Мирошка

Глава 1

За деревьями уже светлела опушка. Я потянула Лопуха к дороге, а дед задержался возле ели и поманил меня.

— Орехи достань.

Я отвязала мешочек. Дед взял горсть, присел и положил между корнями.

— Тут тоже хвойники есть? — спросила я.

— Есть, куда им деться.

Я заглянула под ветки. Там лежали старые шишки. Я не надеялась, что там будет сидеть хвойник, они скрытные. Но просто, что бы убедится.

— Дед, а зачем мы им всё орехи оставляем? Сколько идём, столько оставляем.

Он опёрся на посох и поднялся.

— Так положено, Мирошка. Свои глаза — хорошо, а когда приглядывают — лучше.

— А они знают, что это мы положили?

— Знают. Ты их не видишь, а они тебя видят.

Я ещё раз посмотрела между стволами. Завязала мешочек покрепче и убрала обратно.

Дед уже шёл к дороге. Я догнала его и взяла Лопуха под уздцы, чтобы тот не толкался на узком месте.

Дальше вышли на поле. Тутошнее отличалось от нашего, больше кочек, речка поодаль, а наше больше, ровнее с холмом посерёдке. Ворота круговицы уже виднелись. Дед опять остановился. Я придержала Лопуха, а дед стоял, обеими руками навалившись на посох, и смотрел себе под ноги. На дороге лежал жёлтый берёзовый лист, его слегка покачивал лёгкий ветерок.

— Давай тюк сниму, — сказала я. — Сядешь на Лопуха.

— Тут уж дошли.

Он вытер губы рукавом и выпрямился. Я подставила ему плечо. До этого он отмахивался, а тут взялся.

За воротами пахло яблочной сушкой. Возле клети девчонка примерно с меня собирала разбежавшихся кур. Одна кура залезла в капусту и никак не давалась. Мы прошли мимо огородов к юртам, и тут деду навстречу поднялась бабка с белой бровью. Другая у неё была ещё чёрная. Говорят когда-то подпалила у костра - так и осталась.

— Шмыга! А я уж думала, не придёшь на нынешний мен.

— Вот, пришёл.

— Вижу, что пришёл. Садись-ка.

Она взяла его под другую руку. Лопух пошёл за нами сам, верёвка волочилась по земле.

Деда устроили в юрте, а я вернулась за тюками. За день они осели набок, и Лопух тёрся ими о плетень. Я распустила верёвку, сняла один тюк, потом другой. От них пахнуло нашими сухими травами. Пока шли, этот запах мне надоел, а тут я сунула нос в перевязь и постояла так немного.

У четверка расстилали мен. Четверок здесь был дубовый, тёмный, с глубокой трещиной под Солнышком, пересекающей и луну и огонь. Наш сосновый посветлее и смолой потеет с одного боку. Сами резьбы тоже немного отличались от наших, у нас Солнышко одной сплошной бороздой с лучиками, а тут в центре кружок, а лучики треуглые вокруг. Я поискала глазами, где бы пристроить наше добро, но из юрты позвали:

— Мирошка! воды принеси.

Я бросила тюки у входа и побежала с кувшином.

Дед пил понемногу. Устал с дороги, и я держала его за плечи и придерживала глиняную чашку. Из бороды текло на рубаху. Он всё пытался вытереть сам, да только воду размазывал.

— Ты ложись, — сказала я. — Я вытру.

— Лопуха разгрузила?

— Разгрузила. И напоила.

— Травы для мена под ноги не бросай. Потопчут.

— Убрала я травы.

Он закрыл глаза. Я ещё посидела, поддерживая ему голову, потом осторожно опустила на свёрнутую шкуру.

Дед занемог ещё в дороге. Сперва говорил, что утомился, потом стал ложиться среди дня. Так бы ещё утром дошли, а сложилось так, что к вечеру. Сегодня почти совсем не разговаривал. Я думала: доберёмся, он отлежится, а на мен я и сама всё снесу. У четверка уже гомонили, и мне всё казалось, что дед сейчас приоткроет глаз и спросит, кто там так орёт.

Он терпеть не мог лежать, пока где-нибудь что-нибудь происходило. Ещё смолоду Шмыгой прозвали: только что здесь сидел, глянешь — уже нету. Он сам рассказывал и смеялся. Настоящее имя у него тоже было, да при мне никто его так не звал. Как-то ушмыгал на три лета и две зимы. А воротился со мной. Наши шутили - дескать: "гдей-то он себе рыжую дочку нашмыгал", а он поправлял, что не дочку, а внучку.

К вечеру бабка принесла отвар. Дед выпил немного, остальное отодвинул.

— Ты-то ела? — спросил он у меня.

— Ела.

Бабка посмотрела на меня, не поверила и поставила рядом миску с репой мятой с мёдом. Я поела ещё Репки попались горьковатые, но меленькие и мягкие, с мёдом - объедение. Дед подремал, потом открыл глаза.

— Мирошка, — окликнул дед.

— Чего?

— Холмину так и не повидал.

Я придвинулась к нему.

— Ты поспи. После поговорим.

— Я бы и издали поглядел.

— Знаю, дед.

Он опять закрыл глаза. Я держала его за руку и слушала, как снаружи убирают мен. Кто-то никак не мог найти свою верёвку. Потом нашёл и ещё долго сердился.

Ночью бабка разбудила меня. Я сидя задремала возле дедовой постели.

— Мирошка, — сказала она тихо. — Дед твой отошёл.

Я сразу посмотрела на него. Лежал он так же, только рот немного приоткрылся. Я поправила ему край рубахи у шеи. Потом взяла за руку, которую выпустила, когда заснула.

Бабка села рядом. Так мы и сидели, пока за пологом не посветлело.

Для костра было место за частоколом, на сухом косогоре. Тамошние принесли дрова, помогли мне завернуть деда. Я всё искала, что ещё надо сделать, а ничего уже не надо было. Только стоять.

Когда огонь поднялся, я отошла: жарко стало лицу. Бабка с белой бровью пошла со мной. Другая, совсем маленькая, подала мне воды.

— Как же я теперь пойду? — спросила я.

— Дорогу знаешь?

— Знаю.

— Ну и пойдёшь. Сначала до леса дойди.

Я глотнула воды. Горло всё равно болело.

— Мне без него грустно.

— А как же, — сказала маленькая бабка. — Родной ведь. Поплачь, коли плачется. С грустью справишься, девочка.

Я вытерла лицо ладонью. От ладони пахло дымом.

На другой день бабки помогли мне собрать прах в небольшой горшок. Бабка дала лоскут мягкой кожи: я натянула его поверх крышки, туго обмотала у горлышка шнуром, а потом завернула весь горшок в дедову запасную рубаху.

После надо было разобрать мен. Белобровая бабка принесла наши тюки к четверку, развязала один и позвала женщину с яблоками.

Та растёрла между пальцами несколько сухих листочков, понюхала.

— С ваших увалов?

Я кивнула.

— Хорошая. Шмыга мне прошлой осенью такую приносил. Всё берегла, а к весне кончилась.

Она отложила себе связку. Потом ещё одну, поменьше. Я держала мешок, а она сыпала в него яблочную сушку. Кислый яблочный дух щекотал нос.

— Хватит? — спросила она.

Я посмотрела на бабку. Та кивнула.

Женщина завязала мешок с травами и ещё раз поглядела на наш тюк.

— А бурой полыни у тебя не осталось? — белобровая нахмурилась.

— Есть, только её не отдам. Мне на стоянке в лесу дымить надо.

— Вот и не отдавай. Молодец, знаешь, что в дороге беречь. — похвалила меня белобровая.

Она подвинула мои яблоки поближе ко мне и стала убирать свой мен.

За коренья дали сушёных ягод. Ещё один человек принёс завёрнутую в кожу слюду. На пальце у него прилипла блестящая чешуйка.

— В обрыве нынче хороший пласт открылся, — сказал он бабке. — После дождя прямо листами отходит.

Я выбрала несколько листков и сложила к себе в котомку. У нас такую просили принести. Возле нашей круговицы попадалась больше мелкая крошка, которую и в пальцах не удержишь.

Травы разобрали почти все. Я оставила немного на отвар и несколько пучков бурой полыни, чтобы дымить на ночлегах. Убрала их сверху, под перевязь, и долго укладывала остальное: теперь тюки были другие на ощупь, и увязывать их надо было по-другому. Дедов горшок устроила среди мягких свёртков. Потрясла тюк, прислушалась. Ничего не трепыхалось.

Утром бабка дала мне маленький горшочек с угольком под золой, что б я руки в пути не стирала. Его я тоже убрала в котомку. Потом мы вдвоём навьючили Лопуха.

— Тебе которая осень идёт? — спросила бабка, затягивая верёвку.

— Четырнадцатая.

Она проверила узел и похлопала Лопуха по боку.

— Взрослая уже... Ступайте. Своим поклон передай.

Я хотела её поблагодарить, да опять горло сжалось. Обняла только. Бабка погладила меня по затылку и чуть подтолкнула к воротам.

За частоколом ветер сразу потянул сильнее. Трава возле дороги ещё была зелёная, только высокие стебли посохли и шуршали друг о друга. Дальше лежали увалы, за ними темнел лес, а над всем этим шли большие белые облака. Я задрала голову. У одного край светился так, что больно было смотреть, а снизу оно было серое, ровное. Его тень медленно ползла по траве. Я постояла, дождалась, пока она уйдёт с дороги, и опять стало тепло лицу. На обочине лежала берёзовая ветка с отставшей корой. Я сняла пару сухих завитков и сунула в котомку: дед учил хорошую растопку по пути подбирать, чтобы вечером не шарить за ней впотьмах. А сухой завиток всяко лучше травы. Та даже сухая подымит да протлеет, а ветки даже не займутся. Лопух тем временем ткнулся мне в спину. Пошли мы дальше, и я ещё поглядывала вверх. Хотелось увидеть, куда это облако уплывёт. На поле только кажется, что всё рядом, а как пойдёшь — как будто на месте стоишь.

За пол дня от круговицы дорогу пересекали хлябники. Передний уже перешёл и стоял в траве, дожидаясь остальных. У последнего за тряпьё зацепилась длинная сухая былинка с пушистым колоском. Он шёл, а она за ним волочилась.

Я придержала Лопуха, чтобы пропустить их. Передний повернулся ко мне.

— Ты чего плакала? — он заговорил тихи очень ровным голосом, как будто даже не вопрос задал, а просто сказал.

Я потёрла щёку. Думала, уже не видно.

— Дед помер.

Хлябник помолчал. Остальные остановились кто где был: двое ещё на дороге, один уже по ту сторону.

— Пойдём с нами, — сказал передний. — Хляб грусть забирает. Покой даёт.

— Не надо мне, — ответила я. — Дед уже упокоился. А мне ещё рано на покой.

— Одной тяжело.

— С тяжестью Лопух поможет. А с грустью я сама справлюсь. Бабки на обряде сказали.

Он ещё немного смотрел на меня. Потом повернулся и пошёл дальше. Остальные потянулись за ним, пересекая траву, будто дороги тут и не было.

Я подождала, пока прошёл последний, и высвободила у него былинку. Он оглянулся, но ничего не сказал.

Лопух толкнул меня носом в локоть. Я взяла верёвку покороче, и мы пошли.

До дому было три дня ходу, когда знаешь дорогу. Я её знала: с десятой осени с дедом хожу. Только теперь на поворотах некому было кивнуть, верно ли я свернула.

У ельника я остановилась возле большого дерева. Между корнями лежало несколько пустых ореховых скорлупок. Я достала наш мешочек и отсыпала горсть.

Орехи были хорошие. Я сама выбирала, чтобы без дырочек. Подумала, что дед бы положил побольше, и добавила ещё.

— Это не тебе, — сказала я Лопуху, который уже потянулся мордой.

Отвела его от корней и пошла по дороге. За спиной негромко хрустнуло. Я оглянулась, пока ель была ещё близко, но за нижними ветками никого не разглядела.

По краю леса росли берёзы. У одной ветка пожелтела целиком, а всё остальное дерево было зелёное. В траве стрекотали. Лопух то и дело останавливался ухватить чего-нибудь у дороги. Сперва я его дёргала, потом перестала. Сама взяла яблочную дольку и долго жевала. Сладкая. У нас кислее да и деревьев всего пара. За то у нас рябина растёт, кислющая, зато красивая, а здесь их вовсе нет.

Там, где дорогу пересекал ручей, Лопух попил и не захотел выходить. Переступил поглубже, опустил голову и стал подгибать передние ноги.

— А ну стой!

Я натянула верёвку и потянула его к берегу. Он нехотя выпрямился.

На нём прежде часто возили соль. Дед рассказывал: однажды Лопух улёгся с тюками в воду, соль размыло, и идти стало легче. С тех пор он это запомнил. Что на нём теперь лежит, ему было всё равно. Воду увидит — так и норовит.

— Тут тебе не соль, — сказала я. — Иди давай.

Он вышел, по пути ещё раз хватив воды. Я подтолкнула его под бок.

К вечеру дошли до знакомого кострища между тремя камнями. Я сняла с Лопуха тюки, ощупала ему спину и отвела на траву. Потом выгребла золу из ямки, набрала сухого, раздула уголёк. Пока тонкие веточки занимались, сидела на корточках и заслоняла их ладонями.

На дне сумы нашлась полоска вяленого мяса из домашних припасов. Я откусила и по привычке отломила ещё деду. Подержала этот кусок, положила обратно.

Поела, напилась из ручья. Тут лес тихий, но дед говаривал, что лучше перебдеть, чем не добдеть. Так что пару пучков бурой полыни я подпалила и оставила дымить зажав камушками. Завернулась в накидку возле огня. Земля под боком была твёрдая, и я долго устраивалась, хотя мы с дедом уже ночевали здесь и тогда вроде было удобно.

Проснулась от возни за тюками.

— Дай сюда, жопа мохнатая.

— Жри с другого конца.

— Там дымом горько воняет!

— Так носом в жрачку уткнись!

Я приподнялась. У нашего мешка сидели два мешуна. У одного ухо было надорвано, а другой зажал мясо лапой и тянул на себя. Оба глянули на меня, блеснув глазищами, и продолжили тянуть.

— Брось! — крикнула я.

Надорванное ухо дёрнулось. Мешун подгрёб под себя мешок.

Я вскочила, вытащила из огня горящую ветку. На землю посыпались угольки. Мешуны разом отскочили, но мясо утащили с собой.

— Бросьте, говорю!

Один взвился на камень и оттуда обругал меня так, что я сперва даже забыла замахнуться. Второй орал снизу, велел первому скорее лезть и тоже бранился. Они поминали мою задницу, ослиную задницу, и ещё много задниц всех, про кого вспомнили, а потом запутались и начали ругаться друг с другом.

Я махнула веткой над камнем. Мешун шмыгнул вниз.

— Чтоб тебе срать колючками! — донеслось из темноты.

— Чтоб вы подавились! — крикнула я вслед.

Из-за кустов ответили, что б я тоже подавилась и уточнили чем именно.

Я постояла с горящей веткой, пока ругань не отдалилась, потом вернулась к огню. Мешок был развязан и немного порван у горловины. Мяса осталось на разок, и по нему ещё успели потоптаться.

Лопух смотрел на меня, повернув одно ухо.

— А ты чего молчал?

Он пожевал.

Я собрала уцелевшее, перетянула мешок повыше и положила рядом с собой. Руки пахли углём и мясом. Спать уже не хотелось, но я легла, подтянула колени и всё-таки заснула.

Утром я заново раздула огонь и пожевала размоченных в тёплой воде яблок. Одно дала Лопуху. Он обнюхал мою ладонь и поискал ещё. Перед уходом я убрала в горшочек живой уголёк, прикрыла золой и убрала обратно в котомку у пояса. Потом навьючила Лопуха.

К воде мы вышли, когда солнце уже поднялось над лесом.

Сверху вода казалась гладкой. Спустилась пониже — вся она шевелится, морщится, возле камней закручивается. Посреди реки так блестело, что я заслонила глаза ладонью. На том берегу лес ещё стоял в тени и отражался вниз вершинами. Где волна набегала, деревья ломались, а потом опять собирались целыми. Я засмотрелась и едва не съехала с берега, ступив на влажную глину. Отступила, поискала, где можно сойти по камешкам. Дед всегда сперва ногой пробовал, крепко ли, и только потом вёл осла. Я тоже попробовала. Внизу пахло водой и нагретым камнем. Хотелось сесть здесь, снять всё с плеч и просто поглядеть, как река идёт мимо. Сколько её уже прошло, пока я стояла, а воды всё столько же. Было бы теплее, не сдержалась бы да пошла купаться.

На отмели висели сети. В них набилось прилично осенних листьев. Так глядишь — осень только подступила, а по речке несёт уже прилично. По пояс в воде стоял зарудник и пухлой лапой выкидывал листья дальше, что бы их уносило течение. Я позвала его. Он махнул, чтобы подождала.

Потом пригнал лодку. На шее у него болтался плоский синий камешек с дыркой, весь вытертый с одного края. Я помнила этот камешек: сюда нас тоже он перевозил.

Запрудник поглядел мимо меня на дорогу.

— А старый где?

— Помер.

Он опустил глаза, подержался за край лодки. Потом спросил:

— Домой идёшь?

— Домой. Перевезёшь?

— Перевезу. Что дашь?

Я достала слюду. Он выбрал большой листок и два поменьше.

— Большой я уже обещала дома. Возьми лучше вот эти.

Я протянула ему ещё два тонких листка. Он поглядел их на свет, кивнул.

— Ладно. Только осла сама держи.

Лопух в это время уже тянул меня с берега. Я взяла верёвку покороче и не пустила его в воду.

Запрудник отдал большой листок обратно, остальные спрятал и придержал лодку. Я вошла первой, потянула Лопуха. Тот упёрся. Пришлось достать ещё яблоко и поманить. За яблоком он шагнул, а когда лодка качнулась, растопырил ноги и замер.

Я держала его под уздцы всю переправу. У самого борта плыл красный лист, кружился на одном месте, потом отстал. Откуда-то издали, у нас тут ни одного клёна не видать. На другом берегу ещё было тенисто. Из тени тянуло речной сыростью.

Когда Лопух наконец вылез на землю, запрудник достал из-под лавки сушёную рыбку и протянул мне.

— Возьми на дорогу.

— Спасибо.

Он оттолкнулся от берега. Я помахала и повела Лопуха вверх по тропке. Рыбку завернула и убрала к припасам.

К полудню Солнышко прогрело, стало жарко. Под тюками у Лопуха взмокли бока, и я свернула к ручью, чтобы дать ему передохнуть.

На поляне пахло цветами. Над водой склонялась ива, за ней стояли ели. Я ослабила подпругу, напилась сама и подождала, пока напьётся Лопух. Потом присела на корень и опустила руки в воду. На пальцах ещё чернела вчерашняя сажа.

Возле корня у самой воды рос голубой цветок. Я подвинула листок, заслонявший его, и подумала, что хорошо бы положить такой к деду. Потянулась к стеблю.

По пальцам щёлкнула шишка.

Я отдёрнула руку. На том берегу, в тени еловой лапы, сидел хвойник. Его острое личико сложилось в смешную суровую гримасу. Он покачал головой и показал вверх. Я подняла взгляд. Надо мной, на ивовой ветке, сидела витушка. Гребень у неё был лиловый, а платьице — из пушистых оранжевых цветочков. Она сидела не сводя с меня глаз и крепко сжимала тонкую но острющую рыбью кость.

Тут я и опомнилась, на чью поляну пришла. Убрала руку к себе на колени. Столько раз мимо ходили, отчего ж дед не рассказывал? Если припомнить, просто проходил побыстрее…

— Не буду, — сказала я.

Позади плеснуло.

Я обернулась. Лопух уже стоял в ручье и подгибал ноги.

— Лопух! Не смей!

Пока я вскочила, он улёгся. Один тюк ушёл в воду целиком, другой сполз ему на шею. Лопух повёл ухом и принялся устраиваться поудобнее.

Я влезла в ручей, схватила его за недоуздок и потянула. Он упирался и ехидно подвывал, а я дёргала и бранила его, припомнила кое-какие обороты, что от мешунов на привале услыхала. Он наконец поднялся. Из тюков полилось. Мокрая перевязь съехала, и пришлось придерживать поклажу коленом, пока я затягивала верёвку.

— Ну что ты наделал, — сказала я. — Вот что ты наделал?

Лопух отряхнул голову. На меня брызнуло.

Я вывела его на берег, оглянулась на хвойника, но там уже никого не было, и я просто в пустоту сказала:

— Спасибо тебе.

Витушка всё ещё сидела на ветке. Я увела Лопуха с поляны, чувствуя спиной её взгляд.

За кустами привязала его и сняла тюки. Они стали такие тяжёлые, что я едва стащила их на землю. Яблоки намокли, мешочек с ягодами пустил тёмный сок. Из сумы с припасами тоже текло. Душистые пучки под перевязью слиплись.

Сперва я добралась до дедова горшка. Рубаха вокруг него промокла. Я отжала её, обтёрла горшок и осторожно сняла кожу с горлышка. Под ней было сухо. Провела пальцем возле крышки, проверила со всех сторон и снова обвязала.

Уголёк тоже уцелел. Котомка была у меня на поясе, выше воды. Я даже крышку горшочка приподняла — проверить. Под золой ещё краснело.

Стала раскладывать мокрое на траве и тут услышала тонкий сердитый писк. Остановилась, прислушалась. Писк повторился у самой земли.

Между сухой веткой и верхушкой папоротника тянулась паутина. В ней билась витушка. Лиловый гребень наклонился набок, к оранжевому платьицу прилипли нити. Та самая.

Я присела возле неё. Витушка замерла, потом забилась пуще прежнего. Вверху, под сухим листом, шевельнулся паук.

— Тихо ты. Крыло порвёшь.

Я подцепила паука веточкой и отнесла в сторону. Витушка следила за мной, вывернув голову. Когда я вернулась и стала снимать с неё паутину, она укусила меня за палец.

— Ай! Да я же помочь!

Палец я отдёрнула, паутина натянулась. Витушка пискнула. Я снова подставила ладонь ей под ноги и стала осторожнее. Сперва освободила платьице, потом руку. С крыла нить никак не сходила. Я смочила палец слюной и понемногу скатала её.

Витушка перебралась мне на рукав. Посидела, расправляя крыло, и взлетела. Я проводила её глазами и только тут заметила, что сижу коленом в муравьях.

Пока я отряхивалась, она вернулась. Опустилась на тюк и положила возле перевязи нежно-розовый цветок. Я протянула руку, но витушка уже вспорхнула, мелькнув оранжевым огоньком между листьями.

— Спасибо, — сказала я ей вслед.

Цветок был прохладный, будто только из тени. Я завернула его в чистую тряпицу и убрала за пазуху. Палец, который она укусила, ещё побаливал.

Пока возилась с витушкой, с вещей перестало капать, но сухими они не стали. Я отжала, что могла, и опять увязала поклажу. Травы развесила поверх тюков, чтобы обдувало на ходу.

— Мокрое ж тяжелее, дурья башка, — сказала я Лопуху.

Он потянулся к яблокам. Я убрала мешок и взялась за верёвку.

Дальше дорога шла по лесу. Деревья тут и выше и гуще, а листьев ещё достаточно, да и елей много, так что даже солнечным днём у земли везде тень. А ели здесь стояли такие высокие, что я запрокидывала голову, но верхушек всё равно не видела за ветками. Только в редких просветах было небо, небольшими синими окошками, как будто крошки лазури поблёскивали на дне пруда. Наверху шумело, внизу едва шевелились листья. Я шла и слушала. Иногда казалось, что лес уже затих, но тогда становилось слышно, как поскрипывает дерево или где-то далеко стучит птица. Возле дороги из хвои торчал гриб. Я заметила его и привычно поискала глазами рядом: дед учил, найдёшь один — не спеши уходить. Второй прятался под корнем, совсем маленький. Я подобрала оба, как раз поужинать. Провела ладонью по еловому стволу. Кора была шершавая, в трещинке выступила прозрачная смола. Я понюхала пальцы. Хорошо пахло. Так бы и шла потихоньку, от дерева к дереву, всё разглядывая.

Солнце не доставало до тюков. Я несколько раз трогала пучки, переворачивала их другой стороной наружу. Сверху листья будто подсохли, а раздвинешь стебли — внутри всё мокрое. К вечеру дошли до поворота дороги. Там была сухая площадка, а за кустами тянулась канава. Здесь мы с дедом ночевали, когда шли на мен. Я помнила, как он велел Лопуха возле канавы не привязывать: ещё оступится спросонок. Лес ту беспокойный, и путники на ночь раскладывали вокруг стоянки душистые пучки полыни, чтобы тлели. Хотя от мешунов они мне не сильно помогли, но, говорят, арыр этот запах совсем не переносят и обходят стороной. На земле ещё виднелись маленькие чёрные пятна от прежних ночлегов. Сняла тюки, положила на землю. Проверила дедов горшок и оставила внутри, среди тряпок. Лопуха привязала к деревцу на длинной верёвке. Травы вокруг хватало.

Сухие ветки нашлись под елями. Я достала уголёк из котомки и развела огонь. Сперва слишком рано положила толстую ветку, она придавила растопку, пришлось всё разбирать. Потом пламя поднялось, и я разложила рядом мокрые пучки. Пока они грелись, сварила грибы, съела рыбку. Нашла в рубахе пару муравьёв, ещё с того раза заползли и сидели. Один всё-таки добрался под пояс и там укусил. Полынь с одного боку подсохла. Я взяла первый пучок, положила на уголёк в неглубокую ямку. Кончики зачернели, из середины пошёл пар. Я подула. На миг запахло как надо, но едва отодвинулась, всё потухло. Попробовала с другим. Развязала, распушила, подложила ещё углей. Снаружи листья обгорели, а внутри стебли оставались мокрыми и холодными. Вокруг стоянки дымить никак не получалось. В огонь тоже не положишь — просто сгорит раньше чем заснёшь. Я собрала пучки обратно к огню. Переворачивала их, дула, щипала пальцами почерневшие концы. Возле самого костра они понемногу дымили, но стоило отнести в сторону — гасли. В лесу уже стемнело. До открытого места было далеко, а ноги после дороги гудели. Я посмотрела на Лопуха. Он стоял, опустив голову, и жевал. Мне хотелось на него рассердиться, да ведь сама недоглядела. Я подбросила в костёр веток, подтянула припасы ближе. Решила: пусть горит побольше, а я лягу рядом. Может, обойдётся. С той стороны дороги в кустах что-то шуршало. Я посветила головнёй, но никого не увидела. Ещё постояла, прислушиваясь. Потом вернула головню в огонь, отложила уголёк в горшочек, прикрыла золой и убрала в котомку. Накидка оставалась сырой. Я постелила её возле костра и легла, поджав ноги. Из-под ткани у ворота слабо пахло розовым цветком.

Разбудил меня крик. Я открыла глаза и лежала, не понимая, где нахожусь. Огонь почти погас. Над ним темнели ветки. Из леса протяжно заорало, и сразу ответили с другой стороны. Я знала, это арыр, первый раз слышала, но поняла сразу. Хотела сесть, а руки не двигались. Лежала, вцепившись в край накидки, и слушала. Лопух вскочил и заорал. Верёвка натянулась, деревце затряслось. В кустах возле тюков что-то тяжело шарахнулось из стороны в сторону. Раздалось рычание, совсем близко. Я бросилась к Лопуху. Он мотал головой и дёргал. Узел затянулся так, что под него не пролезал палец. Я дёргала верёвку, ковыряла узел, а Лопух орал мне прямо в ухо. Из-за кустов выскочило что-то тёмное. Я увидела протянутую руку и побежала.

Канава оказалась ближе, чем я думала. Нога поехала по краю, я упала на бок, ударилась локтем. Над лицом сомкнулись ветки. Я полезла под них, цепляясь рубахой, отпихивая землю коленями, пока не упёрлась плечом в корни. Сверху прошуршало. Я зажала рот ладонью. Лопух всё орал. Между его криками слышались рычание, треск дерева, возня. Потом что-то тяжёлое проволокли неподалёку от канавы. Я прижалась лицом к земле и закрыла глаза. Осла было слышно и после. То громче, то слабее. Я всякий раз поднимала голову, но подняться выше края канавы не могла. Страшно. Наконец его голос отдалился. Ещё донёсся раз, другой. Потом я больше ничего не слышала, кроме собственного дыхания. Лежала долго. Локоть ныл, за ворот набилась земля. Один раз я попробовала вылезти, но в темноте хрустнула ветка, и я опять забилась под корни. Когда листья надо мной стали видны по отдельности, и лес стал наполнятся утренним серым светом, я выползла.

У кострища лежала моя накидка. По ней протащили что-то грязное, и топнули большущей грязной ножищей. Рядом валялись растоптанные пучки трав. Деревцо, к которому я привязывала Лопуха, обломали.

Я позвала негромко:

— Лопух.

Послушала. Потом позвала ещё. На земле валялись грибы из опрокинутой миски. Один тюк был разорван, из него высыпались яблоки. Я подняла сырой мешок с ягодами, заглянула под накидку. Второго большого тюка нигде не было. Обошла вокруг кострища, раздвигая кусты. За ними по земле тянулась широкая полоса. Чуть дальше, на сыром месте, отпечатались ослиные копыта. Его увели. Я вернулась, подняла накидку, опять зачем-то заглянула под неё. И тут вспомнила про горшок с дедом. Он ведь был в тюке. В том, которого теперь не было. Присела и развязала оставшийся. Вытащила яблоки, мокрую тряпку. Я знала, что горшка здесь нет, но всё равно ощупала дно и встряхнула мешок. Потом села на пятки. Вчера дедов горшок был здесь, рядом со мной. Пока я лежала в канаве, его утащили. Вместе с Лопухом. Я потёрла лицо. Щёки были горячими, а к горлу снова подкатил ком, как когда деда на костре провожали.

Домой дорога уходила вправо. Следы тянулись в другую сторону, по склону. Я посмотрела туда, потом ещё раз на дорогу. Остатки мена я спрятала под ветками за большим камнем. С собой взяла кувшинчик и пригоршню размокших яблок. Котомка с горшочком с угольком так и висела у пояса. Накидку набросила на плечи. Пошла к отпечаткам копыт и присела возле них. За первым нашёлся второй, дальше на корне осталась светлая царапина. Я поднялась и пошла — куда тянулись следы. На голой земле идти было легко. Там, где начиналась трава, приходилось останавливаться и смотреть, какие стебли примяты. Один раз я потеряла след и долго ходила вокруг куста, пока не увидела на колючке нитку от нашего тюка. Я сняла её. Покрутила в пальцах и сунула в катомку. Дальше склон сделался круче. Я лезла, держась за ветки. Пока бродила уже высоко поднялось Солнышко. Глаза устали высматривать след и начинали обманывать. То листья за ногу в траве принимали, то корягу за невиданную зверюгу.

Когда шла уставившись на землю под ногами, силясь разглядеть новые следы, откуда-то сверху услышала:

— Ты чего здесь ходишь?

За кустом стояла бабовица. За спиной у неё была вязанка хвороста, а на подбородке белела полоска засохшей глины. Высоченная, как две меня, а то и выше.

Я остановилась и задрала голову.

— Осла ищу. У меня ночью арыр осла увели. И тюки.

Она посмотрела вниз, туда, откуда я пришла.

— Одна ищешь?

Я кивнула.

— У меня там дедов прах, — сказала я. — В тюке.

Она сняла вязанку с плеча. Тут из-за камней донеслось:

— Гулба! Иди скорее, Терену хуже!

Бабовица подхватила хворост и пошла на голос. Я полезла следом. Мне надо было ещё спросить её, где искать арыр, а крикнуть я постеснялась.

За выступом в склоне был вход в их нору. Бабовица пригнулась и скрылась внутри. На пороге остался бородатый бабовец, мне по подбородок, но в плечах широкий, с мокрой тряпкой в руке. Он заметил меня.

— Пить есть? — спросила я.

— Заходи.

Внутри пахло дымом и влажными шкурами. Бабовец зачерпнул мне воды. Я выпила, и он налил ещё.

Гулба сидела возле лежанки. Один из её мужей метался под шкурой, всё пытался скинуть её с себя. Другой держал его за руку и уговаривал полежать спокойно. Гулба положила ладонь больному на лоб, её рука накрыла ему всю голову.

— Опять горячий, — сказала она.

Я допила воду. Ворот рубахи прилип к груди; я оттянула его, и наружу выскользнул краешек тряпицы. Пока поправляла свёрток, снова почувствовала цветочный запах.

— У меня цветок есть, — сказала я. — Витушка дала. Он не сгодится?

Бабовец с кувшином повернулся ко мне.

— Покажи.

Я развернула тряпицу. Цветок немного помялся, но не завял. Бабовец осторожно взял его за стебель и поднёс к свету у входа.

— Где взяла?

— Витушка в паутине запуталась. Я её выпутала, а она принесла.

Он посмотрел на Гулбу.

— Этим жар снимают.

— Дашь? — спросила она меня.

— Дам. Берите.

Бабовец унёс цветок к огню. Я осталась стоять с пустой тряпицей. Потом Гулба попросила подержать миску, и я присела рядом с ней. Больному дали тёплого настоя. Он пил плохо, отворачивался. Гулба придерживала ему голову, а я подносила миску и ждала, пока он сглотнёт. За один раз много не давали. После я помогла сменить мокрую подстилку и вынесла её ко входу. Там села на вязанку хвороста. Усталость навалилась такая, что я привалилась головой к столбу, что держал навес.

Очнулась от прикосновения к плечу. Гулба стояла передо мной. Я испугалась, что проспала до ночи, но у входа было светло.

— Полегчало ему, — сказала она. — Спит.

Я поднялась. Изнутри было слышно ровное дыхание. Бабовец, который давал мне воду, сидел возле лежанки и полоскал тряпку.

Гулба взяла дубину с меня ростом к концу которой жилами был примотан острый камень.

— Пойдём за твоим ослом.

— Ты знаешь, где они?

— Тут одна пещера. Пока светло, там и будут.

Я заглянула в суму, проверила кувшинчик. Гулба попрощалась с мужьям, что-то напутствуя им ласковым басом. Я пошла за ней.

Мы шли поперёк склона. Гулба всё время останавливалась, дожидаясь меня. Я старалась поспевать, но на одном подъёме ноги задрожали, и пришлось сесть.

Она тоже села, положила дубину поперёк коленей. Дала мне сушёных ягод. Я съела несколько, остальные сунула в катомку.

— Ты уж извини, — сказала я.

— За что?

— Медленно иду.

— Да уж пободрей моих муженьков, — усмехнулась Гулба.

Отдохнув, я поднялась. Гулба пошла следом и на крутом месте подставила мне ладонь.

Лопуха я услышала раньше, чем увидела пещеру, он жалобно подвывал с долгими паузами где-то сверху, и я сразу рванулась вперёд. Гулба придержала меня за плечо.

— Погоди здесь.

Между камнями виднелся вход. Лопух стоял сбоку, привязанный к кривому стволу. Верёвка была наша. У ног его валялась распущенная перевязь от тюка.

Я прижалась к камню и стала смотреть, где горшок. Отсюда было видно только яблочные дольки, рассыпанные по земле, да угол дедовой рубахи. У меня заныло под рёбрами.

Гулба вышла на открытое место.

У входа поднялся арыр, очень большой, но Гулбе разве что по грудь. Он заорал ей в лицо, и из пещеры полезли другие. Один хромал, приволакивая ногу. Он пробрался сбоку, пока первый орал.

Гулба повернулась к нему и ударила дубиной по камню. Хромой отскочил. Она шагнула за ним и рявкнула так, что я сама вжалась спиной в выступ.

Арыр у входа Злобно зарычал и попёр на Гулбу. Она без раздумий приложила его дубиной под рёбра, весомо, но явно не со всей силы. Он опрокинулся, поднялся прижав когтистую лапу к рёбрам и стал пятится. Другой выхватил из-под ног что-то съестное и полез по склону вверх. За ним рванул хромой. Первый ещё потоптался, оскалился, но Гулба подняла дубину, и он тоже побежал. Из глубины пещеры выскочил последний, пронёсся мимо и скрылся за камнями.

— Ты, как будто, аккуратно его ударила, — удивилась я.

— Этот старший, знает что к чему, к норе нашей не лезет, остальные дурные. Давай собирай своё, — сказала Гулба.

Я подбежала к Лопуху. Руки опять плохо слушались, но этот узел поддался. Лопух сразу навалился на меня мордой. У него на шее шерсть свалялась от пота, а возле уха была ссадина.

— Ну ты чего, — сказала я. — Ну Лопух.

Он дышал мне в волосы. Я обняла его за шею и постояла, уткнувшись лицом в тёплую шерсть.

Потом опустилась к тюку. Дедова рубаха была развернута, один рукав втоптан в грязь. Под ней лежал горшок. Я подняла его обеими руками. Кожа на горлышке держалась. На боку была свежая царапина, но трещины я не нашла.

Провела ладонью по глине, прижала горшок к себе. Гулба в это время смотрела на склон и держала дубину наготове.

— Целый? — спросила она.

Я кивнула.

— Тогда собирайся.

Я стряхнула грязь с рубахи и опять завернула горшок. Собрала то, что уцелело. Яблоки с земли подбирать не стала, взяла только те что оставались в разорванном тюке. Гулба помогла стянуть его верёвкой.

На обратном пути мы спустились к моему ночлегу. Вещи под ветками лежали, как я их оставила. Я достала их, подобрала миску. Гулба подержала поклажу, пока я увязывала её на Лопухе. Тюки стали заметно меньше. Потом она проводила нас до поля. Солнце уже опускалось, тени от деревьев легли далеко на траву.

— Отсюда дорогу знаешь? — спросила Гулба.

— Знаю. Спасибо тебе.

— И тебе спасибо. За Терена.

Я потрогала пустую тряпицу у ворота.

— Это витушке. Она цветок дала.

— А принесла ты, — сказала Гулба.

Она поправила у Лопуха сползшую верёвку и пошла назад. Я смотрела ей вслед, пока её не закрыли деревья.

В поле трава ещё была зелёная. На пригорке между камней рос чабрец; я растёрла веточку и понюхала. Такой же запах был у нас дома на сухом склоне.

Я решила здесь ночевать. До заката оставалось немного, да и Лопуху тяжело дались тревоги минувшего дня. Сняла с него тюки, осторожно провела ладонью по шерсти. Он дёрнул кожей и отошёл пастись. Дедов горшок я вынула. Поставила возле головы, когда устроила постель. Сняла кожу с горлышка, развязала крышку, провела пальцем по краю: нигде не треснул. Заглянула внутрь и закрыла опять. Кожу и верёвку оставила на тюке. Поела яблок с ягодами, попила воды. Огонь разводить не стала. Здесь уже были наши открытые места, арыр сюда не заходили, для них слишком просторно и слишком ровно. Лопух пасся неподалёку. Я лежала и слушала, как он выщипывает траву. Если жевать переставал, приподнималась посмотреть. Он всякий раз оказывался на месте.

На рукаве дедовой рубахи засох комочек глины. Я раскрошила его пальцами и стряхнула. Потом легла, положила ладонь на крышку и так заснула.

Проснулась я перед восходом. Лопух стоял рядом, свесив губу, и дремал. В низине белел туман. Я села, вытряхнула из волос сухую травинку и посмотрела в поле. Вдалеке возвышался холм, утопающий основанием в тумане. Я ещё подумала: вчера вроде не было. Может, за деревьями его не разглядела.

Потом он поднял и переставил руку, толщиной как древней дуб и даже больше. Я перестала тереть глаза. Холмина шёл краем поля. На одном плече у него рыжела длинная полоса сухой травы, а в ней темнела согнутая ветка. При каждом движении она покачивалась. За ним из тумана вышли лоси. Один остановился, опустил голову к траве, два других пошли дальше.

Я вскочила. Коленом задела горшок. Он треснул по царапине и прах посыпался в траву. Я сразу упала на колени и подхватила горшок, но часть уже высыпалась. Стала сгребать ладонью. Прах лип к росе, оставался на стеблях, и чем больше я собирала, тем шире размазывала его по мокрой траве.

— Ох, дед. Ну что же я!?

Я сидела на коленях, держа в ладони немного сырого праха. В нём была травинка. Я попробовала вытащить её, потом перестала и подняла голову. Холмина остановился. Лицо было повёрнуто в мою сторону. Я не могла разглядеть глаз, но мне казалось, что он смотрит прямо на меня. Я тоже смотрела. Ладонь так и держала раскрытой. Над полем пролетела белая птица. Сперва я её почти потеряла на фоне тумана и белёсого утреннего неба. Потом она поднялась выше, сделала круг и села холмине на плечо. Белый вран. Он переступил возле согнутой ветки, сложил крылья. Холмище повернул к нему голову, постоял ещё немного и двинулся дальше. Лось, который отстал, поднял морду и пошёл следом за остальными. Я провожала их глазами. Вран ещё долго белел на плече. Потом холмина пересёк поле, стал спускаться за вершины деревьев и окончательно исчез из виду.

У меня затекли ноги. Я села на накидку и положила большой осколок горшка на колени. То, что было в ладони, высыпала обратно. Солнце показалось над лесом. На мокрых пальцах стало тепло. Я вытерла их о траву и посидела ещё. В груди понемногу отпускало, и дышать стало легче. Дед всё хотел хоть издали поглядеть. Я вспомнила, как он говорил это в юрте, а потом опять посмотрела туда, где скрылся холмина с белым враном на плече.

— Вот и повидал, — сказала я тихо.

Лопух проснулся и подошёл ко мне. Потянулся носом к осколку горшка, обнюхал край. Я погладила его по морде и встала. Пошла в поле, туда, где уже лежало солнце. Подождала немного и наклонила осколок. Прах ссыпался тонкой струйкой, уносимый ветерком, стлался над травой. Я наклоняла понемногу, пока на дне ничего не осталось. Потом ещё постояла. Трава касалась голых щиколоток. Где-то у леса закричала птица, ей ответила другая. Я вернулась к Лопуху, завернула осколки горшка в дедову рубаху, зачем-то решила забрать, и убрала в тюк. Сложила накидку. Поклажу устроила так, чтобы меньше тёрло, и повела его к дороге.

К полудню показался наш частокол. У ворот кто-то меня окликнул. Я подняла руку, но издалека кричать не стала. Оглянулась на дорогу. Отсюда она была видна недалеко, до поворота, а я теперь знала, сколько всего за ним. Прежде я всё за дедом ходила. Он впереди, я следом, и можно не думать, куда дальше. А эту дорогу сама прошла, сама прочувствовала. Я подумала: "наверное, я теперь тоже Шмыга". Вот доберусь до своей постели, отосплюсь, отдохну. А потом опять куда-нибудь потянет. Столько ещё всего поглядеть можно — как тут на одном месте усидишь. Лопух узнал дорогу и потянул вперёд. Я пошла за ним. За воротами пахло нагретой сосновой смолой.