Морозко и девка снежная

Глава 1

Вот послушайте историю, которая приключилась как-то в одной деревне, в лютую новогоднюю стужу. Холода стояли такие, что само небо инеем покрылось; снега выпало — не измерить, сугробы стояли выше домов. А все потому, что жил неподалеку от той деревни в своей избе резной-ледяной сам Морозко-Студенец.

Скрывается Морозко в далекой чащобе. И не видно его, и не слышно его — спит он; а как настанет самая длинная ночь в году — так и просыпается, так за дело и берется, людей пугает, холода нагоняет, лес оберегает.

Ходит Морозко только по снегу — в парчовой сверкающей шубе, мехами отороченной. Неспроста у него такая шуба, чтобы в сугробах не видно было. Борода у него длинная, поземкой метет, все следы заметает; шапка с каменьями, а в руках посох волшебный. Прыгает Морозко по деревьям — постукивает, устилает землю сугробами высокими — потрескивает, кто в лес зайдет неосторожно — тому холод под одежду задувает, до самых костей-косточек пробирает. Душу может заморозить, а как же человеку жить без души?

Вот и не ходят в самые длинные и темные ноченьки зимние люди в лес, душу берегут; только прислушиваются — не трещит ли Морозко по крыше, не подбирается ли к огню в очаге, не готовится ли из озорства людей сгубить. Только зло и несправедливость могут Морозке дверь в избу открыть.

Следит Морозко, чтобы зимой весь зверь не замерз, все деревья не погибли. Накрывает он лес толстым снеговым покрывалом — чтобы малые в снегу норы рыли и там отогревались; чтобы большие по насту могли до ветвей да до коры добраться. Ели да сосны накрывает Морозко снегом пушистым. А еще следит Морозко, чтобы люди в лесу не озоровали, покой не нарушали — так людям положено, в новогодние ночи из деревень в лес не ходить, огни жечь да хороводы водить, от холода себя и скотину защищать.

А если не в духе Морозко, разгневался или скучно ему — может и в деревню зайти, хоть и не слишком он людей жалует. Стужи такой напустит, что снег скрипеть под ногами начинает. Как ударит по углу избы своим посохом — так и затрещит изба, а угол и проморозится. Как коснется колодца — так и замерзнет колодец до самого дна. А как вдруг проведет рукавицей по краю крыши — так и обвиснет крыша сверкающими сосульками! Студенцу-Трескуну потеха, людям страх лютый...

Боятся его люди, одни беды от шалостей Морозкиных.

И не зря боятся.

Жил в одной деревне мужик. Остался он вдовцом с доченькой Настенькой, да и женился заново. Мачеха Матрена в дом со своей дочерью пришла, с Марфушей, которую любила пуще всего на свете. И одевала она Марфушу, и румянила, и косы чесала, и считала она, что красивее Марфуши никого на свете и нету. А чтобы одежду нарядную и ручки белые Марфушины не замарать, всю работу по дому поручала мачеха Настеньке. Та и не отказывалась — завяжет косу простой веревочкой, песни поет, да по дому все споро и делает. Что перечить Матрене, когда она во всем власть в доме взяла? Пожалуется иногда Настенька батюшке родимому — тот пожалеет ее, поохает вместе, а Матрене слово сказать боится.

Выросла Настенька, стала красавицей. И совсем худо ей стало в родном доме, где матушка ее жила да скончалась. Возненавидела Матрена Настеньку лютой ненавистью. Как жених на Марфушу засмотрится, так на Настеньку взгляд затем и переведет! А Марфуша и прежде капризная была, да грубая, да ленивая, а тут совсем озлилась — матери грубит, отчиму грубит, Настеньку за косы дергает, посуду бьет. И еда ей невкусна, и весна ей не красна; все неладно да нескладно!

Настенька же скорее хотела в своем доме хозяйкой сделаться. Хотела, да помалкивала — сказала мачеха, что первой непременно Марфушу выдать должна, а Настю уж после.

Так бы и шло, да стал присватываться к Настеньке первый деревенский красавец, кузнец-молодец Иван. И мужик не прочь сговорить дочь; да больно зима выдалась суровой, на весну дело отложили. Какие сваты, когда от избы до избы не добежать — лютует Морозко, вздохнешь на улице, дыхание твое тут же и замерзнет, слова на землю инеем падают...

Тут-то и пришла мачехе Матрене мысль страшная — сжить Настеньку с белого света. Сколько же можно — Настенькой люди не нарадуются, а про Марфушеньку-душеньку все говорят: неряха-непряха, злюка да ленивица, кто же такую за себя возьмет?..

Выбрала Матрена время, когда мужик в город на базар поехал, аккурат под Новый год к Рождеству еды на стол и подарков прикупить. Да и давай посылать Настеньку в лес, за хворостом.

— Ступай за хворостом, нерадивая! Избу топить нечем, померзнем все!

— Так много хворосту у нас, Матренушка!

— Не перечь мне, непокорная! Сказано — нету хвороста, вот и ступай, и без полной вязанки не возвращайся!

Набросились Матрена и Марфуша на Настеньку вдвоем, едва дали тулупчик накинуть, да в пургу и вытолкали. А дом их крайний в деревне стоял; да и дело к вечеру. Растерялась Настенька, но делать нечего, не к чужим же людям проситься. Пошла к лесу.

Идет и думает — где же хворост брать? Сугробы стоят стеной, поземка вмиг следы заметает. Повернулась назад — а не видно света, и тропы не видно; только месяц за звезды лес освещают. Все светильнички мачеха и сестрица неродная погасили, дорогу домой в темноте не найти...

Ослабла Настенька, напугалась. Села под пушистой елью, и думает, что же делать: пурга-поземочка тропинку скрывает.

Мороз — так и трещит, ветер — так и воет, метель — так и метет...

Матрена с Марфушей в избе в тепле сидят, переговариваются.

— Не вернется Настя, померзнет, — Матрена говорит. — Вот и поделом ей. А тебя за Ивана выдадим.

А тем временем совсем холодно Настеньке под елкой. Варежек не дали ей мачеха с сестрицей неродной, шапки не дали; в одном тулупчике замерзает девушка. Ноженек уже не чувствует, рученек не чувствует...

Да и скажи в сердцах:

— Разве я много для себя просила? Разве мало по дому делала? Только и желаний было — стать в своем доме хозяйкой, так и этого не дозволила мне мачеха. Попрошусь к Морозко в ледяной терем, отдам ему душу бессмертную, пусть хоть там хозяйкой буду!

Тут ее Морозко и услышал.

Побродил кругами, потрещал ветвями. Принюхался к человеческому теплу.

И так подошел, и эдак. Да и надумал.

— Здравствуй, девица! Тепло ли тебе в лесу нынче?

— Здравствуй, батюшка Морозко, — Настенька отвечает. — Холодно мне, несчастной, погибаю. Послали меня, да не за хворостом, а на верную смерть...

— Вижу, холодно! Так что же ты пошла?

— А как не пойти? За дверь меня выставили, варежек не дали, шапки не дали... Слушалась я мачеху, слушалась батюшку, по дому работала, не перечила...

— Экая ты безропотная! Вот держи — мех тебе даю да полотно, да нитки серебряные. Расшей мне шапку к праздникам!

Кивнула Настенька, и за работу принялась. Шила она ладно, и узоров для вышивки знала предостаточно. Дай, думает, попробую Морозко задобрить — если к себе в терем не возьмет, так хоть замерзнуть даст быстро, чтобы не мучиться.

Споро работает Настенька — на пальчики подует, и дальше шить. Долго ли, коротко ли, а готова шапка!

— Что же, — Морозко говорит, — вижу, достойна ты в моих палатах жить и хозяйкой в них сделаться. А еще будешь по лесу со мной ходить, порядки наводить, людей пугать, землю снегом укрывать. Только спать тебе одиннадцать месяцев, а по миру гулять один всего, самый темный да суровый. Зато и стариться не будешь. Согласна?

— Согласна я, Морозко.

Коснулся Морозко Настеньки...

И встала уже не Настенька, а дева снежная да ледяная. Замерзла она, и душа ее замерзла, точно ее и не было.

В пояс поклонилась она Морозке.

— Спасибо тебе, Трескун-Студенец, что в царство свое принял. Буду твоей помощницей верной, в избе порядок удержу, на земле холод лютый устрою. Ни одна живая душа через наш лес не пройдет. Только теперь обидно мне стало за сердце и душу человеческую, горячую. Увидела я, как помыкала мной мачеха, а батюшка не заступался, не щадил. Что делать станем?

— Чего б не повеселиться, — Морозко отвечает, а у самого глаза синим огнем загорелись. По нраву ему такая дева. — Пойдем в деревню. Там и мужик, батюшка твой, уж приехал да слезы по тебе льет.

Легкими тенями серебряными заскользили Морозко с Настенькой. Развились ее косы девичьи, сделались белыми и долгими, точно борода Морозкина. Трещит, стучит холод по деревьям, метет поземка, ни зги не видно.

Вот и дом — окошки теплом и светом сияют. А в доме мужик да Матрена с Марфушей Настеньку оплакивают.

— Говорила я ей, не ходи в лес за хворостом, — Матрена говорит, врет как по писаному, — много его у нас, так нет, встала да пошла, не уберегла я ее....

Тут Настенька в дверь и постучалась.

— Вернулась я, мачеха. Пусти в дом.

Бросился мужик к двери, а Матрена его не пускает.

— Не может это Настя быть! Морок это, служанка Студенца пришла, убить нас, огонь в очаге погасить! Не выжить человеку в лесу зимой!

— Я голос Настенькин слышу! — мужик кричит. — Открою дверь!

Да и распахнул в сени дверь настежь.

Заходит Настя...

Лицом бела, ростом словно выше сделалась, тулупчик в роскошную шубу превратился, бриллиантами усаженную.

— Здравствуйте, — говорит, — милые. Вот и я из леса вернулась. Только не обессудьте, без хвороста я. Зато не одна пришла.

Сунулась Марфуша — шубка ей уж больно понравилась. А Матрена не пускает — кричит, клади скорее дрова в очаг да хворост, не видишь, замерзла девка и Морозко в дом привела! Нежить она теперь!

Только Марфуша привыкла сиднем сидеть, ничего не делать. Начала отпираться, а огонь-то тем временем гаснет...

Мужик заголосил:

— Ты прости меня, Настенька, что не заступался за тебя! Прости, что помыкала тобой Матрена! Не держи зла, отступи за порог, не губи и наши души!

— А за меня кто заступился? — Настенька спрашивает, и голос ее как свирель серебряная звучит.

Обомлели мужик да Матрена — а от двери-то по углам, по стенам как пошла изморозь. И красивая такая, узоры точно бриллиантовые. Заскрипела изба, затрещала от венца до кровли; начали лучины да светильники масляные гаснуть...

Начали все втроем дрова в печь кидать — а дрова не занимаются. И по ним точно морозные узоры, по поленьям. За окошками с крыши сосульки свесились, опускаются вниз, срастаются меж собой в ледяную стену — оковывает избу, будто панцирем.

А Морозко по крыше скочет-хохочет; любо ему, что Настеньке своих не жалко.

— Спаси, Настенька, — мужик кричит, — прости, доченька, ошибся я, не понял, как тебе плохо тут было, не губи живые души!

— А мою душу кто спас? — Настенька спрашивает. — Не жить мне счастливой за Иваном-кузнецом, нет у меня больше ни батюшки, ни мачехи, ни сестрицы названной — стала я Морозкиной, девкой студеной да снежной.

Завыл в трубе ветер, легли на пол снежные косы, точно тут и не жили никогда люди. Замычал в стойле скот, залаяли собаки — да и стихло все.

Ехал мимо на розвальнях Иван, кузнец-молодец... Остановил телегу да остолбенел. Ни единого огонька не горит в избе, где Настенька жила, ни свинья не хрюкает, ни коза не блеет. Побледнел Иван, схватил скорее с телеги огниво, высек огонь, намотал сена на палку и в избу бросился.

Открыта дверь.

Померз скот насмерть в сенях да клетях. Пустой очаг с дровами, что так и не загорелись. Углы избы изнутри проморожены, на полу снег лежит.

Никому Иван не рассказывал, что застал он в той избе. Говорил — остыла изба, холодом взялась, и не было там никого.

Много лет прожил Иван в этой избе бобылем. С того дня, как зашел он в избу, поседел он — голова в серебре, борода как лунный свет.

Поставил рядом кузню, зверем промышлял да лесными дарами. А зимой, как раз после Солнцеворота, в Новый год да Рождество не ходил к нему никто — все дороги к дому снегом заметало. Сияла та изба серебром, точно дворец или терем богатый, светились в ней ярко огни и вроде бы женский смех был слышен. Звонкий, радостный. Потом, как праздники проходили, все стихало. Откапывал кузнец дорогу к людям и снова начинал лошадей подковывать да утварь ковать. Ладно у него выходило, каждая железка точно серебряная, с узорами да причудами.

В деревне говорили — защищает Иван, кузнец-молодец людей от Морозки, Студенца-Трескуна, да от его помощницы, снежной девки.

А что та девка Настенькой была, никто и не помнит уже. Вот только вы теперь услышали.