Миниатюры

Отчаянный прорыв

Он бесстрашно двигался через узкий шипастый лаз, спасаясь от холода, чувствуя впереди тепло и ароматы еды. Наконец посветлело. Неожиданно он свалился на неровную белую плоскость. Невысокие возвышенности и бугорки не мешали продвигаться дальше. После опасного прохода простор и безопасность восхитили. Он быстро добежал до края почти гладкого длинного плато и начал спускаться вниз, стараясь не упасть, как произошло до этого. Действие было несложным и привычным. Тепло расслабляло, но необходимость добраться до еды поторапливала и заставляла почти бежать по вертикальному склону. Спустившись и пробежав по горизонтальному полю другой структуры, он, не задерживаясь, отправился дальше, хотя впереди снова была отвесная стена. Врождённая способность помогала подниматься без проблем, пока он не перевалился на очередную ровную и светлую поверхность. Вон там, впереди, махина шарообразного сооружения, а рядом оно – источающее восхитительный аромат, невысокое пористое нечто. Скорее, скорее туда, наконец-то, пища!

Громоподобные звуки не успели испугать:

– Ах, ты, мразь! Откуда?

Наш путешественник ещё не привык прятаться и не знал, чем угрожает этот гром, не особо насторожила мозаика разноцветных кусочков, возвышающихся в стороне над пропастью. Он успел ощутить резкий порыв шквалистого ветра и даже пытался рвануть к спасительному обрыву с другого края равнины до того, как что-то огромное молниеносно накрыло сверху. Но уже не почувствовал, как его тело сплюснуло и размазало по поверхности кухонного стола, которая казалась тараканчику самым гладким и спокойным участком на пути к заветной хлебной крошке.

Осенние думы

Пушкин с грустью смотрел в окно: «Тревожит позднее молчанье ночи тёмной...» Его любимая пора, а из-за темноты не видно, как позолотели берёзки, как от жёлтого до красного расцвéтились клёны... Уличные фонари не передавали всей чудной гаммы осенних оттенков. Сзади кто-то сочувственно тронул за плечо:

- Ааа... Фёдор Иваныч. Чего пугаете?

- Вижу, вы грустите тут, а мне тоже взгрустнулось. Решил составить компанию, вместе погрустим.

- Тоже мыслить и страдать хочется?

- Нет... Мои стихи второклассники не понимают. Не знают они, что такое бодрый серп и праздная борозда... Где уж им красоту уловить? Хрустальный, лучезарный - для них не чудесные эпитеты, а сумрачная тень на разум. И на себя досада от желчи горького сознанья, что нас поток уж не несёт... да на сварливость старческую, кою презирал некогда...

- Не вы один, Фёдор Иваныч... Лев Николаич сетовал, что молодёжь нонешняя не способна на благотворное, возвышающее чувство, читая мысли людей мудрых...

- А Николай Васильевич вчера сказывал, что не читают отроки сотворённое нами, не читают... пересказами пользуются, дабы баллы заработать. А работа ума как же? Он персонаж нового типа для «Мёртвых душ» придумал, да воплотить сию идею затруднительно.

- А пойдёмте-ка, милейший, в конференц-зал, пообщаемся с коллегами, поднимем настроение друг другу.

- Там Лобачевский с Эвклидом спор затеяли, не остановить... Да нынче поздно уже. Пора занимать свои ложи в портретных рамах. Скоро техничка придёт полы протирать.

Хараша-а я хараша-а

Апчхи! Спёртый воздух-то. Цветочки надоть завести. Стояли бы на окошках, освежали, даже украшали бы. И пылью приванивает. Фу... Полочки давненько не протирали, зеркало толику заляпано...

Обожаю зеркала! Как покрутишься, да на себя-красотку полюбуешься!

Хараша-а я хараша-а,

Да плоха аде-е-ета...

Хорошо одета! Неча дурными словами голову забивать!

А ты чё шипишь? И спину выгибаешь. Забыл меня, што ли? Играли с тобой давеча. Поди-ка, за ушком почешу, да спинку поглажу. Вспомнил... Умница. Пойдём, глянем, чем тебя кормют.

Блин... Сами бы попробовали энти катышки. Жалко мне тебя, Барсюха. И мыша даже поймать негде...

Кухонька справная. Кастрюльки-то лёгонькие какие. Чистые, однако. Машина моет... Кругом машины, машины... Эна, паучок в уголке сеточку растягивает... И копоть на потолке. Непорядок. А так бы уважили угощеньицем, позвали Домовушку, уж я навела бы благодать кругом. Чистым воздухом задышали бы. И машины не нужны.

Ой, никак ключик в скважину вставили. Пока, Полосатик! Загляну ещё.

Веник

Наконец-то его сняли со стеллажа не только для того, чтобы пощупать густые «волосы» из метёлок натурального сорго и подержаться за упруго стянутую изящным шпагатом «ножку», чтобы положить обратно. Веник был небрежно брошен в покупательскую корзину на колёсах, которая ему самому показалась просторной каретой, поданной «его величеству» для отбытия в новую жизнь. Карета всё более наполнялась попутчиками, подобными ему затворниками узких полок, неспособными перемещаться самостоятельно. Стало тесновато, но можно и потерпеть. Ему приходилось находиться и не в такой тесноте. Сейчас же ничто не мешало обозревать пространство ставшего скучным магазина и радоваться предстоящему прощанию с ним с минуты на минуту.

Наивный восторженный веник ещё не знал, что ожидает его в том загадочном будущем, о котором он фантазировал в ночной тесноте среди своих безмолвных собратьев. Вся его короткая жизнь будет связана с пылью и мусором. Ему придётся выметать их из уголков нового дома, принимая помощь от напарника по работе, пластикового совка, стирая при этом свою гордость – волокнистые волосы. Руки, которые теперь будут брать его ежедневно, постепенно разболтают крепления, которыми веник гордится, и чудесная крепкая ножка со временем станет рыхлой и некомфортной. Место венику определят в тёмной каморке или в самом неприметном уголке жилища людей, сохранять которое в чистоте станет его прямой обязанностью.

Когда же веник состарится, и его внешний вид будет далёк от сегодняшнего красавца, он снова попадёт в тесноту, но не ту, к которой он привык в магазине. Его соседями станут не такие, как недавно, чистенькие благородные веники, а пищевые отходы и поломанные предметы в мусорном контейнере. Но это ненадолго. Через день или два сильно гремящая большая машина примет в своё нутро содержимое контейнера, и дряхлый веник отправится в последний путь, на свалку. Там он либо тихо сгниёт, либо сгорит в ярком пламени незнакомого ему ранее огня. Но, наверное, лучше сгореть, чем тосковать о скучно прожитой жизни.

Житейские проблемы

Яга лежала на полатях, прогревая старые косточки, и размышляла. «Избушку расширять надоть. Стока всякого-разного новшества появилось, да не чаю покамест, поставить некуда... Вон, у Кощея в хоромах надысь ледник трёхкамерный появился. Хочу-хочу-хочу такой! Да ещё микрогрелка для харчей, годная коробчонка. Не круглы сутки же печку топить? Кощей бает, што и без печки прожить можно. Ну, это он не бельмеса не смыслит! Печку не трону! Мне ещё добрых молодцев в баньке парить и самой, опять же, здоровьице поправлять.

У компьютера свово угла нету! Стока лектричества рядом с сушёными травками - опасно, совсем без избушки остануся. А куды в наше время без лектричества? Балдею с Одноклассников, хоть совсем не спи... Леший токмо из-за телевизера в гости приходит. Хоть с ним, дремучим, поватажиться... Тренажорчик тут присмотрела, опять же, лектрический, а ему много места надоть... Летать-то уже почти не летаю, а движения зело полезны. Сколь раз слыхала про энто от дохторов разных.

Стелс-система сбоить начала... Так грибники обнаружат, да разграбят. Нету у современных людишек страху перед бабой Ягой. Ох, нету... Что ж придумать-то? Ибо строить некому теперича». Не заметила, как задремала.

И снится ей, как 33 богатыря, сверкая бронёй, кажный по обтёсанному бревну тянет. А потом и за стройку принялись. Такой терем срубили, что душа радуется! Ноги-то избушкины от переселения в пляс пустились! А на жестяной крыше – антенна телескопическая на пяток аршин, к которой петушок спинкой прислонился и сидит так по-человечьи, головушку наклонил, лапки в стороны, да в телефон коготком от крылышка тюкает. Не жизнь – сказка!