Мину мы нашли...

Глава 1

Утро в селе началось куда раньше первых петухов. Гомон восторженных детских голосов нёсся волной от дома к дому, пока, наконец, не распахнул дверь мастерской кузнеца Тимофея. Детвора, ввалившись кубарем, кричала, перебивая друг друга, да так, что Тимофею пришлось несколько раз звонко ударить молотом по наковальне на манер церковного колокола.

– Вы что голосите, ошалевшие? – басовито спросил Тимофей, когда детвора замолкла. – Говори, Пётр.

Из стайки мальчишек и девчонок вышел высокий лопоухий мальчик лет девяти и, шумно потянув носом, затараторил:

– Там на выезде, где пролесок, вот он, он и она, – мальчик по головам перечислил ребят, – мину нашли, взаправдашнюю!

– Что нашли? – недоверчиво переспросил Тимофей, вытирая рукавицей сажу со лба.

– Мину, – повторил Пётр и, сделав ещё полшага, заговорщицким шёпотом продолжил. – Военскую.

– Да брось ты брехать, – отмахнулся Тимофей и снял с рога наковальни широкий кожаный ремень. – Вот всыплю сейчас как следует.

– Она жёлтая, – пискляво протянула девочка из-за двери.

– С жёлтой полосой, – поправил её насупленный Пётр.

– И буквы на ней разные, – звонко доложил низенький белокурый мальчик.

– Красиииивая, – подытожила девочка из-за двери, и дети наперебой принялись описывать находку, загомонив так, что Тимофей снова занёс молот. Сразу воцарилась тишина.

– Так значится, – Тимофей провёл рукавицей по вмиг заблестевшему лбу, оставляя широкий чёрный след, и взял с верстака старый железнодорожный фонарь. – Бегите за Скрипником и к выезду его, а ты, Пётр, меня проведёшь, покажешь.

Детвора бросилась врассыпную, а Пётр с ещё одним мальчиком гордо зашагали впереди хромающего Тимофея.

– Как нашли-то? – по-прежнему с недоверием спросил Тимофей, до последнего надеясь, что это розыгрыш.

– Мы на ветках гадать побегли, как пан с гор спустился, – Пётр сглотнул. – Так тятя говорит. Ну это когда ветрище деревья повалил. Так тама ямка получилася, а в ней мина лежала. Её Рыжка-с-косой нашла.

– Дурь какая, – бранился запыхавшийся Тимофей, на ходу щёлкая выключателем на боку фонаря. Наконец тот поддался, и по пыльной дороге заскользило тусклое желтоватое пятно.

– Пришли, дядь Хрома, – бодро сказал второй мальчик и тут же ойкнул, округляя глаза, на что Пётр вмиг дал ему затрещину.

Тимофей молча погрозил мальчугану увесистым кулаком и принялся рыскать лучом по бурелому.

– Вон тама она! – закричал Пётр и подбежал к небольшой яме у могучих вздыбленных корней векового вяза.

– А ну кыш оттуда! – прикрикнул Тимофей. – Не подходь!

Пётр попятился, на ходу указывая на злосчастную яму. Тимофей пыхтя переступал через поваленные ветки и, подойдя к указанному месту, нашел её пятном света. В яме воинственно заблестел зеленоватый металл, заботливо очищенный детворой от грязи и листьев. У Тимофея тут же пересохло во рту, а тело обдало волной дрожи. За спиной послышались шаги, и Тимофей, не оборачиваясь, скомандовал: «Говорю, кыш!»

– Что это, Тимофей, ты удумал ни свет ни заря по лесу шастать? – скрипучий голос сельского старосты, так иронично подчёркивающий его фамилию, был неприветлив. Скрипник, больше походивший на доброго дедушку из детских сказок, злиться не любил и не особо умел. Так и сейчас – спросил строго, а сам тут же примирительно улыбнулся.

– Погляди, дядь Митяй, что мальцы нашли.

– А я туда и не пройду ни в жизнь, ты мне сюда скажи.

– Снаряд тут боевой, военный. Не взорвался, поди, в войну-то. Бог знает, сколько лежит.

– Эка напасть, – проскрипел староста, поглаживая окладистую бороду.

Притихшая детвора, рассредоточившись по армейской науке кто в кусты, кто по деревьям, с любопытством переглядывалась и многозначительно кивала почти на каждое взрослое слово.

Когда взошло солнце, Скрипник подозвал Петра, поручил ему взять велосипед и ехать на станцию, сказать Василию, телефонисту, чтобы тот позвонил в город и кого надо вызвал. Окрылённый Пётр помчался со всех ног, едва не сбив слепого деда Харитона, ветхого днями настолько, что никто и не знал уже, как и откуда он появился. Вела его под дрожащую руку та самая Рыжка-с-косой.

– А пошто ты Харитона привела, Ангелина? – проскрипел староста и погладил девочку по рыжей головке.

– А что мне сидеть, сынок? – ответил Харитон и, нащупав, крепко сжал руку старосты. – Так и жизнь пройдет. Я уже и не сплю никогда.

– А мы тут без дела не сидим, мину вот нашли, – вкрадчиво проскрипел староста, потирая кисть после рукопожатия. – Да, Тимофей?

– Всё так, – пробасил Тимофей, сидя на могучем пне и не сводя глаз со злосчастной ямы.

– Знаю, – холодно сказал Харитон. – По запаху учуял. Как есть моя мина.

В ветках над головами разнёсся восторженный детский шепоток: «По заааапаху!»

– Ты, Харитон, никак снова помирать собрался? – нарочито ласково спросил Скрипник.

– Я, Митяй, уже и помереть нипочём не смогу. Так и буду до скончания века на пеньке сидеть.

– Может её огородить чем? – поднявшись, спросил Тимофей и только сейчас выключил фонарь.

– Да брось ты её, кто туды сунется? – отмахнулся староста.

Весть разнеслась быстро, и мужики по особому случаю за работу не брались. Женщины пекли пироги, ворча, что к вечеру все перепьются, а до обитавших ближе к окраине и вовсе дошло, что вот-вот начнётся война.

– Десант в село забрасывают, – авторитетно, хоть и по слогам, сообщала Зинаида Васильевна, Скрипникова жена.

К обеду у пролеска собралось почти всё село, народным волнением создавая атмосферу едва ли не праздника. Каждый норовил заглянуть и удостовериться. На что Тимофей неизменно басил: «Кыш отсед!»

С другой стороны дороги расстелили полотна и расставили провизию. Выпили, разумеется.

Наконец приехал взмыленный Пётр и почти без запинки доложил, что «группа в силу отдалённости прибудет завтра утром, а пока никому ближе пятисот метров не подходить», – видно, что всю дорогу повторял слово в слово. Староста и Тимофей донесение приняли и выдали гонцу наградной пряник.

Ближе к вечеру, когда шёл третий по счёту хоровод, на поляне появился Кондрат с сыном Вадимом, чем заметно разбавил всеобщее веселье. Кондрат единственный в селе носил солнцезащитные очки, а сын Вадим, юноша лет двадцати, единственный носил джинсы. Узнав о причине праздника, Вадим хмыкнул и, достав из кармана мятую пачку «Мальборо», вытащил сигарету.

– Пойду погляжу, бать, – он мотнул головой в сторону бурелома. Кондрат кивнул, накладывая на хлеб шмат сала. – А ну кыш! – пробасил Тимофей идущему мимо его импровизированного поста Вадиму.

– Ты догони сначала, дядя, – не оборачиваясь, ответил тот и закурил. – Ишь командир нашёлся.

Взойдя на небольшой пригорок, он выглянул вниз, вытягивая шею и отгибая ветки пальцами.

– Фуфло какое, лишь бы не работать, – съязвил он, бросая в яму окурок.

Вернувшись на поляну, он застал ссору, снова затеянную Спиридоном.

– Я тебя что ли заставлял его в поезде везти? Не заставлял. А то, что разбился твой телевизор, так то управе предъяви, что дороги плохие, – азартно отвечал Кондрат.

Вадим увидел юношу, маячившего за спинами односельчан, и узнал в нём Сашка. «Блаженный Сашко», как его все здесь называли, высокий худой парень с заячьей губой в одежде, собранной по всему селу. Он сносил её до лохмотьев и иногда выглядел диким человеком леса. Наверное, поэтому он и жалел любую скотину, птицу и даже заявлял, что «слыхал, как деревья стонут в ночи».

– Сашко-дурко! Сашко! – громко позвал его Вадим. – А ну иди сюда. Там в лесу тебе в котомку подарок лежит.

Сашко поднял голову и, улыбаясь, пошёл на голос.

– Ты что за нелюдь такой! – всплеснула руками одна из женщин, останавливая Сашко и протягивая ему кусок румяного пирога. – Тебе на душе пагубы мало?

– Ты что несёшь, дура? – вступился за сына Кондрат.

– А то и несу! Это я с Маней Мавку за косы из реки доставала. Я видала, я знаю!

– Это она не от меня, у ней несчастная любовь была, – ответил Вадим и сплюнул.

– Ты, Спиридон, бабу свою угомони, а то порося твой ко мне в вагон может и не влезть, – сказал Кондрат и пригрозил Спиридону пальцем.

– Больно ты лучше, – сказала другая женщина и выпила до дна. – Ты капканом ходил охотиться? На кого? А поймал Тимофея!

– А надо под ноги смотреть, когда по лесу шатаешься, – огрызнулся Кондрат и ехидно добавил. – А тебе он что, хромой уже не полюбился?

– А Лиснявку тогда ты погубил! Что тебя не выбрала! – женщина перешла почти на крик.

– А нечего глухой по путям ходить, – пожал плечами Кондрат.

– Она не глухая была!

– Была бы не глухая, поезд услышала, – ответил Кондрат и налил себе в чашку.

– А жинка! Жинка твоя! В город её увёз, и пропала! – женщина вскочила, заливаясь багрянцем ярости.

– Город, город большой, вот и потерялась. Ты-то про город что знаешь? – не сдавался Кондрат.

– Как тебе тело душу носит?! – женщина сплюнула и пошла к дороге.

– Ты о душе моей не боли, – вслед ей ответил Кондрат и размашисто выпил, запрокинув голову, затем зажмурился и шумно выдохнул. – Её прибыток греет.

Воцарилось молчание, и ухмыляющийся Кондрат медленно обвёл взглядом сидевших. Никто продолжать не хотел, и в вечерних сумерках народ стал понемногу расходиться. Кондрат взял у сына сигарету и закурил.

– Кондрааат, – тихонько позвал его дед Харитон, – подойди, будь ласка.

Кондрат нехотя встал и подошёл к нему.

– Ты чего хотел, старый?

– Кондрат, – так же тихо продолжил Харитон, – мина с золотым ободком и крестиком на боку?

– Да почём я знаю?

– Спроси у Вадима, он ходил. Только не голоси.

Вкрадчивость Харитона заинтересовала его, и он жестом подозвал сына.

– Дед спрашивает, мина с ободком?

– С ободком, – нехотя ответил Вадим.

– И крестиком? – уточнил Харитон, потирая руки.

– Да вроде того. А тебе, дед, почто надо-то?

– Вы меня к дому-то проводите, а я расскажу всё, по совести.

Кондрат с Вадимом переглянулись, и отец кивнул.

– Да по пути, пёс с ним.

– Это золотая мина, детки, – внезапно проговорил дед Харитон.

– Ты что несёшь, дед? – почти в один голос вскричали отец с сыном.

– Тихо! – отрезал Харитон и раздражённо разрубил воздух ладонью. – Знаю, что говорю! Я, ещё когда учителем работал, вызнал всё. Наши тут били врага и били сильно, кровь в голенище заливала. А у ихних солдат в петлицах золотой вьюнок с нумером. Наши те петлицы сымали и прятали. Снаряд распарывали и туда ссыпали, а снаряд в схрон, только метили особым знаком.

Глаза Вадима едва не вылезали из орбит, а Кондрат матерно выругался, обжёгши палец об истлевшую сигарету.

– Так от нас ты чего хочешь, дед? – прищурился Вадим.

– Петлицы эти задорого родня выкупала у наших, чтобы от погибшего что осталось. Она и в те годы как трактор стоила, а сейчас и не сосчитаю, – Харитон откашлялся и продолжил. – Я, сынки, не хочу помирать тут. Я пришлый в местах этих, не обжився за жизнь. Поутру, до петухов, за мной с сыном зайдите, да сюда приведите. Я расскажу, как её по науке открыть, а вы откроете и меня с собой на поезде отвезёте в город.

– Дык рванёт же, дед! – воскликнул Вадим, но Кондрат его осадил.

– Да нечему в ней рваться. Ты как смекаешь, почему до сих пор мина та цела? Вы меня просто к ней подведите, и я сам открою, там поддеть по-особливому надо, да пристукнуть. Сам сделаю. Без меня не управитесь, сынки. А коли нет, Тимофея попрошу, – Харитон кивнул в сторону бубнящего под нос кузнеца, шедшего последним.

– Тогда в город пешком пойдёшь, – процедил Кондрат, облизывая губы, – с хромым своим. А эти приедут из города?

– А что эти? – спросил Харитон. – Детвору за уши оттягают, что брешут, а Скрипнику выговор в груди. А наши затылок почешут, да и плюнут – как появилась, так и пропала мина ваша.

– Зайдём, дед, – с нажимом проговорил Вадим и сплюнул. – Ты только не усни там, а то, не ровён час, не проснёшься ещё.

– Нет, сынки, спать я не буду. Я уже никогда не сплю, – ответил Харитон, нащупав прут у калитки.

Время перевалило за полночь. Дед Харитон не спал, как и обещал. Сидел на кровати и, скользя пальцами от сучка к сучку, всё вертел в руках небольшую ветку, служившую ему тростью. В углу, обняв колени, сидя спал Сашко. Харитон дверей потому никогда не запирал, чтобы у юнца хоть изредка была крыша над головой. Сашко сопел, иногда подёргивая плечами, словно от холода, и вдруг начал негромко постанывать.

– Тише, тише, сынку, спи, – мягко, как только мог, успокаивал его Харитон.

Внезапно всё село сотряслось от оглушительного взрыва, точно сотню гроз ссыпали в один удар грома, разметав комья земли и каменное крошево от края села до края. Сашко встрепенулся, а Харитон, даже не дрогнув голосом, продолжал своё: «Тише, тише, сынок, это сон морочит. Головку-то на другой бок уложи, и пройдёт». Послушный Сашко так и сделал.

Утром в село приехали несколько чёрных машин с орлами на боках. Причудливо одетые, в бронежилетах с ног до головы, служивые обходили воронку по краю и писали в планшетку.

– Знаешь, что нужно, чтобы сделать такое? – спросил один из них, обводя ручкой окружность воронки.

– Осколочно-фугасная и два идиота, – ответил другой и, присев, сфотографировал бордовую тряпку из джинсовой ткани.

Во дворе у Скрипника устроили штаб и, отмахиваясь от пчёл, опрашивали свидетелей. Спиридон, с прекрасной памятью на обиды, мог бы смело занять широковещательную радиочастоту и выдал почти четыре страницы протокола. Юный Пётр обстоятельно и ответственно, вставляя обороты типа «настояшчий военский снаряд» и «чутка северо-западнее входа в лес», детально обрисовал картину. Высказались почти все, но в основном о погибших. О самом взрыве говорили на удивление мало.

– А ночью бахнула. А шо бахнула, не понятно.

На смену служивым приехал журналист с блестящим фотоаппаратом наперевес.

Провожая его взглядом, сидящий у ног Харитона Сашко выкрикнул: «Буфф!» и всплеснул руками, изображая взрыв, а после повернулся к Харитону и спросил:

– Большооой?

– Большой взрыв, сынку, – ответил Харитон, повернувшись на голос.

Журналист улыбнулся и, наведя на них камеру, щёлкнул затвором. Сашко засмеялся.

– Того гляди, жизнь по-новому пойдёт, – добавил Харитон и легонько потрепал парня за волосы.