Мороз и рябинушка

Пролог

По весне, на равноденствие, явился Кощей Бессмертный в терем к Царь Девице, владычице тридесятого царства и всего острова Буяна. Явился нежданный незваный, вошел как к себе, по-хозяйски, и никто из слуг да стражей слово поперек молвить не посмел. Поднялся по всходу, грохоча сапогами черными, прямо в светлицу, распахнул двери резные без стука без оклика.

А Царь Девица возле окна сидит на закат любуется, косу расплела, частым гребнем расчесывает. Засмотрелся Кощей, как солнце золотом в волосах её играет, чуть не забыл, зачем пожаловал.

— Здравствуй, Кощеюшка, суженый мой, — молвила Царь Девица. Слова ласковые, но голос что мороз, а взгляд что стужа. — Почто явился раньше срока? Завтра у Алатыря Камня свидимся.

— Свидимся, Марья Моревна, как заведено свидимся, — Кощей соглашается, — но не быть завтра обряду древнему, обновлению старых клятв. Принесем мы клятвы новые, супружеские.

Глядит Царь Девица в глаза его черные прямо, без страха и отвечает дерзко:

— Не бывать этому! Мы Правдой обручены навеки. Жизнь и Смерть — вместе, но не едины. Таков порядок и такова судьба наша. Не тебе с ней спорить.

— Не видишь ты, Марья Моревна того, что я вижу, — Кощей ей перечит, тих и зловещ голос его, как шипенье змеиное. — В супружестве, в единстве станем мы всесильны. Никто нам не указ будет — ни Правда, ни Судьба.

— Не боги мы, Кощей, а стражи, хранители, — отвечает Царь Девица твёрдо. — И не нам менять заведенный порядок.

— Не хотела по-хорошему — по-плохому будет, — молвил Кощей, и от слов его потемнело в светлице, — горючими слезами отказ тебе отольется.

Сказал так и вышел, дверями хлопнув, оставил Царь Девицу в тревоге да смятении.

А наутро примчал гонец с вестью дурной: “Кощей Бессмертный войско собирает, нежить поднимает, на Град Подсолнечный войной идти грозится.”

Приняла ту весть Царь Девица лицом не дрогнув, велела воевод созывать да советников, а сама удалилась в покои тайные, склонилась над чашей волшебной и воззвала:

— Бабушка Правда, явись, покажись!

Старица с посохом, древняя, согбенная, вышла из тени, глянула печально, вздохнула:

— Знаю, зачем звала, Царь Девица. Обряд установленный не свершился, сестра моя, Кривда, встрепенулась, силу почуяла. Моя же сила на убыль пошла.

— Помощь нужна мне, бабушка.

— Ведаешь ты закон, сила моя — в твоих руках. Чем же ещё помочь тебе, Царь Девица?

— Сбереги для меня кое-что, — молвила владычица и вынула из глубин чаши три золотых зернышка. — В них — часть нашей силы. Коли одолеет меня Кощей, отдай их тому, кто с чистым сердцем на волшебную тропу ступит. И суму зачарованную передай, чтоб путь был легче и веселее.

— Как прикажешь, владычица, — поклонилась старица, — исполню слово твое в точности.

* * *

Тем же летом, в день солнцестояния, брела Царь Девица меж могучих дубов, далече от терема да земель своих вотчинных. В платье простом, златы косы распущены, печален взгляд и задумчив.

Окликнул её лешак молодой: глаза что листва весенняя, волосы как трава мурава зеленые да мягкие, а голос — что ветер в дубраве шумит:

— Марьюшка, свет мой, тревожилось сердце — как ты, что с тобой!

Глянула Марья Моревна тепло да ласково, улыбнулась как ясно солнышко:

— Берест, любимый мой, сокровенный. Пришла повидать тебя, да лес твой прекрасный. Давно мы не виделись, да не скоро снова свидимся.

— Нынче лес мой прекрасен только от взгляда твоего светлого. В другое время он мрачен да холоден. Уж солнцестояние, а лета всё нет. Ветер вести доносит, что Кощей лютует, Град Подсолнечный сожжен, армия твоя разбита. Оставайся со мной, Марьюшка! Укроемся в чаще, авось суженый твой сюда не сунется.

— Всем сердцем того я желаю, Берест мой, любый да ласковый. Да не окончена битва моя, есть последнее средство против Кощея.

И достала Марья Моревна из сумы поясной яйцо золотое, светом наполненное.

— Неужто это смерть кощеева? — воскликнул Берест, и глаза его зеленые надеждой полыхнули. — Неужто от суженого твоего избавимся? Неужто свободна станешь, Марьюшка?

— Не судьба мне свободной стать, — печально молвила Марья Моревна. — Но найдется способ Кощея обуздать. Лишь в солнцестояние, когда Жизнь в самой силе, случай представился. Пожелай мне удачи, Берест мой ласковый.

Обнял лешак её, нежно да крепко, целовал в уста алые, отчаянно, как в последний раз. Прильнула она к нему трепетно, вздохнула порывисто.

— Любовь моя навеки с тобою, — Берест шептал, — убережет и защитит там, где ни Правда, ни Судьба не властны.

— Прими мой дар прощальный, памятный — желудь зачарованный, — тихо молвила Марья Моревна. — Ежели случится беда, надежду даст, поддержит в час темный. Но особо на него не надейся — нет у меня больше силы, как ранее. Чтоб желудь пробудить, жертва нужна великая… А теперь пора мне.

Взмахнула Царь Девица рукой, платье её простое обратилось златой кольчугой, волосы в косу сплелись, главу шлем увенчал островерхий, тонкий стан меч кладенец опоясал. По первому зову явилась кобылка белая, колдовская, что одним шагом семь верст покрывает.

Умчалась Царь Девица, а лешак стоять остался, вслед ей глядя с любовью да тревогою. Тишина опустилась на лес, посерел он, помрачнел. Только с ветки дуба чёрный ворон сорвался да вдаль ринулся, к хоромам кощеевым.

* * *

В священной роще, средь берез стройных, лежит Алатырь Камень.

Слетелись со всей округи птицы, по слову Марьи Моревны на вершине его гнездо свили. Трижды обошла Алатырь Камень Царь Девица, трижды в пояс поклонилась и золотое яйцо со смертью кощеевой в гнездо возложила. Яйцо тут же корни пустило да тихим светом засияло.

Осталось лишь слова сказать заветные, да грянул вдруг гром, набежали тучи, сверкнула молния, и явился Кощей Бессмертный. Черный плащ на ветру полощется, хмур, как небо дождливое, глядит недобро, стервятником.

— Уходи, Кощей! — кричит Царь Девица, и голос её громче грома и ветра. — Не забрать тебе яйцо с Алатыря Камня! Навеки смерть твоя тут упокоилась!

— Не за яйцом я пришел, — отвечает Кощей Бессмертный тихо, но каждое слово его камнем тяжким в душу падает. — Чужому в рощу не попасть, а свои разбить не посмеют. За тобой, Марья Моревна я пришел. Было прежде в Царском Чертоге два престола — твой и мой, нынче один остался. По Правде мы равны были, но тебя, Жизнь, все любили да славили, а меня, Смерть — страшились да проклинали. Отныне я, Кощей Бессмертный — владыка тридевятого царства и острова Буяна! А ты, Царь Девица, либо дашь мне клятву супружескую и встанешь рядом с престолом моим, либо сгинешь навек!

— Слов своих назад не беру! — отвечала Царь Девица твёрдо, а сама к мечу на поясе потянулась. — Не пойду против Правды, не стану твоей!

— Не хватайся за меч, Марья Моревна, — усмехнулся Кощей, да невесело, — не убьешь ты меня. Без Смерти нет Жизни, без Жизни нет Смерти. Связала нас Правда так крепко, что Кривде не развязать. Смирись, отринь гордыню.

— Не бывать этому, — твердила Царь Девица, а сама к Алатырю Камню отходила, силы для последнего заклятья собирала. Только Смерть была сильна как никогда, а Жизнь еле теплилась.

— Я дал тебе время, не трогал, не обижал, — продолжал Кощей глумиться. — Ждал в Чертогах Царских, а ты предпочла мне духа низшего, лешака распоследнего! Нынче терпение моё иссякло, а время твое истекло. Гнев мой настиг и тебя, и полюбовника твоего Береста!

Царь Девица прильнула к Камню, крикнула, что было мочи:

— Правдой заклинаю!..

Да опоздала. Тьма уже сочилась из пальцев кощеевых, застила глаза, запечатала уста, и услышала Марья Моревна зловещие слова:

— Умолкни воля, иссякни сила. Смирись, покорись. Пойдешь куда скажут, сделаешь что прикажут…

Расплелась золотая кольчуга, растворился меч кладенец, растаял шлем островерхий, кобылка белая, верная, в камень обратилась. Навалилась тяжесть на Марью Моревну выше мочи её, да поглотила тьма.

* * *

Год миновал тяжкий да хмурый, холодный да голодный. Кощей на престоле восседал, деревни да селения обезлюдели, нежить неприкаянная по острову Буяну бродила.

Лишь на дальнем краю, в заповедных лесах Бабушки Правды пришло лето красное, да леса цвели и зеленели. Не смел Кощей последний оплот Правды тронуть, не могла Кривда сестру вконец извести.

Весь год выходила Бабушка Правда на берег морской, да смотрела вдаль с надеждою, когда же Избранный, Царь Девицей обещанный, чистый сердцем и помыслами, явится.

Только пусто было море-окиян — ни лодки, ни паруса. Да пустынен был берег — ни следа, ни знака.

Глава 1

Пробудилась она в траве густой, вдохнула воздух сладкий и терпкий. Склоняются над ней ромашки белые, да цветы лазоревые, алые и желтые, названий чьих она не помнит иль вовсе никогда не ведала.

Солнышко греет ласковое, облака пуховые по небу плывут, бабочка пестрая на цветок уселась, закачалась. В травушке гудит, стрекочет, а что это, да кто это — вертится в памяти, да на язык нейдет. Стрижи быстрые по небу чертят, кукушка вдали то ли года считает, то ли забавляется.

Привстала она на локотки, огляделась: слева меж древесных стволов вода блестит, на солнце играет — аж до самого неба вдаль простерлась. Поляну сосны окружили — стройные да высокие, ветерок их плавно качает, золотые лучи сквозь ветви пробиваются, меж стволов тянутся. Красота неописуемая!

Кто она? Откуда? Как тут оказалась? Нет ответа. Травы шепчут, сосны шумят, шмели гудят, птички щебечут, да толку нет — никто не заговорит, не ответит.

Оглядела себя — рубаха льняная, простая, широкая да длинная. Понева шерстяная, темно-красная с белой нитью. Да на ногах лапти. Смотрит и не поймет: откуда что взялось, или всегда так было?

Встать бы надо, пойти куда-то. Да куда? Зачем? Солнышко теплое, трава мягкая да душистая, и так хорошо, так покойно на душе — лежала бы да лежала. Откинулась обратно на траву, вздохнула счастливо, потянулась сладко.

— Долго ты там почивать собралась, красна девица? — раздался голос древний да глубокий совсем рядышком.

Подорвалась она, вскочила, глядь — на краю полянки старушка стоит, на сучкастый посох опирается. Платок на ней белый, а рубаха с поневой знаками тайными расшиты.

— Я её жду-пожду, а она и ухом не ведет — то дремлет, то нежится, — говорит старушка вроде бы с укором, но глаза — светлые да молодые, смотрят ласково, с улыбкой.

Девице вроде бы и стыдно чуток стало, но ничуть не страшно и не тревожно. Словно знает, что старушка добра ей желает.

— Здравствуйте, бабушка, — отвечает скромно да приветливо. А спина словно сама по себе в поясном поклоне сгибается, будто так и надо. — Не серчайте на меня, ленивую да неразумную.

— Да не серчаю я, — вздыхает старушка. — Как на тебя серчать… Вона колдунство какое наложено — мудреное, хитрое. Ох-хо-хо…

— Что за колдунство, бабушка? — спрашивает девица, а сама к себе прислушивается — что не так, что не ладно?

Не ответила старушка, но глянула пронзительно, испытывающе, словно насквозь просверлила, все мысли до последней увидела — и сказанные, и несказанные, и даже те, что подуматься не успели.

— И впрямь сердце чистое — ни зла, ни добра, что напишется, то и будет, — будто вслух размышляет бабушка. А девица слушает и не знает что думать — к добру ли слова те, или к худу. Ждет, что старушка дальше скажет. А та не стала томить, к делу перешла:

— Помогу я тебе, девица, есть у меня для тебя подарочки. Самое важное — три волшебных зернышка. Что с ними делать — сама догадаешься, сердце подскажет. Второе — сума волшебная. Чары на ней добрые, но нрав бывает скверный. Будь с ней вежлива да ласкова, и не подведет она, выручит. Ну а третий подарочек… Дам я тебе имя. Нехорошо человеку без имени по белу свету ходить. Будешь покамест Алёнушкой, а там глядишь, и вспомнишь, как нарекли да величали.

— Благодарю вас, бабушка, — отвечает Алёнушка, принимая подарки, и снова спина словно сама собой поклонилась. Перекинула девица через плечо суму холщовую, на вид неприметную, да не пуста она и не полна, не легка и не тяжела. Положила Алёнушка в неё три зернышка золотых — сердце подсказало, что так сохранней будет.

— А теперь самое главное, — говорит старушка строже прежнего, — от поляны через бор сосновый тропинка бежит. Не простая тропинка, волшебная. Как ступишь на неё — ноги сами понесут куда надобно. Смело ступай, без сомнений. В дороге всё поймешь — и кто ты, и зачем, и что делать.

— Спасибо, бабушка, за подарки, за напутствие, и особо — за имя, — Алёнушка в третий раз уже поклонилась старушке. Выпрямилась — а той уж и след простыл. Словно вовсе и не было. Только там, где она стояла, трава потихоньку, прямо на глазах распрямилась, да ромашки желтыми головками закачали. Ну и подарки старушкины остались — и сума, и зернышки.

И тропинка начиналась там, где сосны расступались, и бежала в самую леса глубь. Не широка и не узка тропинка, вьётся весело меж золотых стволов, так и манит пойти да узнать, куда приведет.

Пока старушка тут была, рядом, Алёнушка словно знала что делать, да как правильно. А одна осталась — растерялась. Куда идти, зачем?

Полянка манила вернуться, вкрадчиво шептала, предлагала лечь на травушку, руки раскинуть да глаза закрыть. Но и тропинка звала за собой настойчиво. Завлекала, петляла меж сосен, обещала что-то неведомое, удивительное. И вроде как она ближе была, и голос её тихий чуть громче звучал. Да и сума у пояса вдруг встрепенулась, как живая и потянула в сторону леса.

Собралась с духом Алёнушка, решилась шаг сделать, но ноги вдруг тяжелыми стали, будто в землю вросли.

— Почему сама не иду? Словно держит что-то, — удивилась Алёнушка. — Бабушка сказала — ступай смело. Давайте, ноженьки, шагайте!

Тяжко первый шаг дался. Вторая нога чуть послушней за первой шагнула.

А как только ступила на тропинку — легче перышка стала. Словно ветер подхватил и понес — только успевай ногами перебирать. Тропинка сама вела, сама путь выбирала. И снова Алёнушка, совсем как рядом со старушкой, знала что делает, да как правильно.

* * *

Восседает Кощей на престоле в чертогах царских посреди сожженного града Подсолнечного. Плащ его как туча черная клубится, на главе венец костяной, в руке посох черепом увенчанный.

Темно в чертогах да холодно, поблекли на стенах росписи яркие, лампадки чуть теплятся, солнце окна стороной обходит, заглянуть опасается.

Бояре да дворяне Кощею дары несут, низко кланяются, бородами полы метут, дрожат от страха, глаза поднять боятся. Всех строптивых да непокорных Кощей в нежить обратил — стоят теперь у престола его, не дышат, не моргают, по первому слову приказы выполняют.

Восседает Кощей на престоле, да властью своей бесконечной наслаждается. Никто не смеет ему слово поперек молвить, ни у кого нет силы супротив него выступить.

Прилетает тут ворон черный, соглядатай кощеев, на самый посох усаживается, и Кощей его спрашивает:

— Где летал, мой верный ворон, что видал?

— Летал я, владыка темнейший, до дальнего берега острова Буяна. Видел я, как бабушка Правда Избранную пробудила, имя ей нарекла, да по волшебной тропе отправила.

Хмурится Кощей, велит колдовское зеркало нести, хочет сам на Алёнушку глянуть. Посмотрел, ухмыльнулся, да молвил:

— Не чародейка она да не воительница. Идёт пока тропа ведет, а пропадет тропа, так встанет, растеряется. Слушай, ворон мой верный, приказ! Дам я камень тебе силой Кривды зачарованный, кинешь его на тропу — тропа с пути собьется, а вместе с ней и Алёнушка. Выполни всё в точности! Один у меня такой камень, одна у тебя попытка!

Глава 2

Как подхватила тропинка Алёнушку, так и вела, не отпускала. То по мягкому ковру иголок сосновых, то по нежной травушке-муравушке на полянках цветочных.

Долго ли, коротко шла Алёнушка, волшебству доверившись, да проголодалась. Вспомнила про суму, да про то, что надо с ней ласково да уважительно.

— Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! Есть ли чем меня, девицу красную, порадовать?

В суме словно шевельнулось что-то. Опустила Алёнушка руку, да вынула яблочко спелое, наливное. Поблагодарила суму, голод утолила — ещё легче и радостней дорога стала. А семечки от яблочка на полянке в сыру землю кинула — если вырастет яблонька — пусть не в тенистом лесу стоит, а на красном солнышке.

Шла Алёнушка так без устали, на деревья да цветы любовалась, к птичьим трелям прислушивалась, с ветерком в догонялки играла.

Да не вечно тропинке по лесу виться, вывела она на поляну широкую, да чудную. Посреди поляны Печь стоит: большая, чистенькая, беленая, из высокой трубы дымок вьётся, в горниле угли жаркие, да огонь пляшет. Перед Печью стол большой, а на нем хлеба пшеничные под расшитыми рушниками остывают, по всей поляне хлебный дух горячий тянется.

А рядом с Печью дела ещё чудней творятся. Сидит на чурбачке мужичок лохматый да бородатый, росточком небольшой, Алёнушке по пояс. Сидит, подперев щеку, да смотрит, как дрова сами собой колются: как полешки сами стоймя встают, как колун в воздух взлетает, да резко и метко опускается, а дровишки сами в подпечье складываются. Вот так чудо чудное!

Только мужичок не рад, хмурится, на колун и дрова покрикивает:

— Ишь разошелся! Не спеши, криво бьешь! А вы куда, оглашенные? Лягте ровно, потеснитесь, всем место надо!

Да только что колун, что дрова, не слушают его, дело свое делают, как прежде.

Не хотела Алёнушка мужичку мешать, мимо пройти собиралась, а он тут Алёнушку заметил, ещё смурнее стал:

— Это кто ж такой нежданный незваный ходит тут, по острову Буяну без спросу, без приглашения? Что глазеешь, работать мешаешь?

Хотела Алёнушка ответить смирно, да ласково, мужичка успокоить, задобрить, да только руки сами собой в боки уперлись, а слова дерзкие, строптивые сами вырвались:

— А ты сперва сам назовись! Кто такой и по какому праву расспрашиваешь?

— Ишь какая! Ростом с оглоблю, язык что помело! — взвился мужичок, аж с чурбачка подскочил. — Я тут на поляне хозяин! Хочу спрошу, хочу прогоню! Шагай дальше отсюдова, не мешай работать!

— А вот и пойду! — обиделась Алёнушка, развернулась, косой махнула, да собралась уже дальше идти.

И тут нежданно негаданно Печь встрепенулась, вздохнула, глаза-печурки черные открыла:

— Угомонитесь вы, не шумите, — по-доброму так, ласково сказала, — Из-за такой малости спор затеяли…

Мужичок тут же устыдился, насупился, и с Алёнушки гнев да брань как рукой сняло.

— Простите меня, дерзкую да неприветливую, — поклонилась она в пояс и Печи, и мужичку, — Алёнушкой меня назвали, по волшебной тропинке идти направили, а куда и зачем — не сказали.

— Ну здравствуй, Алёнушка, — поклонился в ответ мужичок. — Меня Печником звать. Не тем, что печи кладет, а тем, что домовой, к печи приставленный, охранять да огонь беречь. Прости и ты меня за нрав склочный и нелюдимый. Отдохни с дороги, отведай хлебушка.

Усадил Печник гостью за стол, угощал, потчевал, а сам вздыхал:

— Напекли мы хлеба с Печью как встарь, на пир горой к Солнцестоянию. Только мало кто на пир придет, лишь те, кто Кощею не покорился, в нежить не обратился, в заповедных лесах укрылся. Охо-хо…

Стала Алёнушка расспрашивать, что ж за беда приключилась, и рассказал ей Печник, как связался Кощей Бессмертный с Кривдою, как пошла супротив него Царь Девица, да поверг её злыдень окаянный, чары наложил, и пропала Царь Девица с белу свету — не видели и не слышали о ней с тех пор . И правит теперь Кощей островом Буяном не по Правде, а по Кривде. И поведал Печник, что обещала Царь Девица Избранного, что придёт в чистым сердцем по волшебной тропинке, да снимет чары кощеевы и восстановит Правду.

— Не ты ли это будешь, Алёнушка? — спросил вдруг Печник, а сам глянул остро да подмигнул хитро.

— Да какая из меня Избранная? — скромно ответила девица. — Я ж не знаю, кто и откуда, и куда путь держу. Да и старушка на берегу сказала, что заколдована я. Самой бы разобраться что к чему…

Беседует так Алёнушка с Печником и Печью, а тут ворон чёрный вдруг пролетел, камешек небольшой прямо на тропинку кинул. А камешек расти начал, в глыбу черную превратился, и тропинка за ним на три разделилась, и каждая в свою сторону манит, зовет. Как тут быть?

— Ох тёмные дела творятся, нехорошие, — вздохнула Печь. — А ведь и впрямь на Алёнушке чары мудреные, рассердила она Кощея чем-то. Помочь ей надобно, путь верный подсказать.

— Вот это мы можем, — оживился Печник, подошел к камню черному да прочел на нем знаки тайные. — Смотри Алёнушка, что путеводный камень говорит. “Налево пойдешь — до терема резного дойдешь, где ждут тебя сундуки злата да серебра — купчихой богатой станешь. Прямо пойдёшь — до палат белокаменных дойдешь, где ждёт тебя престол золотой, да венец драгоценный — царицей всевластной станешь. Направо пойдёшь — до поля чистого дойдешь, и не будет тебе ни стен, ни крыши, только ветер вольный — себя там найдешь да собой останешься.

— И что же мне выбрать?

— А вот это уже сама, — развел руками Печник.

Призадумалась Алёнушка. На вид тропинки все равны: бегут петляя, заманивая, шепчут, зовут, и нет той, что громче других. И сума замерла, не тянет, не подталкивает, как в тот раз. И на сердце тяжко, неспокойно: Печь и Печник смотрят, ожидают что будет. У Печи огонь в горниле гудит, волнуется, дым из трубы клубами неровными выходит. У Печника борода лохматая вовсе дыбом встала.

— Налево пойти — богатство найти. И что я с ним делать буду? — размышляет Алёнушка. — Прямо пойти — власть найти. А на что она, тоже не ведаю. Остается тропинка правая. Вот по ней и пойду. Авось себя найду да вспомню, лишним не будет.

— Вот и верно, вот и умница, вот и разумница! — радуется Печник, и Алёнушке так легко стало, словно камень с души свалился.

— Спасибо вам, Печь и Печник за гостеприимство, — поклонилась Алёнушка хозяевам чудной поляны. Тут сума шевельнулась и вроде тяжелее стала. Опустила Алёнушка руку в суму и достала мешочек с солью. — Примите от меня подарок малый, за добрые слова, да за напутствие.

Печник мешочек принял, в ответ поклонился:

— Добрый путь тебе, Алёнушка.

— Скатертью дорога, — добавила Печь ласково.

Ступила Алёнушка на правую тропу, подхватила та, понесла как прежде. Только у самого края поляны Алёнушка оглянулась, Печи с Печником рукой помахала и скрылась в лесу.

Постоял Печник, повздыхал, да на чурбачок свой вернулся:

— Как думаешь, Печь, дойдет она? Справится?

— Дойдет, — ответила Печь. Пламя в горниле успокоилось, дымок тонким столбиком в небо потянулся, прикрылись мирно глаза-печурки. — Ежели она не дойдет — никому не дойти.

Глава 3

Закатил Кощей пир для своих верных подданных. Сидит во главе стола, возвышается, милость да щедрость свою кажет. А уставлен стол блюдами да чашами золотыми, от яств и хлебов ломится, катят слуги бочки с медом да пивом. Гостей за столом — за сотню, да живых среди них, тех кто ест да пьет — раз, два и обчелся.

Первые красавицы острова Буяна Кощею прислуживают, хлеб подают да вино заморское в златую чашу подливают. Прекрасны девицы, в шелка да бархат наряжены, самоцветными уборами украшены, да неживые все: водицей мертвой напоены, чтоб краса их сбереглась, не истлела.

Прилетает тут черный ворон кощеев, на плечо хозяйское усаживается, перышки клювом оправляет.

— Где летал, мой верный ворон, что видал? — Кощей спрашивает.

— Летал над поляной, где Печь стоит, да Печник при ней. Кидал камень на тропу, как ты, владыка темнейший, велел. Разделилась тропа, да Алёнушка из трех верную выбрала, не прельстилась ни богатством, ни властью.

Отшвырнул Кошей чашу златую с досадою. Встал, гостям слова не сказал, не поклонился, ушел в покои свои.

Заглянул Кощей в зеркало колдовское, увидал, что ведет тропинка Алёнушку к колодцу зачарованному.

— Вот хитра бабушка Правда, — молвит он ворону верному, — показать решила Алёнушке, кто она да в чем сила её, подсказку дать да уверенность. Да не бывать этому! Сломлю я волю её, и без того невеликую!

Простер Кощей руку над зеркалом, засочилась, заклубилась тьма из пальцев его, прошептал он слова страшные:

— Покажи, колодец, правду, да не всю. Отыми надежду да стойкость, внуши страх да сомнения. Кривда нынче сильнее Правды, крепко слово моё!

Ворон тут затоптался, закружился, сказать хочет, да не решается.

— Говори, ворон, не томи! — Кощей приказывает.

— А ежели, владыка, тропа колдовство твое почует, и от колодца уведет Алёнушку?

— Как ни люблю я мороз да стужу, да зной и жара так же мне подчиняются! Не пройти Алёнушке мимо колодца!

* * *

Бежала себе тропинка дальше да бежала. То вьюном меж деревьев, то стрелой по полянкам. Алёнушка и не заметила, как вместо сосен встали вокруг березы стройные, белоствольные, только листья жухлые, словно дождя отродясь не видели. И тени от них — как от решета.

Солнце, прежде ласковое, взобралось на макушку неба и палило оттуда нещадно. Сухим и горячим воздух стал, как из самого печного горнила. И ни ветерка, ни облачка. Птицы примолкли, только слепни вокруг вились да жужжали, куснуть норовили.

Только тропинке неугомонной зной нипочем — спешит, сбавить шаг не дает.

От жары Алёнушке совсем изнеможилось, во рту пересохло, а вокруг ни ручейка, ни родничка, ни лужицы. Земля сухая, словно из неё всю воду вытянули. Вспомнила Алёнушка про суму:

— Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! Будь добра, дай водицы испить, хоть глоточек, хоть капельку!

Опустила руку в суму бережно, с надеждой, — а там пусто. Только три зернышка волшебных лежат. Вздохнула Алёнушка, да дальше пошла. А жара пуще прежнего, в тени — душно, на солнце — пекло.

Второй раз попросила Алёнушка у сумы водицы. И снова сума волшебная не встрепенулась, не ответила, пустой осталась. Бредет Алёнушка, еле ноги переставляет. В горле горит, в глазах темнеет. В третий раз попросила воды у сумы — та снова попить не дала, но шевельнулась и словно за собой потянула. И тропинка вроде быстрее шагать заставила, повела настойчиво.

Вела вела, да вывела. Открылась перед Алёнушкой поляна небольшая, да круглая, как чаша. Поросла она полынью да пижмой, дух над ней горький стоит, воздух как марево колышется.

А посреди поляны — колодец: почерневший, древний, деревянные венцы замшели, осели, в землю вросли. Срублен на совесть, на века, не развалился, не покосился. Непрост колодец — зачарован тайными знаками, не стращает, а ждет терпеливо. И воздух возле него словно свежей и прохладней.

Обрадовалась Алёнушка, к колодцу кинулась, а тропинка вдруг в сторону от него потянула, да сума вместе с ней заодно. Но не послушалась Алёнушка ни тропинки, ни сумы, жажда жгучая сильней оказалась.

Подошла она ближе. Не пересох колодец по жаре, вон в глубине вода как зеркало черное небо отражает. Только ни возле, ни поодаль ни ведра ни ковшичка, ни цепи ни веревки, даже обрывочка. Как водицы почерпнуть?

Кружилась Алёнушка вокруг и так и этак — далеко, не дотянуться. Наклонилась ещё раз над срубом пониже — а вдруг можно вниз спуститься? Увидела отражение свое в воде: девица как девица, щёки на жаре раскраснелись, коса русая растрепалась.

И вдруг пошло отражение рябью, словно кто камешек кинул, а Алёнушку сила неведомая в спину толкнула, и полетела она в темноту, не дыша и зажмурившись. Ждала — вот-вот ударится, но ни воды, ни дна всё нет и нет. Словно остановилась и в воздухе повисла. Только холодно вдруг стало, ветер подул, гарью запахло. И ноги тут мягонько так земли твердой коснулись.

Решилась Алёнушка глаза открыть — стоит она на холме высоком. А гарью несет от града, за полем лежащего. Горят резные терема, дым черный башни высокие кутает, к небу поднимается, купола золотые огонь лижет. Звонит колокол одинокий: бьет часто, заполошно, и замолк лишь когда колокольня рухнула, снопы искр взметнув.

А в поле бой идет — витязи в светлых кольчугах бьются с войском страшным, невиданным — черепа вместо лиц под шлемами скалятся, костлявые руки черные мечи сжимают. Светлых витязей мало осталось, но бьются храбро, рубят и колят нежить. Да только мертвецы поверженные встают и вновь в бой идут, как волны темные накатываются, пока последний из витязей из виду не скрылся.

Ворон черный, вестник зловещий над полем кружит, скорбный пир пророчит. Жутко стало Алёнушке, да поняла она, что не одна она на ворона смотрит, не одна на холме том.

Стоит на самой вершине то ли княгиня, то ли царица, высокая и статная, в кольчуге золотой и в шлеме островерхом, губы сжаты, чело хмуро, взгляд тяжел. И раздается тут над холмом голос жесткий, осуждающий, царицу обвиняющий:

— Вот к чему твоя гордыня треклятая привела!

И узнала Алёнушка, с ужасом превеликим, голос свой собственный. Как быть такое может? Как посмела она владычице указывать? А голос не унимается:

— Почто отказала Кощею, не подумавши? Почто рубанула с плеча, на силу понадеявшись, да про мудрость позабыв? Так и будешь стоять и глядеть, как народ твой гибнет? Ничего не сделаешь? Не шевельнешь и мизинчиком?

Почернела лицом царица, глянула прямо на Алёнушку скорбно, ничего не ответила, развернула кобылку белую и пошла вниз с холма, не оглядываясь.

Скорбь великая сковала сердце Алёнушке, да ещё и ворон снизился, кружит над ней, да каркает совсем по-человечьи:

— Погибель! Погибель!

Упала Алёнушка на колени, заплакала горько.

Тут сума вдруг шевельнулась, словно по руке погладила. Опустила Алёнушка руку в суму и вынула одно из зернышек волшебных. Зернышко теплое, сияет, тьму да холод вокруг разгоняет. Прижала Алёнушка его к сердцу — что подскажет, тот ли это случай? А сума тормошит: кидай мол зернышко, не мешкай!

Решилась Алёнушка да кинула зёрнышко прямо под ноги и тут же на зеленой полянке оказалась, где путь её начался. И стоит перед ней старушка, глядит по-доброму, говорит ласково:

— Продолжай путь свой, Алёнушка, не сомневайся. Показал колодец правду, да не всю. Пока идешь ты по тропинке волшебной, есть у нас надежда.

Тут сила неведомая вновь толкнула Алёнушку в спину, и оказалась она возле колодца, словно ничего и не было. Тот же день знойный, тоже марево жаркое, да полынь с пижмой. И колодец стоит всё такой же, и вода в глубине темным зеркалом, да кусочек неба отражается. Вот только озябла Алёнушка, дрожит, согреться не может.

Что ж такое показал ей колодец? Что она видела? Прошлое иль грядущее? О какой надежде старушка вещала? Нет ответа.

И тут вдруг сума шевельнулась.

— Что сказать мне хочешь, сума непростая, зачарованная? Какой совет дашь? — спросила Алёнушка.

Да не беседы беседовать сума хитрющая собиралась, а в путь позвала, прочь от колодца потянула. И тропинка тут же спохватилась, словно с сумой сговорилась, под ноги Алёнушке кинулась, дальше повела.

Глава 4

Идёт Кощей по хоромам своим. На полах ковры заморские расстелены, у стен сундуки кованные стоят со златом-серебром, с камнями самоцветными, по стенам стяги висят да доспехи витязей павших.

Греют сердце кощеево и богатства несметные, и слава ратная. Подошел Кощей к зеркалу своему колдовскому, да приказывает:

— Покажи мне зеркало, все земли, где власть моя крепка.

Подчинилось зеркало, показало остров Буян, весь, как на ладони. На севере земли Кривды, где зимой морозы лютые, трескучие, а летом пекло знойное, где ни одна душа живая не растет, не бегает, и не летает. Показало зеркало леса голые, поля пустые да деревни обезлюдевшие. Показало зеркало сгоревший град Подсолнечный с чертогами царскими, с куполами почерневшими, с колокольнями порушенными. Показало зеркало Алатырь Камень посреди рощи священной, а на нем — яйцо со смертью кощеевой. Вот оно, рядом, только руку протяни — а не возьмёшь, не отдаст Алатырь Камень то, что хранить ему приказали.

А дальний, южный берег острова не показало зеркало, скрыло туманом вотчину Правды, где зима с морозцем легким да снежком пушистым, а лето щедрое, изобильное, где нет власти ни у Кощея, ни у Кривды.

Прилетел тут ворон чёрный, возле зеркала уселся, крылья сложил, господину поклонился.

— Где летал, ворон мой верный, что видал? — Кощей его спрашивает.

— Летал я, владыка темнейший, к колодцу зачарованному, видел, как Алёнушка в него заглянула. Как до дрожи она испугалася, как ноженьки её подкосились, но вмешалась сила Правды, сняла с колодца твое заклятье, обнадежила Алёнушку, утешила, и пошла девица дальше по тропинке.

Стукнул посохом Кощей с досады.

— И куда ж тропинка далее ведет Алёнушку?

— Прямиком в лес перевернутый, владыко, — ворон отвечает.

— Ну что ж, то невелика беда, — молвит Кощей злорадно. — На лесе том, да на его хозяине чары хитрые, мудреные. Ввек Алёнушке не додуматься! Ни желудь не раздобыть, ни чары снять!

* * *

Ушла Алёнушка по тропе от колодца, и на сердце сразу полегчало, и сума вроде подобрела — бурдючок с водой родниковой предложила. И лес ожил, позеленел, повеселел, запел птичьими трелями, зашумел ветерком в листве.

Только не шло из головы видение, что колодец показал. Что сказать он хотел? Напомнить что-то? Предупредить? Подсказку дать? Нет ответа, и спросить не у кого.

Долго ли, коротко шла Алёнушка, но зеленый лес вдруг закончился. Вот только что было вокруг светло и радостно, и разом вдруг всё изменилось.

Вроде тоже лес, но всё в нем неправильно, перевернуто. Деревья стоят корнями вверх: не бурей повалены, не из земли выкорчеваны, а стоят ровнехонько, словно так выросли, словно отродясь их корни землицы не ведали. И травы также перевернуты, и цветов совсем не видать.

Птицы юркие по земле бегают, средь корней шныряют, прячутся, в озерцо ныряют и там у дна стайками собираются. А рыбки с дерева на дерево перелетают, гнёзда вьют и щебечут.

На поляне волки пасутся, корни трав с хрустом поедают, ушами прядают, опасливо по сторонам оглядываются. А за кочкой заяц притаился, смотрит хищно, охотится. Заметили его волки, уши прижали, с места сорвались и в чаще укрылись, а заяц за ними припустил, только пятки сверкают.

Идёт Алёнушка по лесу, где всё перепутано, по сторонам смотрит, и жутко ей и неуютно. И звуки лесные вроде как привычные, но то что тихо должно быть — как гром гремит, а что громко — чуть шепчет. И запахов лесных нет, тяжёлый дух неживой от земли тянется. И ветер откуда-то снизу дует: чуть сильней порыв — и норовит подол задрать.

Лишь тропинка всё та же, бежит, торопится из странного леса уйти, да Алёнушку за собой тянет. А та на плотвичек, меж корней в вышине порхающих, засмотрелась, да о ветвь, из земли торчащую, запнулась и упала, во весь рост растянулась. Вроде не больно, да обидно.

Поднялась Алёнушка на ноги, оправляясь да отряхиваясь, смотрит, всё ли ладно, всё ли на месте. Опустила руку в суму, на месте ли зернышки, не потерялись ли, да похолодела. Лишь одно зернышко нащупала, а вместо второго желудь достала — спелый, золотистый, с темной шапочкой.

— Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! Ты ли шутишь надо мной? — спрашивает Алёнушка, а сума замерла, не шелохнется, словно и не при чем вовсе. И тропинка остановилась, не тянет дальше.

Алёнушка сначала склонилась, землю под ногами разглядывая: куда же зернышко волшебное выпало? Потом и вовсе на колени опустилась, под каждый корешок заглядывает, каждый камешек переворачивает. Нету зернышка!

И тут рядом хихикнул кто-то коротко, словно в кулак прыснул.

— Кто тут? Покажись! — встрепенулась Алёнушка, да пусто кругом, не видать никого, только плотвички в мох нырнули. Прислушалась — тихо, будто замерло всё. Снова зернышко искать принялась, а тут опять смешок раздался, уж и громче и дольше.

— Ищет-сыщет то, чего нет, — пропел голосок нарочито тоненький. — Зернышко-зернышко, где твое местечко? Откуда выпало, куда прыгнуло?

Алёнушка на ноги вскочила. Голос прямо перед ней раздается, да пусто, нет никого.

— Кто тут шутки шутит надо мною? — Алёнушка руки в боки уперла, разгорячилась, раскраснелась. — Ежели ты забрал зернышко — верни его тотчас! Оно волшебное, старушкой на берегу даденное!

— Тююю, волшебное! — смеется голос пуще прежнего. — Всё у тебя волшебное — и сума, и зернышки, и тропинка. А сама часом, не волшебная?

— А ну покажись, коли не трус! — топнула ногой Алёнушка.

— Я-то не трус, но ты не так просишь! Попроси как следует! — хохочет голос, издевается. А тут ещё ветра порыв налетел, подол как колокол надулся, Алёнушка его руками держит, злится да гневается — не до шуток ей да не до игр с загадками.

— Чтоб я неведомо перед кем кланялась да спину гнула — да ни за что! — крикнула она в сердцах. — Прячься дальше, невидимка, и не смей мне на глаза показываться, иначе хуже будет!

Воздух вдруг на тропе заколыхался, заклубился, и встал пред Алёнушкой добрый молодец высокий да плечистый, одетый по-простому, да не прост — волосы как трава мурава зеленые да мягкие, а глаза как листва весенняя. И глядит на Алёнушку вовсе не злобно, и не насмешливо, а по-доброму, ласково, и улыбка у него открытая такая, от сердца, искренняя, что весь гнев и обиду как рукой сняло.

— Спасибо тебе, красна девица, — говорит он, а голос что шум лесной спокойный да мирный, — боялся, не догадаешься. Я лешак, хозяин этих мест, звать Берестом. А тебя как величать, спасительница?

— Алёнушкой меня нарекли, — смутилась она, стоит, косы кончит треплет. — Да что ж я такого сделала? Рассердилась только малость…

— Верные слова отыскала, зримым сделала! Долго стоял я так. Окликнуть, заговорить мог, да ни один живой человек меня не видел и до нужных слов не додумался.

— Видать и ты, и лес твой тоже заколдованы? Кто ж и почему такое сотворил? — спрашивает Алёнушка, а сама дивится, как быстро обида отпустила, и как легко ей стоять рядом с Берестом, близко-близко, и ни тревоги, ни опаски, и жалко ей и его, и лес, и несчастных лесных обитателей.

— Да один тут у нас колдун, порядок вещей меняющий, — отвечал лешак. — А за что осерчал на меня… Видать, было за что. Но то, что и лес мой пострадал — это уж чересчур. Дан мне был желудь волшебный на такой случай, да не вышло заклятье снять. То ли не так что делаю, то ли у кого другого власть над желудем есть. Не у тебя ли, Алёнушка?

Алёнушка желудь достала, в руке подержала, вокруг оглянулась. Тропинка на месте стоит, сума не шевелится, Берест глядит с надеждой, лес замер — тоже ждёт. А что делать — неизвестно. Размахнулась, хотела в чащу кинуть, а желудь с ладони прыгнул обратно в суму и рядом с зернышком лег.

— Да что ж такие все непослушные! Творят что хотят! — Досадно стало Алёнушке. — Всё вокруг волшебное, да мне неподвластное. Да так наверно и должно быть. Кто я такая, чтоб волшебству указывать? Это оно меня ведет, путь кажет.

Сказала она слова такие, а Берест смотрит пристально, словно сказать что-то хочет, да не смеет, только вздыхает.

— Надо нам обратно поменяться, — говорит вдруг Алёнушка. — Может, ещё встретишь того, кто желудь твой с пользой применит, а мне бы вернуть своё зернышко, всего два их осталось.

— Я бы рад поменяться, да не могу, заклятье не дает, — ответил Берест.

— А как же ты тогда мне желудь подкинул, а зернышко забрал?

— Не я это сделал, а сума твоя волшебная — хитрюга да затейница, — улыбнулся лешак. — Знакомы мы, ещё когда она крапивой росла, солнышком питалась, водой чистой наливалась. Добрая крапива была, хоть и жгучая. И сума из неё добрая вышла, светлой силой зачарованная.

— Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! — обратилась к ней Алёнушка ласково. — Будь добра, верни мое зернышко, а Бересту — его желудь.

Замерла сума, не шевелится, обычной прикидывается.

— Обменяться мы сможем, если правильно попросишь, нужные слова найдешь, — сказал Берест, а сам смотрит с надеждой. “Неужто тоже избранной меня считает, как Печник с Печкой?” — думает Алёнушка, а сама спрашивает:

— Какие же слова? Добрые да ласковые? Или сердитые? Дай хоть намек, хоть подсказочку!

— Ежели подскажу, навек проклят останусь, — ответил Берест печально. — Сама догадаться должна.

Призадумалась Алёнушка. Неразрешимой задачка казалась. Смотрела она на лес, где всё перевернуто, вспоминала, что говорила, когда лешаку видимость вернула. И вдруг как громом её ударило, ясно как день и понятно стало. Заулыбалась Алёнушка и говорит Бересту:

— Забери у меня зернышко, а вместо него желудь дай!

— Вот, держи жёлудь, — отвечает тот, а сам на ладони зернышко протягивает, и тоже улыбается радостно, с облегчением.

Обменялись, поглядели друг на друга и рассмеялись.

— Если б с моим заклятьем всё так просто и ясно было! — воскликнула Алёнушка, и снова ей тревожно стало. — А я даже не знаю, в чем оно… Тропинка меня ведет, сума то подскажет, то нет, а куда и зачем — как не знала, так до сих пор и не ведаю.

— Хотел бы я с тобой пойти, — говорит вдруг Берест. — Думаю, можем мы помочь друг-другу.

И тут тропинка вспомнила что бежать должна, да Алёнушку за собой вести, поманила, позвала, на месте стоять не дает. А Алёнушке так жаль с Берестом расставаться! И говорит она лешаку:

— Оставайся тут, за мной не ходи! — И пошла по тропинке.

— Само собой останусь! — ответил с улыбкой Берест, шагнул в другую сторону, но сила неведомая его развернула, и Алёнушка услышала, как он за ней следом идет. И так хорошо на сердце стало, так радостно!

Глава 5

Долго ли шли Алёнушка с Берестом, коротко, да лес перевернутый кончился, и пошел лесок обычный, зеленый да веселый. И идти стало и радостней, и не скучно: лешак болтал без умолку, развлекал Алёнушку байками лесными да историями.

Только день уж к вечеру клонился. Выбежала тропинка на поляну, посреди которой дуб стоял раскидистый, да ручеек журчал бойкий, сделала круг вокруг дуба, обвилась словно змейка да замерла, видать притомилась.

Остановилась под дубом Алёнушка, а Берест дальше идёт, мимо прошёл, да жалобно на неё оглядывается, ещё пара шагов и в ручей ступит.

— Иди, не останавливайся, — спохватилась Алёнушка, и по слову её лешак встал как вкопанный, улыбаясь с благодарностью.

Подошла к ручью Алёнушка, на бережку села, лапти сняла да ноги в воду прохладную опустила. Сбились за день ноженьки, устали. И про Береста она не забыла:

— Стой где стоишь, у ручья не садись, сапог не снимай, отдых ногам не давай.

Уселся Берест рядышком, ноги в воду вытянул, вздохнул довольно.

— Как же ты, бедолага, жил до этого? — спросила его Алёнушка.

— А вот так и жил — где заклятье застало, там и стоял.

— Тяжко тебе пришлось?

— Да что мне сделается, я ж дух лесной, и без сна и без еды и без отдыха могу, если приходится. С обитателями лесными да с деревьями разговаривал, утешал их, потерпеть просил, мол придет время, расколдуемся, заживем как прежде. Люди как-то через лес шли, я их позвал, а они меня в чаще не заметили, крикнули: “Кто там, покажись!”. И так стал я невидимкой. Другой лешак, сосед мой, приходил, помочь хотел, да не догадался, правильных слов не сказал…

— Бедный, натерпелся же ты, — вздохнула Алёнушка. — А я даже не знаю, что за заклятье на мне. Вроде всё как надо, и не заколдована вовсе... Разве только не помню ничего…

— Тише Алёнушка, не говори вслух о заклятье своем, — встревожился Берест. — Все догадки при себе держи. Ежели вслух скажешь — навеки оно с тобой останется. Таков закон суровый у колдовства.

Закручинилась Алёнушка, задумалась, да только вечер был тихий да теплый, вода в ручье ласковая, трель соловьиная сладкая в ивах недалече — и вмиг развеялась тоска-кручина. Да и Берест рядом сидит, вроде на ручей смотрит, но то и дело на Алёнушку поглядывает. И так хорошо ей от взгляда его зеленого, так мирно, так покойно.

— Не будем хворост собирать, да костерок под дубом разводить, — улыбнулась вдруг она хитро Бересту.

Тот сразу подорвался за хворостом и развел костерок ловко да умело.

— Стой всю ночь, к костру не подходи, не садись, не отдыхай, — приказала лешаку Алёнушка, а сама с другой стороны от огня устроилась, суму ласково рукой погладила: — Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! Будь добра к нам, усталым путникам, дай голод утолить с дороги долгой.

Сума в этот раз расщедрилась угостила хлебом горячим, маслом да медом, да молоком парным, да кваском прохладным.

Разделила Алёнушка ужин с Берестом, а самой протягивать ему хлеб со словами “не ешь” неловко, не по-людски как-то. А лешак доволен, хлеб с маслом с медом уминает, квасом запивает, рад да весел.

— Не смущайся, Алёнушка, — говорит, — Ежели б не ты, так и стоял бы посреди чащи людскому глазу невидимый. В долгу перед тобой я неоплатном, всё что смогу, ради тебя сделаю, и что не смогу — тем более. Ты главное дальше по тропинке иди, не останавливайся, а я за тобой.

И смотрит Берест на Алёнушку так ласково, так по-доброму, что от взгляда его щеки девичьи зарделись, заалели. И захотелось ей навек тут под дубом у костерка остаться, на Береста любоваться, голос его, с шумом лесным схожий, слушать. А Берест под треск огня, да под трели соловья всё о лесе своем говорит, случаи разные припоминает:

— Росла как-то давно у меня рябинушка: высокая, тонкая, по весне цветом кудрявым распускалась, по осени что огонь полыхала. Щедрая была, в зиму стояла — ветви от ягод клонились, птахам лесным на радость и пропитание. Да невзлюбил рябинушку за что-то Мороз-проказник и сковал её льдом. Промерзла она бедная, до самой сердцевины, до последнего корешочка. По весне деревья в зелень уж оделись, а рябинушка стоит сухая да безжизненная. Горько смотреть на неё было, слёзно. Но как-то шёл я мимо и заметил, что на одной малой веточке почки набухли, да пара листиков проклюнулось. Не смог Мороз до конца сгубить рябинушку. Жизнь — она цепкая да упрямая, везде пробьется…

Ловила Алёнушка каждое слово, а сердечко то сжималось, то таяло. Слушала бы да слушала. Но усталость верх взяла, сморила дрёма, прикорнула Алёнушка меж корней дубовых на перине из листьев сухих, суму под голову устроила, да уснула крепко-накрепко. И снилось ей, что смотрит она в глаза зеленые, ясные, насмотреться не может, и треплет рукой волосы, как трава-мурава мягкие, и шепчет: “Берест мой любый…”

А Берест у костра сидеть остался недвижно, сон Алёнушкин сторожить, чтоб ни зверь дикий, ни гад ползучий её не потревожили. Сторожил, да тихо приговаривал: “Пойте птахи ночные песни нежные, сияйте с небес звёзды ласково, укутай Алёнушку ветерок тёплый, пусть сон её будет сладок и покоен.”

Да недолго тихо и мирно было, прилетел тут вдруг ворон черный, на ветку дуба уселся, глядит на Береста недобро.

— Знать, прислал тебя хозяин твой, Кощей Бессмертный? — Лешак спрашивает. — Что ж сказать мне хочет его темнейшество?

— Не знает ещё владыка, что ты, лешак, из леса перевернутого выбрался. Помню я свое гнездо родное в твоих владениях, прилетел по-дружески совет дать добрый — возвращайся назад, пока хуже не стало.

— Да куда уж хуже то? — Берест усмехается. — Нечего терять мне. Или пропадать, или до конца идти.

— Себя не жалко, так об Алёнушке подумай, — увещевает ворон. — Знаешь ты, каков гнев кощеев. Неужель девице наивной того ж желаешь?

— Не мне решать за неё, ворон, и не Кощею. Правда уже всё решила. Чему быть, того не миновать.

— Ну смотри лешак, — каркнул ворон, — предупредил я тебя. Кощей силен, как никогда. Ежели придется и Правду сломит!

Сказал так и улетел. Вздохнул Берест да порадовался, что Алёнушка крепко спала и ворона не слышала, что не смутил, не взволновал он её речами своими, сон да покой не нарушил. Решил лешак про ворона не сказывать, зазря не тревожить.

Ночи остаток тихо мирно прошел. Разбудили Алёнушку солнца первые лучики да трели птичьи веселые. Потянулась она сладко, радуясь утру ясному да чистому. Увидала Береста, а он как сидел вечером, так и сидит, и вспомнила, как сморил её сон, а лешаку она спать не велела, запамятовала.

— Бедный Берест! Так и сидел всю ночь напролет! Прости меня, глупую!

— Не вини себя, — отвечает лешак. — Мне сон без надобности. Ноги отдохнули, снова к дорожке дальней готовы.

И улыбка его сердце греет, все тревоги снимает.

— Что ж ты смотришь на меня так? — Алёнушка спрашивает, а у самой лоб холодеет, щеки горят.

— Коса твоя со сна расплелась растрепалась, — отвечает Берест, да глаз не сводит.

Алёнушка к ручью отошла, умылась водицей прохладной, косу заплела, а спиной всё взгляд лешака чувствует, и хочется ей, чтоб не отводил он глаз, не отворачивался.

Тут тропинка проснулась, встрепенулась, да через поляну дальше кинулась, даже мосток через ручей положила, так ей не терпелось в путь быстрее. А сума волшебная выдала Алёнушке с Берестом по спелому яблочку, да тоже вперед потянула — нечего мол мешкать.

— Яблоко не ешь, за мной не ходи, — сказала Алёнушка слова уже привычные, и понесла её тропинка дальше в путь неведомый, а Берест следом пошёл, яблочком похрустывая, да напевая беззаботно.

И словно ниточка невидимая связала их, так всё ладно и складно меж ними стало.

Глава 6

Вышел на рассвете Кощей по саду дивному прогуляться. В саду том деревья ветви изумрудные раскинули, цветы невиданные на солнышке сверкают. Ветерок по саду веет, да ни один лист не шелохнется, ни один цветочек не качнется. Только звон стоит тихий хрустальный. Деревья в том саду из злата да серебра, а цветы из жемчугов да самоцветов.

Посадил тот сад Кощей для суженой, Марьи Моревны, чтоб гуляла она в нем, красотой своей с цветами диковинными соперничая, чтоб дивилась да радовалась. Да не пришелся сад Царь Девице по вкусу. “Мертво всё тут”, — молвила да отвернулась.

И вот идет по саду Кощей, обиду старую вспоминает. Прекрасен сад в глазах его: “Не может Жизнь сотворить подобное, оттого и взгляд воротит”, — так Кощей думает, сам себя утешает.

Прилетел тут ворон черный, на ветвь златую уселся.

— Где летал, ворон мой верный, что видал? — Кощей спрашивает. — Заплутала небось Алёнушка в лесу перевернутом? Закручинилась, отчаялась?

— Летал я по приказу твоему, владыка темнейший, видал я Алёнушку в лесу перевернутом, — отвечает ворон. — Встретила она Береста заколдованного, да по слову своему за собой повела.

Осерчал Кощей, нахмурился так, что ветер стих да небо потемнело.

— Вот лешак проклятый, разлучник коварный! Исхитрился, выкрутился! Слушай, ворон, мой приказ! Лети тотчас к Трясиннику, припугни как следует, пусть что хочет делает, но чтоб в его болоте Алёнушка с Берестом заплутали да сгинули!

* * *

Долго ли, коротко ли шли Алёнушка с Берестом, то весело болтая, то песни напевая, то яблочками из сумы похрустывая, да лес вокруг снова поменялся.

Деревья стали редким, да хилыми, почва под ногами влажной да топкой, густым мхом поросшей. Тропка замедлилась, тише пошла, запетляла, закружила, словно дорогу нащупывая.

Ещё немного прошли, и зеленых деревьев почти не осталось, только коряги замшелые торчат. Туман опустился, сыростью да гнилью пахнуло. Тропка совсем тихо пошла, осторожно, от кочки до кочки, от коряги до коряги. Из тумана, из трясины вздохи доносятся скорбные, да плач будто бы. Комарьё налетело лютое, и ни птица не прокричит, ни лягушка не заквакает.

Алёнушке тревожно стало, неуютно:

— Куда это нас тропка завела?

— Болото это соседа моего Трясинника, — ответил Берест, — Только другим совсем оно мне запомнилось. Изменилось болото, никак тоже под заклятье кощеево попало.

И тут лешак шагнул, да нога по самое колено под воду ушла.

— Себя не береги, дороги не разбирай, — догадалась приказать Алёнушка, помогая Бересту ногу из трясины вытащить.

Прошли ещё немного, с кочки на кочку прыгая, да тут тропинка уперлась в черную жижу, пузырями вздыхающую, да пропала, словно вовсе не было.

— Вперед иди, на месте не стой! — спохватилась Алёнушка, поймав Береста за рукав до того, как он в трясину ступил. И остались они стоять на малом островке землицы твёрдой, а вокруг топь да вода, ряской подернутая.

— Что ж с тропинкой-то случилось? — спросила Алёнушка жалобно. — Она привести должна, куда надобно. Не уж это и есть то место?

— Нет, тропинку колдовство спрятало, сильное и недоброе, — ответил Берест, хмурясь. И позвал громко: — Эй, Трясинник, мест здешних хозяин, покажись!

Тут жижа темная забурлила, запузырилась пуще прежнего, и выбрался на островок, чавкая и отряхиваясь, тщедушный старичок. Лохмотья из тины, шапка из ряски, глаза как бусинки, а рот как у жабы. Алёнушка перепугалась, в руку Береста вцепилась, а тот стоит не страшится, и ей вроде как спокойней стало, уверенней. А старичок трясется весь, не то от холода, не то от страха. И голос у него дребезжит, писклявый да жалобный:

— Не велено пущать, не велено! — причитает он. — Кощей Бессмертный приказал! Чтоб никто чрез болото не ходил! Вертайтесь откуда пришли, люди добрые, коли беды не хотите!

— Здравствуй, Трясинник, — поздоровался Берест почтительно. — Али не признаешь? Лешак я, Берест, сосед твой. Бывало, часто в гости к тебе хаживал.

Трясинник присмотрелся, прищурился:

— И вправду — ты это, сосед! Слышно было, закляли тебя, лес твой искорежили, а сам ты сгинул.

— Заклять, конечно, закаляли, да только вот он я, как видишь, пред тобой стою. И всё благодаря Алёнушке.

Алёнушка старичку в пояс поклонилась да попросила:

— Трясинник, болота здешнего хозяин, будь добр, верни нам тропинку.

А тот ещё пуще затрясся, да взвизгнул:

— Не велено! Самим Кощеем не велено!

— Дело у нас важное, — убеждает его Алёнушка. — По наказу старушки идем мы заклятье снять. Глядишь, и тебя от власти кощеевой избавим.

— Не обещай того, в чем не смыслишь, девица, — ответил Трясинник назидательно, — топи да болота спокон века кощеева вотчина. Кощею перечить не смею, суров он в гневе. Вон лешак не даст соврать, как суров. Так что вертайтесь назад. Ежели сильно надобно, в обход идите, но тропинку вам не верну!

Алёнушка поникла, смотрит на Береста испуганно, страх Трясинника перед Кощеем словно на неё перекинулся, и рука, локоть лешака сжимающая, затряслась мелко-мелко.

— Что же делать теперь будем? Без тропинки не знаем куда идти, — спросила она тихо, а голос тоже подрагивает.

А Берест стоит, храбрится, только на щеках узор коры древесной проступил. Уж сдаться он хотел, назад глянул, на путь по болоту пройденный, прикидывал, смогут ли сами без тропинки по кочкам вернуться. И вдруг приободрился, плечи расправил, Алёнушке подмигнул хитро и спрашивает Трясинника:

— А что, соседушка, на твоем болоте тоже заклятье лежит? Что приключилось?

— Да что сказать… — вздохнул Трясинник. — Как стал Кощей единолично править, без всякого заклятья по всему острову Буяну такая беда творится.

— Бывал я у тебя во времена прежние, не так болото встречало, — продолжал вспоминать Берест. — Приходил я на кувшинки любоваться белые, да на стрекоз бойких, песни слушать приходил, да с русалками хороводы водить.

— Да… были ж времена… — мечтательно протянул Трясинник, и глаза его поволокой подернулись. — Бочажки были с водицей чистой, островки часто раскиданы, а на них березки стройные, да ивы плакучие. Кувшинки зацветут — загляденье. А как кикиморы пели? Нынче они лишь стонут да плачут, а раньше как затянут песню — ажно душу выворачивает, а ежели плясовую — не устоять на месте, ноги сами в пляс идут! А русалки? Вы шли — хоть одну видели? Попрятались все, схоронились кто куда. А ведь было время венки плели, волосы расплетали, да хороводы водили — любо-дорого поглядеть! А какую я клюкву растил! Крупную, что вишня, да алую, что губы девичьи. Девки придут на болото по ягоды, смеются, перекликаются, голоса у них живые, теплые. Так на сердце горячо да радостно становится!

Трясинник прервался, смахнул слезу с морщинистой щеки, вздохнул тяжко:

— Эх… Вот вроде вчера ещё так всё было, да в миг единый переменилось…

Слушала Алёнушка рассказ Трясинника, и так жалко его стало! Не страшный он, и не злобный, а Кощеем пуганный, загнобленный. А ежели помочь ему, вдруг вернет тропинку? Да только как помочь? Не волшебница она, не чародейка, чтоб болото в прежний вид вернуть.

И тут сума, до сих пор притихшая, шевельнулась.

— Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! Что сказать мне хочешь, какую подсказку дашь? — опустила Алёнушка руку в суму, а в ладонь зернышко волшебное само легло.

— Тот ли это случай, сума? Боязно мне. Не знаю, что впереди ждет. Вдруг зазря расходую подарок старушкин?

А сума сердито так всполошилась, руку вместе с зернышком выталкивает.

— Решайся, Алёнушка! — подбадривает её Берест. — Не просто так они тебе дадены, чтоб в суме лежать. Попытка не пытка. Не выйдет — ещё одно останется!

Прижала Алёнушка руку с зернышком к сердцу, набралась решимости, прошептала:

— Сделай, зернышко волшебное, как надо, как спокон веку было, — размахнулась широко и кинула в самую черную трясину.

Замерли все, дышать перестали, думали, что сгинуло зернышко, с колдовством не справилось. Да только вдруг показался над топью росток тоненький, выпустил лист, другой, и случилось чудо чудное — распустилась кувшинка красоты невиданной: середка как луна ясная, лепестки как солнышко красное, всё болото осветила.

Туман рассеялся, тина на дно осела, вода очистилась, островки из топи поднялись, березы да ивы на них зазеленели. По всему болоту кувшинки зацвели белые, да кубышки золотые, засновали стрекозы бойкие, радужными крылышками сверкая, запрыгали лягушки резвые.

Песня понеслась над водой такая сладкая, что сердце защемило от радости, русалки прекрасные в танце закружили. Одна из них, с поклоном благодарным, венок из кувшинок, яркий и сияющий, как венец царский, Алёнушке на голову возложила. Стоит Алёнушка, смущенная и радостная. Берест с неё глаз не сводит, а Трясинник кланяется низко, слёзы чистые и прозрачные роняет, слов благодарности найти не может.

Махнул хозяин болота рукой, и прямо из-под ног Алёнушки ринулась тропинка с островка на островок, через мостки да через гати. Засиделась, истомилась горемычная.

Попрощались Алёнушка и Берест с Трясинником, да по тропинке дальше отправились. А вслед им песня неслась, да русалки махали, доброго пути желали.

Глава 7

Взошел Кощей на башню высокую, глядит на земли свои: протянулись леса черные, да поля пустые, да луга пожухлые насколько глаз хватает. Тишина стоит, как на кладбище. Даже солнцу тоскливо, за тучами спряталось.

А Кощей злорадствует — нет места тут Жизни, Смерть повсюду воцарилась.

Прилетает тут ворон черный, на посох кощеев садится, крыльями тревожно хлопает.

— Где летал, ворон мой верный, что видал? — Кощей вопрошает.

— Летал я, владыка темнейший, над болотом Трясинника, — отвечает ворон, — видал, как Алёнушка болото оживила, как очистилось оно, зацвело да зазеленело. Как Трясинник на радостях тропинку освободил, да с почестями Алёнушку с Берестом дальше проводил.

Разгневался Кощей, посохом стукнул так, что башня высокая содрогнулась.

— Вот ведь Трясинник, предатель трусливый! Подайте мне зеркало колдовское! — Крикнул так, что у слуг поджилки затряслись.

Глянул Кощей в зеркало на болото, руку протянул и молвил грозно:

— Не бывать в моих владениях Жизни! — Заклубилась, потекла тьма с пальцев кощеевых, да у самого зеркала остановилась и развеялась. Нахмурился Кощей, снова руку протянул:

— Кривдой заклинаю! Сгуби, задуши всё живое в болоте Трясинника! — А тьма не слушается, подымит, поклубит, да тает. Чует Кощей в болоте силу великую, силу Правды изначальную.

— Что ж, — молвил он ворону, — нет в Алёнушке силы такой, видать дары от самой Марьи Моревны у неё припрятаны. Разузнай, ворон, что за дары да сколько осталось. Ежели сойдёмся с Алёнушкой у Алатыря Камня, я готов буду, всю мощь Кривды соберу да супротив неё кину!

* * *

Вскоре тропинка вверх пошла, дальше от болота на пригорочек, лесочком поросший. Сердечко у Алёнушки всё ещё трепетало радостно от чуда, что свершить получилось. Оглядывалась она на ходу на Береста, взгляд его встречала, и во сто крат радостней становилось.

Но тут солнышко словно за тучку забежало, тень легла на лесок, и гарью вдруг пахнуло. Взобралась Алёнушка на пригорочек, глянула вниз, и обмерло сердце.

Была там деревня, да сгорела вся до последней избы, до последней сараюшки. Остовы обгорелые стоят, трубы печные почерневшие торчат.

Остановилась тропинка, а вместе с ней и Алёнушка, да Бересту рядом встать приказала. Смотрит — посреди пожарища жители деревни черные все, в саже, бродят как неприкаянные. На первой показалось, что так и должно быть — не отошли ещё от потери, за что браться не знают. А Берест вдруг и говорит:

— Неладно тут что-то. Давно пожар был — не тлеет, не дымит уже, пожарище не раз дождём побито. Уж или уйти им пора, в других селениях помощи искать, или всё заново отстраивать.

Тут один из погорельцев в сторону леска направился. Шел медленно, шатко, ногу подволакивая. Ближе подошёл, и похолодела вся Алёнушка — пол лица у него сгоревшее, глаза нет, а рука и нога до кости обуглены. Дошёл погорелец до того места, где земля выжженная закончилась и травка зеленая начиналась, и словно в стену уперся. Постоял немного, пошатываясь, да обратно побрел.

Присмотрелась Алёнушка, и тут только увидела, что не в саже и копоти жители деревни, а обгоревшие все. Бродят среди пожарищ без толку. Вон баба у колодца на ведро глядит, и не поймет, зачем оно нужно. А недалече мужик с топором стоит над поленцем и не знает, что с ним делать.

— Нежить это, ни души у них, ни разумения, — вздохнул Берест. — Кощей раньше срока их жизни лишил, но ни в войско свое не забрал, ни в услужение. И даже упокоиться с миром не дал. Боюсь, по всему тридевятому царству нынче так.

— Что же делать? Насовсем они умерли, или вернуть их можно? — спрашивает Алёнушка, а у самой голос дрожит.

— Всё, что Кощей не по Правде, а по Кривде сотворил, вспять повернуть можно, — ответил Берест. — Только сила для этого нужна великая. Одолеть Кощея мало. Царь Девица вернуться должна, только ей под силу это.

— Так тропинка нас к Царь Девице ведет? Мы найти должны и освободить её? — догадалась Алёнушка.

— А ты что же, шла, а зачем не знала? — улыбнулся Берест, в краску Алёнушку вогнал.

— Ну что поделать — не помню я ничего, да не умна и не догадлива…

— Была бы ты не умна да недогадлива, не выбрала бы тебя бабушка Правда, — утешил её Берест.

— А может, мы и деревню сможем спасти, как и болото, зернышком? Ну и что, что последнее осталось, нельзя их так оставлять! — с надеждой сунулась она в суму, а та руку вытолкнула, да закрылась крепко-накрепко.

— Сума, сума, не пуста, не полна, не легка, не тяжела! — взмолилась Алёнушка. — Позволь взять зернышко волшебное, да деревню сгоревшую и жителей её расколдовать!

Но сума своевольная не слушает, нити по краям так сплела, словно отродясь там едино полотно было. И тут тропинка ещё встрепенулась, решила что хватит мол стоять, и прямо к деревне кинулась.

— Стой! Стой тропинка! — закричала Алёнушка, в первый раз к ней обратилась. — Давай стороной деревню обойдем!

Но тропинка не послушалась, через деревню побежала.

— Что поделаешь, видать, прямо нам идти, — сказал Берест решительно. — Давай я вперед пойду, а ты, ежели что, за моей спиной спрячешься. Приказывай!

Раз Берест не испугался, то и Алёнушка бояться перестала. Приказала, и спустились они с пригорочка к деревне. Преграду невидимую прошли — даже не почуяли. Погорельцы их по первости вроде и не замечали, только чуть позже, когда уже в деревню углубились, заметно стало, что нежить к тропинке стягивается, привлекла чем-то их она.

Берест с одним из мужиков поравнялся, а тот руку вдруг вскинул и в рукав лешака вцепился мертвой хваткой. И нежить как по сигналу, на Береста накинулась, одежду порвать хотят, до плоти живой добраться.

— Медленно иди, не спеши! — крикнула Алёнушка отчаянно. Её нежить словно не видела, не трогала, а за Береста испугалась она шибко.

Лешак шаг ускорил, зубы стиснул, да тащит за собой погорельцев. А те вцепились, не отпускают, и всё больше и больше их становится, вот вот с ног собьют.

И тут Алёнушке вдруг на память пришло, что она про лешаков когда-то слыхала, будто оборачиваться они могут то деревом, то зверем лесным, и роста бывают то ниже травы, то выше леса.

— Берест! — закричала она. — Стань ниже травы, мягче мха лесного!

И Берест прямо на ходу вверх вытянулся и плотной корой древесной покрылся. Погорельцы с него попадали, да не унялись, так и норовили за ноги схватить, да кору содрать. Только лешаку уже всё нипочем было, шаг ускорил и к краю деревни приближался.

Не успела Алёнушка выдохнуть с облегчением, как один из погорельцев за руку её схватил. Испугалась она, дёрнулась, кулачком совсем легонько мужичка стукнула, а он вдруг на части развалился. Голова в сторону откатилась, лежит, глазами хлопает. Руки да ноги дергаются, к туловищу вернуться хотят.

И жутко стало Алёнушке, и жалко бедолаг этих. Бегом она за Берестом поспешила, а тот уж за границу деревни прошел, а нежить, что на нем висела, отцепилась и внутри осталась.

— Дальше иди, не жди! — крикнула Бересту, а сама сквозь толпу погорельцев ринулась. А они вроде её побаиваются, не трогают.

Но тут словно подолом за что-то зацепилась. Обернулась, смотрит — девочка крохотная, рубашонка у неё и волосики все сгорели, личико чёрное, ручонка как лапка куриная — ухватила за поневу, упала, да не отпускает.

Алёнушка спиной к преграде заветной отступает, подол на себя тянет, боится до девочки дотронуться да навредить.

— Алёнушка! Где ты? Живая там? — крикнул тут Берест отчаянно. Замер он, как приказ застал, обернуться не может, тревожится.

— Живая, живая, — отвечает Алёнушка запышливо. Сквозь преграду прошла, подол высвободила, а сама глаз от девочки отвести не может, стоит и плачет.

— Алёнушка, идти нам надо, — сказал Берест ласково. — Чем раньше дойдем, тем быстрей расколдуем всех.

Алёнушка к нему подошла, слезы градом катятся, сажу по лицу размазывает. Спохватилась — где ж венок, русалкой дареный? А нет его, обронила где-то. Вздохнула да приказала:

— Оставайся деревом, человеком не оборачивайся.

Берест прежний свой облик принял, да тоже весь в саже, да поцарапан, да одёжа порвана. Посмотрели друг на друга, повздыхали, да дальше пошли: тропинка ждать не собиралась.

Глава 8

Кощей в опочивальне своей в окно глядит да хмурится: всё не мило ему, ничто не радует. Вспоминает, как сидела у окна Марья Моревна, частым гребнем расчесывалась, и как играло солнце красное в золотых её косах.

Мечтал Кощей, как встанет она возле трона его и на пиру рядом сядет, и по хоромам пройдет его с гордостью, и по саду его дивному с радостью, и взирать будет вместе с ним с башни высокой, и в глаза ему смотреть с восхищением, восторгаясь и властью его, и богатством, и силою.

Мечтать мечтал, да не сложилось, не склеилось. Пришлась Кощею сила Кривды дороже суженой. Сам выбрал, не неволил никто. Отчего же на сердце горечь, почто весь свет не мил стал?

Прилетает тут ворон черный, рядом садится, вздыхает.

— Где летал, ворон верный, что видал? — спрашивает Кощей, в сам мимо глядит, словно ответ и не слушает.

— Летал я, владыка темнейший, над деревней сожженной, зорко смотрел за Алёнушкой, каждое слово ловил, — отвечает ворон. — Узнал я, что осталось у Алёнушки одно волшебное зернышко, бабушкой Правдой даденное. Хотела она им деревню спасти, да сума зачарованная не позволила.

— И что же, прошла Алёнушка через деревню, или нежить её сгубила? — спрашивает Кощей, но ответ уже знает.

— Прошла владыко, вместе с лешаком прошла, без колдовства, без волшебства, своими силами невеликими.

Отошел Кощей от окна, заглянул в зеркало колдовское, увидел, куда тропинка дальше ведет Алёнушку, заблестели глаза его недобро:

— А вот тут не поможет Алёнушке ни зернышко, ни тропинка, ни сума! Лишь лешак проклятый провести её далее сможет. А разлучить их — ни шагу без него Алёнушка не сделает! — Протянул Кощей руку к зеркалу, заклубилась, потекла тьма из пальцев его послушно. — Силой Кривды заклинаю! Разлучи, разведи Алёнушку с Берестом, чтоб забыли друг-друга, чужими стали! Внеси меж ними разлад да сомнения!

* * *

Отошли Алёнушка с Берестом от сожженной деревни, у ручья остановились, от сажи отмылись, одёжу подлатали, да дальше пошли.

А на сердце всё тяжко, не отпускает, да и лес кругом — словно из лета жаркого сразу в самую осень попали — листьев нет, птиц не слышно, промозгло да пасмурно. Алёнушке зябко стало, Берест плащ свой ей отдал, чтоб отогрелась.

А тропинке всё нипочем — бежит и бежит, торопит, подгоняет. А Берест позади Алёнушки идёт, песен больше не поёт, ворчит да вздыхает:

— Ох чую, ведет нас тропинка в место нехорошее. Ох чую, испытание ждет непосильное… Ох чую, этим всё не кончится…

Упал Берест духом, и Алёнушка идёт спотыкается, словно лапти на ногах свинцовые, словно гиря на спине пудовая.

Вышли из лесу и видят впереди речка с водою черною, а чрез неё мост перекинут огненный: горит ярко, да без дыма, пылает жарко, да не сгорает. И великан суровый мост тот сторожит. И тропинка прямо у ног великановых остановилась, словно задумалась, а потом вдруг в самое пекло по мосту ринулась. И лишь загудел огонь сильней да жарче, а что там на той стороне, да цела ли тропинка — неведомо.

Сердце предчувствием, как тисками сжало. Приказала Алёнушка Бересту остановиться, да на брёвнышко присесть отдохнуть.

— Что ж там такое впереди делается? Что за напасть нас ждёт? — у лешака она спрашивает.

— Посреди острова Буяна лежат земли колдовские, заповедные. В самом центре — Алатырь камень, сердце острова. Окружает земли эти река Смородина. Никому не пересечь её — ни пешему, ни конному, ни герою, ни дураку, ни царю, ни простаку, ни рыбе переплыть, ни птице перелететь. Один путь — через Калинов мост. А сторожит мост великан. Служит он Царь Девице да Кощею, только их пропускает с поклоном, только с них дань не взимает.

Поведал это Алёнушке Берест да пригорюнился, на мост поглядывает, хмурится.

— И какую ж плату взимает великан, чтоб через мост пройти?

Помолчал Берест, повздыхал, да ответил:

— Не берет великан ни самоцветы, ни злато, ни серебро, ни коня, ни доспех, ни оружие. Заберет он то, что всех сокровищ дороже, то, что сердце в самый лютый мороз согревает, то, что душу в непроглядной тьме освещает. Даст испить великан отвар из плакун травы, и забудешь навек то, что сердцу всего милее.

— И тропинка не проведет нас по мосту? И зернышко волшебное не поможет? — спросила Алёнушка.

— Колдовство тут древнее, охранное. Все платят дань — и живые, и мертвые, и духи, и боги. Лишь по слову хранителей Алатыря Камня великан пропустить может без платы.

— Так Царь Девица и Кощей — оба Камня Хранители? — только сейчас поняла Алёнушка.

— И Хранители и правители… Было так Правдой установлено, да Кощею видать не по нраву пришлось…

Глубоко задумалась Алёнушка, да сказала тоскливо, нерешительно:

— Может, и смогу пройти… нечего взять с меня великану, не помню ничего…

Сказала так, а самой на сердце больно стало. Пока шла она по тропинке с Берестом, всё казалось, что было раньше что-то большое, доброе да хорошее. Вот-вот, чуть-чуть — и вспомнится. А если заберет это великан, так никогда и не откроется, не узнается.

— А чем мне заплатить придётся, то ведомо без всякого сомнения, — сказал вдруг Берест грустно. — Много лет назад шла она как-то через лес мой. И сразу солнышко из-за тучки выглянуло да на косах её золотых заиграло. Куда не кинет взгляд — там цветы распускаются, куда не ступит — там родник бьёт. Деревья ей кланяются, дождь как пес верный слушается. И нет в целом мире никого прекрасней… Увидал я её — и пропало сердце моё бедное навеки. И ведь знал, что другому она обещана, и что вместе не быть нам, и что суженый её ревнив и жесток. И всё равно не сдержался, вышел к ней поклониться, а она мне в ответ улыбнулась…

И так жалко стало Алёнушке Береста! Нельзя забывать такое, никак нельзя. Подумала она, подумала, решилась, встала да пошла к великану смело, в ноги ему поклонилась:

— Страж моста, верный да строгий! Идём мы с другом лешаком Царь Девицу, хозяйку твою искать, из беды выручать. Окажи нам милость, дай по Калинову мосту пройти без дани, без платы!

Великан на слова её хмыкнул, низко-низко к Алёнушке наклонился. Испугалась она, дрожит вся, но глаз не опускает, не отводит. Долго смотрел страж в упор, словно испытывал. А потом распрямился, и гулко, как гром, ответил:

— Никому не пройти без платы!

— Великанушка, миленький! — взмолилась Алёнушка. — Раз так, возьми с меня две платы, за меня и за Береста!

— Или платите как заведено, каждый за себя, или в огне гореть вам! — Верен долгу своему великан, неумолим.

Закручинилась Алёнушка, к Бересту вернулась.

— Видать, одной мне дальше идти. Не могу с тебя жертвы такой затребовать.

— Обещал я тебе, Алёнушка, — Берест отвечает, — что не оставлю, с тобой пойду, всё что по силам сделаю, и что сверх сил моих — тем более, — говорит, а у самого лицо зеленеет, да рисунок коры древесной на щеках проступает. — Если суждено нам с возлюбленной вместе быть — заново встретимся, заново влюбимся. Приказывай, Алёнушка, прямо сейчас приказывай, пока решимость моя не дрогнула.

— Не ходи, Берест, к мосту Калиновому, — говорит Алёнушка, а у самой голос дрожит.

Подошли они к великану, а он им чашу с отваром плакун-травы протягивает. У Алёнушки слезы из глаз брызнули, на цыпочки она привстала, Береста в щёку поцеловала, плачет, но приказывает:

— Не пей из чаши, не ходи через Калинов мост, на той стороне не жди меня.

А Берест подмигнул ей, из чаши глоток сделал и шагнул в самое пламя жаркое.

Как скрылся он из виду, на Алёнушку усталость да нерешительность навалились. Льёт она слезы горючие, из чаши отпить не решается, огонь её страшит, неизвестность пугает.

Сума тут сердито заерзала, тропинка по пяткам ударила. Всхлипнула Алёнушка в последний раз, склонилась над чашей, горького отвара глотнула, и тьма вдруг окружила её непроглядная.

Ни жара не было, ни дыма, только тропинка куда-то вперед тянула, ноги переставлять заставляла. Да и страшно вроде не было, только не видно ничего, хоть глаз выколи.

Ещё несколько шагов сделала Алёнушка, и словно вытолкнули её из темноты прямо на белый свет. Упала бы наверно, да на чью-то спину широкую наткнулась. Стоит добрый молодец посреди тропинки, не шелохнется, вперед смотрит задумчиво, словно не знает куда идти да что делать.

Алёнушка смотрит на него, да смутно припоминает: вроде как Берестом его звать, лешак он из леса перевернутого, и вроде как вместе шли они Царь Девицу искать, из беды выручать. Да вон и плащ его на Алёнушке. А как так получилось, и хорошо ли им было вместе идти, или дурно — запамятовала.

И Берест на неё глядит, вспомнить силится:

— Ты ведь Алёнушка, Избранная обещанная? Лес мой расколдовать помогаешь? А я тебе обещал Царь Девицу найти?

Вроде верно всё, да не так что-то. А тропинка стоять не дает, дальше зовёт. Пошла Алёнушка по зову тропинки, а лешак стоять остался. И тут только она про приказы обратные вспомнила:

— Стой где стоишь, за мной не ходи!

— Само собой, — ответил Берест и тут же с места сдвинулся да за Алёнушкой пошёл.

Глава 9

А тем временем солнышко село, сумерки настали, а тропинка бежит и бежит, отдыхать ночевать вовсе не собирается.

А Алёнушка с Берестом бредут, да молчат неловко. Всю ли дорогу до моста так шли, каждый о своем думая, или же беседы вели, скучать друг другу не давали, поддерживали, подзадоривали?

А тропинка их по лугам ведет раздольным, да только травы все пожухли, пожелтели — и тут колдовство кощеево лету красному прийти помешало. И тоскливо стало на сердце, и тревожно — ясно, что путь их к концу близился, и что у Алатыря Камня решится всё. Но как Царь Девицу найти да расколдовать — ни Алёнушка, ни Берест не ведают.

И чем дальше идет Алёнушка, тем тяжелее шаг становится, сесть бы на краю тропинки, да заплакать горько. Куда она бестолочь дурная ввязалась? Ей ли, бессильной да беспамятной с Кощеем тягаться?

Тут недалече в саду птицы закричали жалобно, навзрыд, по-человечьи почти. Сидят они на ветвях яблоневых, большие, чудные, хвосты длинные, перья узорные, но словно пеплом серым присыпаны. И яблони голые в саду том стоят, яблочки на них почернели, сморщились. Увидали птицы Алёнушку с Берестом, кричат жалуются, словно помощи просят.

— Не туда ли нам надобно? — Алёнушка спрашивает. — Почему тропинка мимо бежит?

— Сад там заветный Царь Девицей посаженный, — Берест ей отвечает. — Должны расти в том саду молодильные яблоки, а стерегут их жар-птицы дивные. Только видать и их сила кощеева коснулась, волшебства лишила. Нам туда без надобности, мимо пройдем, не в наших силах помочь им.

— А бывал ли ты раньше тут? Видал и сад и жар-птиц? Какие они во времена прежние были? — спрашивает Алёнушка, а сама на рассказ долгий надеется, лишь бы в тишине не идти, лишь бы голос живой звучал.

— Нет, не бывал, — Берест ответил, и снова безмолвие хмурое меж ними повисло.

Идут дальше, а в небе сумрачном ворон чёрный кружит — беззвучно, страшно — то ли беды знак, то ли злое предвестие. Вспомнила Алёнушка, что видела уже ворона этого в колодце волшебном, и что он Кощея соглядатай. Берест тоже наверх посматривает да вздыхает:

— Знает уже Кощей, что мы идём. Одолеем ли, справимся?

Тут тропинка в рощицу березок стройных нырнула, а березки белоствольные перед Алёнушкой разошлись, расступились, и вышла она на поляну широкую.

А посреди поляны лежит Алатырь Камень — огромный, древний, в темноте ночной белеет, словно тьма ни накрыть, ни тронуть его не смеет. А на верхушке камня — гнездо, а в гнезде том яйцо золотое лежит, и свет в нем колышется, словно сердце бьется.

Привела тропинка к Алатырю Камню и пропала, исчезла, словно её и вовсе не было.

Приказала Алёнушка Бересту остановиться, а сама древний камень вокруг обходит, разглядывает, дивится. Знаки на нем вырезаны тайные, колдовские, и словно видела она их уже раньше, и даже знала, о чем каждый из них ведает. И словно помнят руки, как яйцо золотое в гнездо укладывали, а губы помнят, как слова тайные шептали.

А рядом с Алатырем Камнем ещё один камень стоит — кобылка белая заколдована, присела, ногу приподняла, словно ударить хотела копытом, да ринуться хозяйке своей, Царь Девице, на подмогу.

— И тебе досталось, бедная, — жалеет её Алёнушка, по гриве окаменевшей гладит.

— Что делать-то будем? — Берест тут спрашивает. — Кощей вот-вот явится, спешить нам надобно.

Растерялась Алёнушка, сердце свое слушает, как старушка советовала, только трепещет сердечко от страха да нерешительности.

— В яйце золотом смерть ведь Кощеева? — у Береста она спрашивает. — Разбить его ежели, так и Кощей сгинет?

— Хотел бы я яйцо разбить, злыдня навек извести, — отвечает лешак, — да не так просто всё Правдой устроено. Была смерть кощеева в руках у Царь Девицы, да не сгубила она его. Знать бы, как поступить она хотела, да дело до конца довести…

— Прав ты, Берест. Сердце с тобой соглашается, но делать что, не ведаю…

А тьма тем временем всё сгущается, небо сумрачное совсем черным стало, гремит где-то гром глухими раскатами, по тучам зарницы идут всполохами, ветер крепчает, подол рубахи треплет, за косу дергает.

Тут сума всполошилась, раскрылась, сама зернышко волшебное, в руку Алёнушке кинула. Прижала Алёнушка его к сердцу, как тогда на болоте, задумалась. Ежели ошибется, не так что сделает, не будет уже другой попытки. Последнее зернышко осталось, обдумать бы все как следует, совет бы у кого спросить… Да только чует она, как тьма давит, дышать не дает, как сила злая, беспощадная приближается. Нет времени думать да совет искать.

— Эх, была не была! Ничего другого сердце не подсказывает! — сказала так и положила зернышко в гнездо рядом с яйцом со смертью кощеевой.

И зернышко тут же проклюнулось, ростки золотые выпустило. Обвили те ростки и яйцо, и Алатырь Камень, и крепко-накрепко их вместе связали. Свет пошёл от Камня нестерпимый.

Отшатнулся Берест, назад отступил и понял, что сам, без приказа это сделал. Радуется, руками себя ощупывает, не верится ему, что пало проклятье. Оглянулся на Алёнушку да замер.

Не было тут больше Алёнушки. Одёжа её простая, льняная да незатейливая, в платье царское обратилася, поверх него кольчуга сплелась золотая, островерхим шлемом голова увенчалась, тонкий стан меч кладенец опоясал. Заиграла золотом коса русая, спина распрямилася, плечи развернулись, очи сверкнули властно да строго.

— Царь Девица! — воскликнул Берест да пред владычицей склонился.

И кобылка белая тут встрепенулась, камень треснул да осыпался, топнула она копытом да заржала радостно, головой закивала, гривой шелковой тряхнула, хозяйку приветствуя.

— Марьей Моревной нарекли меня, — говорит тут Царь Девица, словно былое вспоминая. — Море меня породило, Огонь — закалил, Правда — благословила. Солнце — брат мой названный, а Луна — сестрица. А Кощей Бессмертный — суженый мой. Как раз вовремя сюда он пожаловал.

Подул тут ветер пуще прежнего, тучи черные сгустились, молния небо прорезала, да гром оглушительный грянул. И вышел на поляну сам Кощей. Чёрный плащ за спиной развевается, на чёрный посох он опирается, высок и статен, красив и грозен, да только холодом могильным веет от него, куда не ступит — там земля чернеет, куда не глянет — там мертвеет всё что живо было.

— Склонись предо мной, Марья Моревна! — кричит он, а голос его, как мороз трескучий, до самого нутра продрал да вызнобил. — Смирись с долей своей, будь мне послушной супружницей!

Прижалась спиной Царь Девица к Алатырю Камню и засиял он пуще прежнего. Берест рядом на Камень руку положил и развеялся сразу морозный морок кощеев:

— Не отступай, не сгибайся, Марья Моревна! Не одна ты супротив Кощея! Чем смогу пособлю, а чем не смогу — тем более!

А Кощей к Алатырю Камню приближается, грозно глядит, холодно, а из пальцев его тьма сочится, сгущается — сила Кривды собирается. Окружает тьма со всех сторон, тянется к Царь Девице да к Бересту, теснит свет, от Камня исходящий.

— Не могла ты от заклятья до конца избавиться, — шипит Кощей злобно, — безвольная да беспамятная. Нет на острове Буяне силы такой! То лешак волей своей тебя направляет, силой своей тебя питает!

Тут черный ворон кощеев с высоты поднебесной камнем на Береста ринулся, клевать да когтями рвать его принялся. А лешак деревом обратился — выше Алатыря Камня поднялся, твердой корой древесной оделся, сбил ветвями крепкими ворона да придавил его к земле корнями сильными.

— Заверши заклятье, Марья Моревна! — кричит Берест. — Делай, что задумано!

Пытается Царь Девица слово сказать заветное, да душит тьма её, на грудь давит, не хватает ей силы, чтоб Кривду одолеть.

Вспомнил тут Берест про желудь свой зачарованный, что сила в нем малая от жертвы силой великою станет. “Желудь волшебный, возьми всю силу мою, всю жизнь мою до последнего вздоха! Напитай силу Правды, силу Жизни, помоги, поддержи Царь Девицу!” — прошептал так Берест, да упал с ветки желудь прямо в гнездо, где волшебное зернышко проросло.

Почуяла Царь Девица, как её сила прибавилась:

— Правдой заклинаю! — И голос её громче ветра, сильнее грома прокатился по роще священной, а Алатырь Камень содрогнулся и вспыхнул ярче солнышка, тьму разогнав.

Мрак у рук кощеевых развеялся, а сам он встал, как вкопанный. Шагнуть силится — да не идут ноги, посохом стукнуть — да непослушны руки.

Впитала в себя Царь Девица силушку от Алатыря Камня, глядит Кощею прямо в глаза его черные, говорит тихо, да каждое слово как кнутом бьет:

— Отныне и навек смерть твоя, Кощей, с островом Буяном связана. Что по Кривде сотворишь — хоть великое, хоть малое — супротив тебя всё обернётся. Слово мое крепко, нерушимо, Правдой заверено, запечатано!

Склонился Кощей, только в глазах его непокорность да упрямство теплятся.

— Подчиняюсь я, да не по воле своей. Склоняюсь перед Правдой, но не пред тобой.

Сказал так, обратился дымом черным, да исчез.

Прислонилась Марья Моревна к Алатырю Камню: сердце бьется, ноги дрожат, еле дух переводит. Кобылка белая к ней подошла, головой в плечо тычется, утешает.

Обернулась Царь Девица к Бересту — что ж он тихо стоит, победе не радуется? А вместо лешака увидала дерево сухое, погибшее: листья с него опали, кора рассыпалась, древесина потрескалась. Из-под корней ворон черный выбрался, взлетел неловко, да за хозяином последовал.

— Берест, соратник мой верный да отважный! — воскликнула Марья Моревна, к дереву кинулась, обняла крепко, слезами омочила.

Подошла тут кобылка к самому подножию Алатыря Камня, ударила копытом в землю, и забил там родник с непростою водой, а живою. Зачерпнула Марья Моревна живой водицы, полила корни древесные, и набухли на ветвях почки, распустились листья, встряхнуло дерево ветвями, да человеком обернулось.

Стоит Берест, разглядывает себя, как впервые видит, а на Царь Девицу взглянуть не решается, не знает что сказать, да что сделать.

Марья Моревна собралась тут, приосанилась, слезы смахнула, да молвит Бересту:

— Спасибо тебе, лешак, за помощь твою. За то что шёл со мной до конца, до конца помогал и поддерживал, за то, что силу в себе нашел великую, да отдал мне всю без остатка. Провожу я обратно тебя через Калинов мост, доведу до леса твоего. Убедиться хочу, что снято с него заклятье, что вернулось всё на круги своя, как Правдой установлено.

Сказала так, вскочила на кобылку свою белую да пошла тихим шагом, а Берест следом отправился.

И вроде радостно должно быть, одолели Кощея, колдовство его развеяли, лешак ожил, идёт за владычицей цел-невредим. А словно потеряли что-то важное, сердцу дорогое, словно заплатили цену непомерную, и сами о том не ведают.

Глава 10

Вскоре уж и зорька ясная занялась. Смотрит вокруг Марья Моревна — пришло наконец лето красное на остров Буян. Зазеленели луга широкие, воздух сладким стал от разноцветья яркого, да звонким от трелей птичьих. Любо-дорого сердцу!

Едет Царь Девица неспешно, а Берест рядом идёт, да всё на Марью Моревну поглядывает. Неловко ему, отвернется, а взгляд сам невольно возвращается, смотрит, не насмотрится, любуется, не налюбуется. Видел он её раньше, когда по лесу проезжала, да и путь долгий с ней прошёл, пока была она Алёнушкой, и только сейчас словно глаза открылись, и понял Берест, что на целом свете краше нет никого, и не будет.

А Царь Девица в ответ взгляд дарит по-царски милостивый, да прохладный.

“О чем размечтался, дурень, на что замахнулся…” — корит себя Берест, да под ноги смотреть старается.

Подошли тут к Калиновому Мосту. Ударила кобылка белая копытом, и погасло пламя жаркое, неугасимое.

— Иди смело, Берест, — молвит Царь Девица. — Не возьмет с тебя страж плату, не посмеет.

Перешли речку Смородину, а на том берегу великан могучий Марье Моревне в ноги поклонился:

— Смилуйся, владычица! Не мог я в прошлый раз без платы пропустить тебя.

— Ты, страж, службу свою исправно несешь. Клятву исполняешь, поблажек никому не делаешь, — молвила в ответ Царь Девица. — Хвалить за такое надобно, а не гневаться. Оставайся с миром!

Отошли от моста, а он позади загорелся, заполыхал как прежде.

Лежал их путь мимо бревнышка, на котором сидели тогда перед мостом — и даже не вспомнили. Через лес прошли, что был промозглым да осенним, а теперь зеленый стоял да веселый — порадовались. К деревне подошли, что сгоревшей была, встревожились — как там, всё ли ладно, ожила ли?

А деревня встретила их стуком топоров да визгом пил, да терпким запахом свежего дерева. Ожили погорельцы и сразу за работу принялись. Видят Марью Моревну с Берестом, благодарят да низко кланяются — весть, что одолели Кощея, развеяли его заклятья, быстро по острову Буяну разлетелась.

И тут бежит девочка маленькая, в рубашонке чистенькой, головка русая, кудрявая, в ручонках пухлых венок несет из кувшинок, окликает Царь Девицу:

— Ты корону свою обронила!

Улыбнулась Марья Моревна тепло да ласково, шлем сняла островерхий, надела венок — и впрямь как убором царским увенчалась. У Береста отчего-то дух перехватило да сжалось сердце то ли сладко, то ли тоскливо. Да недосуг было стоять размышлять, что ж это сердце так неспокойно — дальше идти надобно.

Пополудни дошли до болота Трясинника. Встречали их жители болотные песнями величальными, русалки хоровод водили на удачу и благополучие, а сам Трясинник для Царь Девицы и Береста дорогу проложил широкую, сухую да крепкую.

А после болота остановились на поляне под дубом отдохнуть жару переждать. Кобылку пастись отпустили, сами у костерка сели. Марья Моревна из сумы хлеб достала душистый, да спелые яблочки, да квас прохладный.

Обедают они, поляну да ручей, да дуб оглядывают, помнят, что ночевали тут вроде, отдыхали, но терзает их, что забылось словно что-то.

И тут вдруг решился Берест, да спрашивает:

— Милостиво ты, Марья Моревна, с Кощеем поступила, жалеючи. За всё, что натворил он, сковать бы цепями пудовыми, да заточить в подземелье глубокое на веки вечные. И то мало ему того наказания. Люб тебе, суженый твой? Болит о нем сердце?

Призадумалась Марья Моревна, да отвечает:

— Нет к нему ни любви, ни жалости. Но не могу я иначе. Связаны мы с Кощеем крепче, чем суженные. Без Жизни нет Смерти, а без Смерти нет Жизни. Видел ты, что случилось, когда Жизнь сил лишили. Если Смерть сил лишить, не станет ли и того хуже? Равны мы с Кощеем — таков порядок, так тому и быть.

— Что ж это за жизнь без счастья, без радости?! — воскликнул Берест пылко, да не ответила Марья Моревна, отвернулась да снова в путь засобиралась.

Отправились дальше, а там уж вскоре и лес берестов показался, а в нем всё на местах своих, как положено — ветви зеленые к небу тянутся, корни сильные за твердь земную цепляются. Но стоит он тихо, недвижно, будто сам к себе прислушивается, не верит, что всё исправилось.

Увидал Берест лес свой, вскричал радостно, побежал к нему, руки раскинув, словно обнять хотел и каждое дерево и травинку каждую, и зверье, и птиц, и прочих обитателей.

Обрадовался лес хозяину своему, зашумел, загудел. Ветви Бересту машут приветственно, травы волнами колышутся, цветы головками качают. Грибы из мха повыскакивали, птицы слетелись, вокруг вьются, звери лесные встречать выбежали — прыгают, кувыркаются, нарадоваться не могут.

Смотрит Марья Моревна на Береста: и хорош он собой и статен, волосы мягкие, как трава мурава, да глаза зеленые, как листва весной. И голос его как дубрава шумит, слух ласкает, а уж улыбка так сердце греет, так радует… Да не для неё он…

Вздохнула Царь Девица, к лешаку подъехала, да молвила:

— Сдержала я обещание, Берест, лесной хозяин, проводила до земель твоих, убедилась, что снято с них заклятье кощеево. А теперь прощаться нам пора. Не увидимся мы боле.

Сказала так, подстегнула кобылку белую, чей шаг семь верст покрывает, да умчалась прочь. Хотела обернуться, на Береста последний разок взглянуть, да сдержалась.

Эпилог

На поляне трава густая, цветы белые да лазоревые, алые да желтые, и воздух сладкий да терпкий. Солнышко ласковое греет, облака пуховые по небу плывут, бабочка пестрая на цветок уселась, закачалась. В травушке гудит, жужжит, стрекочет, стрижи быстрые по небу чертят, кукушка вдали то ли года считает, то ли забавляется.

Поляну сосны окружили стройные да высокие, ветерок их плавно качает, золотые лучи сквозь ветви пробиваются, меж стволов тянутся — красота неописуемая!

В траве густой, средь цветов ярких, сидит старушка древняя, согбенная, а взгляд молодой да ласковый, живой да пытливый. Платок на ней белый, а рубаха с поневой знаками тайными расшиты. Сидит, словно ждет кого-то.

Да недолго уже ждать осталось: выходит тут из лесу на поляну Царь Девица. Платье на ней царское, но ни меча нет, ни кольчуги, босиком идет, да в венке из кувшинок белых.

Подошла к старушке, рядышком уселась, вдаль глядит, где меж стволов сосновых вода блестит, играет на солнце от берега и до самого края земли.

— Спасибо тебе, бабушка, что сберегла для меня зернышки да суму, — молвит Марья Моревна ласково. — Совсем пропала б я без твоей подмоги.

— Сама ты всё придумала да подготовила, — отвечает старушка, — мое дело тут невеликое.

— А как же ты меня вызволила да пробудила? — Марьюшка спрашивает.

— Не при чем тут я, владычица. Сгинула ты на год целый, никто о тебе не слыхал, никто не видал. Где была — сама небось не ведаешь. И Кощей о том молчит — стыдно ему, что чары наложил, а пленить не сумел.

Задумалась Марья Моревна, да не то это место, чтоб хмуриться да кручиниться. Кукушка вон не унимается, уж не одну сотню отсчитала, жизнь долгую пророчит. Травушка под рукой мягкая, в шуме ветвей сосновых слышится шепот ласковый. Ветерок дух смолистый с травной медовой сладостью мешает. Солнышко по щекам нежно гладит. Мирно и покойно тут.

— Хорошо-то как у тебя, бабушка, — в траву меж цветов легла Марья Моревна, руки раскинула. — Как легко и свободно дышится! Навек бы тут осталась… Да не судьба… Рядом с Кощеюшкой место моё, глаз да глаз за ним нужен, строптивый он да вспыльчивый, непокорный да злопамятный.

— И любит тебя… — старушка тут вставила.

— Не любовь это, бабушка… Не любовь…

Помолчала Марья Моревна и молвила вдруг задумчиво:

— А какая она, любовь настоящая? Узнаю ли?