три недели караулил у побережья, где купалась семья маленькой девочки, чтобы полюбоваться на простую непоседливость той, до тех самых пор, пока они не перестали приходить на белоснежный пляж. Он слышал слова "Москва", "Россия", "самолет" и "мы с Ксюшей больше ни ногой на море", после чего решил совершить обмен: славу сознательного морского гражданина и борца против притеснения беззащитных морских обитателей на славу незаменимого администратора точки продаж, преисполеного ожиданием взросления Ксюши.

В тот бар, куда они ходили с коллегами, хаживал и отец той маленькой девочки. Стоит совершить еще один обмен, став барменом вместо клерка, сдружиться с постоянным клиентом, вплыть в круг его семьи и дождаться, когда маленькая Ксюша превратится в Принцессу. Дожить бы только, а то ноги болят от этих офисных туфель, будь они неладны. - В бар так в бар, веди, Сусанин.

Господин Иглобрюх. Взгляд слева.

Двери вагона распахнулись с приветственным лязгом, и внутрь втёк тучный господин, готовый, казалось, вот-вот лопнуть от своей сальной важности. Дугой закрывающейся скобки на его животе изогнулся бордовый галстук, с горделивым самодовольством подчеркивая округлость брюха мужчины. Поперек же его сдавливал обруч брючного ремня, застегнутого на дополнительно пробитую в нем дырочку. Снизу фигуру замыкали две тонкие зубочистки дряблых ног, будто в насмешку отобранных у какого-то другого, очень худого человека, а сверху в накрахмаленный воротник белой рубашки с трудом втискивалась красная толстая шея, похожая в таком облачении на вареную колбасу в бумажной обертке. А руководила всеми покатостями и округлостями этой огромной массы мужчины маленькая, начинающая лысеть, головка с небрежно брошенными на ее лоснящуюся поверхность крохотными бусинками водянистых глаз и жирно блестящим бантиком бесцветных губ.

Взгляд этого господина был похож на взгляд мальчишки, завоевавшего обидными тумаками среди парней младше себя бесспорный авторитет, и теперь самодовольно взирающий на ребят постарше, будучи полностью уверенным в своей общей для всех возрастов «крутости». В настоящий момент мужчина был действительно «крут», о чем оглушающе громко кричали «ролекс» на левом запястье, последний «айфон» в правой ладони и претенциозно-яркие блики на черных лакированных туфлях, явно сшитых на заказ. Конечно, бывшему премьер-министру Подводного Царства нужна была самая удобная и представительная обувь, даром он, что ли, согласился терпеть ежедневную боль при ходьбе, лишь бы быть рядом со своей любимой?

Впрочем, подле господина зритель не нашел бы даже тени хоть какой-нибудь женщины. Наш господин уже много лет побеждал в конкурсе по ворочанью гигантских капиталов, и все для того, чтобы в один прекрасный день подарить избраннице все золото мира, да и сам мир, если понадобится. Все потому, что женщина-скат никак не хотела не то что отвечать ему взаимностью, но даже просто обратить внимание, пусть и полное презрения, на его потуги. Так и руководил своим дорогим бизнесом иглобрюх Подводного Царства, срывая горечь своей невидимости для возлюбленной на несчастных секретаршах – ярких в своей хрупкости, маленьких, запуганных рыбках-клоунах.

Последние робко мечтали о несметных богатствах, о виллах на средиземноморском побережье и собственных яхтах (лишь бы быть поближе к морю). Поэтому и терпели выходки своего своенравного босса, позволяя ему умывать их якобы неправильно сваренным кофе и шлепать по мягкому месту, когда заблагорассудится. Когда-то они тоже отправились на сушу вслед за укравшими их сердца юными мальчишками-моряками, чтобы потерять их в беспощадно-жестоком океане двуногих млекопитающих. Это море мало кому из бывших морских обитателей покорялось: слишком непохожа была логика теплокровных двуногих на логику сребро-чешуйчатых холодных рыб. Будь они неладны.

Комендантша.

Когда-то давно, когда морская вода была солёнее, водоросли зеленее, а аквалангисты не засоряли своим любопытством морские пучины, она была королевой подводного общежития, где селились такие же зеленые, как упомянутые выше водоросли, студенты. Молодежь была пестрая и разнообразная, однако весь этот калейдоскоп красок вертелся только по ее комендантской воле. Опоздал к отбою - ночуй в облюбованном маргиналами-осьминогами рифе, в уютный коробок или ракушку твоей комнаты тебя не просто не пустят, а не пустят с криками и обзывательствами. Или нарушил дисциплину, непомерно громко включив музыку - и света лишались все жители общежития, не только ты сам, поэтому в такие ночи лучше было вовсе не ложиться спать, потому что стоило закрыть глаза дольше, чем на секунду - и тебе устраивали темную. Да, когда-то она была повелительницей студентов, и никто не мог переспорить ее, когда она принимала для себя какое-то решение, пусть смехотворно-абсурдное и нелепое, но такое унизительное для робкого молодняка.

То ли дело сейчас. Приходится тащиться в метро на другой конец аквариума мегаполиса, чтобы там сидеть на нелюбимой работе, пробивая покупки на кассе. Штрих-коды на упаковках товаров давно сплелись в тюремную решетку, за которой она была вынуждена сидеть каждый будний день. Выходные, впрочем, не приносили облегчения, потому что проводить их было решительно не с кем. Поэтому те литры яда, которыми раньше она стрекала нерадивых студентов, месяцами накапливались в ней, лишь изредка изливаясь на особо неловких или долго думающих покупателей.

Вот и сейчас бывшая королева общежития тряслась в полупустом вагоне, возвращаясь после раздражающе-утомительного дня домой. Уголки жирных лоснящихся губ, казалось, стремились сползти с одутловатого, будто набитого протухшими потрохами, лица, изгибая разрез рта в закрывающую скобку. Чуть выше щеки мешали стечь на губы белесым водянистым глазам, сияющим, как новогодняя гирлянда, ярко-розовыми тенями, и с тяжелыми, как еловые ветки, густо накрашенными черной тушью ресницами. Весь этот боевой раскрас охотницы за людским плохим настроением больше напоминал клоунскую мазню начинающего мима, выступающего в балансирующем на грани банкротства провинциальном цирке. Из-под пятен грима на глазах выглядывали грустные очи человека, который когда-то осмелился отказаться от власти, пусть и всего лишь над студентами, в пользу мечты быть рядом с любимым. А любимым пару лет назад стал толстопузый любитель пива, приехавший на море сразу после ухода на пенсию. В нем манила одутловатость всего тела, которая не понаслышке была знакома комендантше, мягкая округлость всех выступающих его частей, готовая уютным матрасом обнять все резкие углы нашей дамы. Вот только у пузатого принца случился сердечный приступ после очередной поллитровки хмельного напитка, и не успела до него добежать комендантша, чтобы эту бутылку отобрать и дать взамен себя. Будь оно неладно.

Морской конек.

Каждое ребро, дюной разрезающее бок юноши, своим изгибом повторяет зигзаг, в который привычно скрючилось повисшее на канате правой руки, привязанной к поручню, туловище. В такт ударов вагонных колес о рельсы мерно отстукивают плечи морзянку сигнала "SOS", отправляя сигнал о бедствии вниз по вопросительному знаку позвоночника - прямиком к пяткам, подарку Злой Колдуньи на так и несостоявшуюся свадьбу Морского Конька, Ювелирных Дел Мастера, и его сухопутной избранницы.

Много лет назад, когда застрявшие на необитаемых островах незадачливые туристы складывали свои письма еще в пробочные бутылки, а не этот до тошноты эргономичный пластиковый новодел с удобно завинчивающимися крышечками, тогда еще Ювелирный подмастерье, славный на многие морские лье своим умением находить самые ровные и круглые жемчужины, любил подкладывать лучшие их образцы в ладошки тогда еще маленькой, неуклюжей и счастливой девочки, которой суждено было разбить все его хрустальные замки мечтаний об их совместной жизни в невызывающую ничего, кроме чихоты и зуда, пыль. Он тоже тогда был неуклюжим и смешным, часто ошибался в вырезаемых на перламутре камеях и не менее редко ошибался в товарищах, с плохо скрываемой досадой по дешевке сбывающих его далекие от совершенства творения в подводные ломбарды и не имевших ни малейшего желания их оттуда вернуть. "Ой, да потерял я твои запонки, застежки были ненадежными, ты же сам за них извинялся" - так звучали набившие оскомину отговорки его ошибочно почитаемых за них друзей, заставлявшие Морского Конька с упорством неостановимых приливов портить зрение над новыми резными попытками создать сокровище. И сокровища действительно стали появляться из-под его пальцев, но только после того, как у этих пальцев появилась причина для прилежания и усердия. Он не знал, да и не интересовался, как зовут эту причину, но, раз увидавши ее, тогда маленькую пухлую девочку, внимательно перебирающую вынесенные на берег раковины в поисках жемчуга, уже не мог отказать себе в счастье услышать ее звонкий заливистый смех, рассыпающийся солнечными зайчиками по гребням волн, когда она находила крупную перламутровую горошину. Он оттачивал свое мастерство и ее умение нырять, когда она научилась задерживать дыхание и плыть в толще воды, подкладывая ей новые подарки каждый раз чуть дальше прежнего места. Ему нравилось воображать, как она, расчесывая вечерами темно-рыжие кудри, раз за разом задается вопросом, как ей может так везти почти каждый день находить ювелирное изделие из жемчуга или перламутра. Ему нравилось представлять, как она пристает к своему пожилому, иссушенному ветром и просоленному волнами до ломкой хрупкости, отцу с вопросами, не он ли их подкладывает на морское дно - поначалу, а по мере взросления - кто же, если не он.

Поезд качнуло сильнее обычного на повороте, после чего машинист решил поделиться своим раздражением с пассажирами, которые, не утруждая себя цеплянием за поручни в полупустом вагоне, валом посыпались на Конька. Тощая рука, опутанная сетью лиловых вен, не выдержала напора грузной дамочки, потерявшей равновесие, и оторвалась от спасительного хрома перекладины, за которую цеплялся юноша, оставив на память о себе только жирные отпечатки пальцев. Падая на мокрый от дождевой воды пол, Ювелирных Дел Мастер в который раз с рассеянностью заметил, что мастером он был только в вырезании камей, и что все остальные жизненные навыки, вроде умения разбираться в людях или избегать мошеннических схем всяких Колдуний, ему подвластны так же, как грузная туша дамочки, восседающая сейчас на нем сверху. Своими тощими руками он не в силах был себе помочь в решении навалившейся на него задачи, и его ребра под весом человеческого обстоятельства, восседающего сверху, трескались так же, как его надежды на обретение счастья с подавшейся в модельный бизнес возлюбленной, которую, увы, теперь возлюбливали двигатели индустрии моды, а не он. Хотя именно он, Ювелирных Дел Мастер, предложил ей часть моделью для показа его коллекции украшений, по дешевке купленной крупным модным домом и приносящей богатство теперь кому угодно, кроме своего Создателя. Чертовы денежные знаки!

Официантка-отшельница.

Приливы сменяются отливами в попытках морской воды дотянуться до возлюбленной небесной Луны, облизывая походя свои берега и оставляя на их благодарной поверхности подарки, иногда упакованные в шипастые рогалики раковин, иногда замотанные в длинные ленты водорослей, иногда съежившиеся в овалы обмытых пеной камней, лишенных острых граней и углов. В местах, излюбленных отдыхающими, такими подарками могут стать бутылки или их исцелованные морем до безобидности осколки, потерянные туристами украшения или детские игрушки. Все они могут стать домиком для раков-отшельников, давая им защиту и помогая выживать. Раки их сменяют с течением времени с одного на другой, иногда находя пустующие сосуды, иногда отнимая домики у более слабых моллюсков. Так или иначе, раки-отшельники редко бывают принцессами и обучены выживать, что не может не сказываться на характере тех из них, кто решает покинуть море из-за любви к сухопутным человеческим представителям.

Вот, в одном ресторане, специализирующимся на приготовлении рыбных блюд, работает в меру ироничная девушка, променявшая клешни и остальные восемь ног на возможность быть с тем, кто располагает денежными знаками и готов оставлять их в чековой книжке в виде чаевых, в качестве благодарности за хорошее обслуживание. Впрочем, постепенно денежные знаки стали все больше превосходить в своей цене цену чех чувств, по велению которых море стало мечтой об отпуске, денежных знаков на реализацию которой, с такой-то работой, вряд ли когда-то когда-нибудь станет достаточно.

Широко посаженные глаза официантки буровыми вышками вонзаются в недра каждого нового гостя. Нужно пробурить кору их отчужденности к самому сердцу, чтобы чековая книжка после их ухода не закрывалась от количества купюр и монет. Стать самой шустрой приемщицей заказов, самой аккуратной разносчицей блюд, самой сочувствующей слушательницей или самой веселой шутницей. Конечно, многим гостям не нравится градус внимательности во взгляде юной девушки, но длится это слишком недолго, чтобы посетители успевали почувствовать себя разрабатываемым месторождением. Когда-то, еще на морском берегу, внимательность и скорость были единственными (но самими верными) союзниками в приобретении нового жилища, будь то ракушка моллюска, клешней выдранного из ее уютной спирали, или неведомо каким образом разорванная надвое алюминиевая банка, еще хранящая в себе трель аромата и вкуса сладкой газировки, некогда ее наполнявшей. А здесь, на суше, приходилось клешней настырности выдирать заработную плату у владельца ресторана, не в меру толстого и необоснованно важного мужчины средних лет, чтобы было чем оплачивать съемную двухкомнатную раковину на спальной свалке города, дорога от которой до работы каждый день дарила ногам незабываемые приливы боли и судорог, происхождение которых было уже неясно официантке-отшельнице: не то это была цена за способность выгуливать человеческие легкие в атмосфере при помощи двух ног, обутых в изящные туфли-лодочки из темно-зеленой (цвета водорослей) замши, не то цена за пребывание на шпильках в течение целого рабочего дня пять дней в неделю. Каблуки, будь они неладны!

Три сестры.

Из грязно-серой лужи с огнеупорным линолеумным дном стройными баобабовыми стволами прорастали три пары тонких ножек, стебли которых были закутаны в голубую джинсу от холода, а корни-пальцы обуты в три разноцветные пары кед. Первая голубая пара стоп росла вертикально вверх, оперевшись на белый в грязевое яблоко мысок, маятником заваливаясь при разгоне, поворотах и торможении поезда то в одну, то в другую сторону, отмеряя окружающим пассажирам беспощадно медленно для них капающее время. Вторая пара, мандариново-оранжевая, уверенно покоилась на всей площади подошвы, но скромно смотрящие друг на друга кончики больших пальцев выдавали иллюзорность этой уверенности, притом не слишком искусную. Третья, черная пара кед, воинственным прыжком выскочила дальше своих сестер и, опираясь на пятки, указывала мысками в освещенное тусклыми желтыми лампами небо потолка, презрительно мотая двумя своими головами в ответ на укоризненные замечания своих сопровождающих убраться с прохода.

Вообще-то черные кеды, которые в бытность свою обитателем морского дна звались Муреной, не всегда относились к окружающему миру столь презрительно-дерзко. Лишь когда в пасти прорезались лезвия зубов, считаться с ним не осталось никакого смысла. Острые белые шипы, спрятанные за пухлыми губами, вонзались в плоть каждого, чей взгляд на жизнь был отличен от мурениного. То есть предполагал существование на морском дне кого-то кроме гибкой и сильной сажени агрессии, заключенной в мышцы. Единственными двумя исключениями из этого правила стала скромная оранжево-белая рыбка-клоун, смешившая Мурену своей гипертрофировано-большой, как трюм богатого купеческого судна, скромностью, столь же блистательной в своем аскетизме, что и сияние золотых галеонов, да голубая рыбка-хирург, вечно щекотавшая толстую муренину кожу своими попытками вскрыть ее и перешить на более миролюбивый лад.

Эту троицу, уживавшуюся в мире несмотря ни на какие законы, называли не иначе, как "три сестры". Рыбешки поменьше да поглупей, забывая об осторожности, не раз пытались выдернуть меч дружбы из камня симбиотического существования этих троих, но заканчивали в лучшем случае вихрем пузырьков, оставленных трепыхающимися в торопливом бегстве плавниками, в худшем же - разноцветными ошметками мясного конфетти на мурениных зубах, повышая соленость моря слезами оранжевой и голубой рыбок-сестричек. Жители же морского дна покрупней да помудрей предпочне вмешивались в их странный союз, предпочитая ожидать подтверждения резонности своей теории о том, что оранжевому и голубому конфетти рано или поздно тоже суждено оказаться в пасти Мурены.

Только Морская Колдунья, восьмирукая и вомьмихитрая, хищная и злобная, решила с ними поиграть. Она давно заприметила ныряющего с кусочком атмосферы, запечатанном в кислородном баллоне, аквалангиста, который тоже имел научное удовольствие заметить необычный морской тандем. Немолодой уже мужчина, с блестящей провощенным пергаментом кожей, натянутой на скулах, даже пытался обращаться в местные отделения Института Морской Биологии, показывая им кадры подводной съемки, но от чудака только отмахивались, благодушно-покровительственно сотрясая свои пивные животики над его непосредственностью. Всему побережью было известно, как он вырезал из перламутра, найденного на принадлежащем ему участке морского берега, камеи и подбрасывал их своей не то внучке, не то дочке в места, где та ныряла в поисках драгоценной добычи, или ей же на потеху помогал ракам-отшельникам заселиться в алюминиевые банки, лопнувшие теннисные мячики, игрушечные пластмассовые сундуки и прочие предметы, у нормальных жителей побережья находящих свое место в доме в мусорном ведре. Старик всячески оправдывался и уверял, что ничего такого не делал, но недостаточно интенсивно, чтобы его отказы воспринимались всерьез. Морская Колдунья, тоже наслышанная историями о подкладываемых стариком внучке украшениях, решила украдкой оставлять подарки и трем сестрам якобы от возлюбленного ими аквалангиста: это были то сворованные колдуньей камеи, то кусочки сыро-вяленного белужьего мяса, то нитки жемчуга. Польщенная мурена и ее доверчивые сестрички, лишившие себя обыкновенных для морского дна схем общения, ничего не знали о вероломстве или обмане, поэтому быстро купились на дары. Ох и потирала ручки Колдунья, когда те приплыли просить Ее Осьминожье Высочество подарить им легкие, голос и ноги! Что ж, желание было исполнено и теперь три девицы подрабатывали уличным пением, чтобы оплатить съем коммуналки и пропитание. А в носогубных морщинах старика, враз углубившихся с пропажей его морской загадки, поселилась неизбывная печаль.