Мелодия за сто рублей

Глава 1

Слушайте же меня здесь шпана, пока старый Хаим ещё не сдал в ломбард свою потрёпанную душу и пока портвейн в нём не совсем выдохся! Сделайте на две минуты тихо.

Садитесь на ящики, вон там, у биндюги, где вобла воняет рыбой, а чайки орут, будто тётя Сара, та шо с базара где торгует свою плоскую камбалу и лупоглазые бички.

Ой вей, сейчас я вам зашпилю такую байку, не трындеж, не лабуду, а самую что ни на есть чистую правду, хоть и с запашком натуральной сказки. Дааа.

Ви слышали за Янкеля? Вы не слышали за Янкеля???

Так я сейчас расскажу вам за Янкеля.

За того самого Янкеля шо был просоленным морем рыбаком с Ланжерона. И ещё любил он скрыпку, мама дорогая как же любил он скрыпку, наверное как сам король Беня любил свой шик, наган и налёты . Вот как сильно любил он когда играла скрыпка. И ещё расскажу вам про русалку, шо наградила ему такое, шо даже ободранные коты на помойках Молдаванки, где тихо жил он, на улице Болгарской, и даже те притихли, шоб я так жил.

Дааа.

Это было прямёхонько тут,в самой нашей Одессе, в 1911 году, прямо посреди лета,когда порт гудел своими пароходами, как шмели на хупе, а Дерибасовская? Она сверкала, будто шмотки у Лёвы-контрабандиста, которые он покупал у Якова Коца, Оооо, какой это был портной, Яков Коц, я ж вам не разу не совру, он вам прямо на ваших глазах так скроит вам вещь ,шо вещь прямо в его мастерской становилась сразу прямиком из самого Парыжа, Лёве оставалось только пришить бронзовые пуговицы с не нашими литерами и всё, первоклассная контрабанда готова. Какие поцелованные господом в макитру таланты жили в те времена в нашей Одессе дети мои, ой йой, у всех руки были из самого чистого золота.

Но я таки отвлёкся .

Янкель Шмулевич, тощий, как треска после поста, с бородкой рыжей, как закат над Пересыпью, тянул свои старые,многократно чининные сети с моря, собирая в ведра глосики,камбалы и бички.

Не был он ни цадиком, ни бичом как тот старый Сруль с Ришельевской , ни мазуриком, как Беня Крик, ни шлимазлом запойным как Сема Хрыч, которого тётя Песя что сдавала ему комору, регулярно за уши драла за неуплату и бардак и другой гембель шо нередко чинил он.

Самый обычный Янкель каких в мире цельный мильён, таких Янкелей,а может даже чуть больше.

Днём таскает рыбу на Привоз, вечером глушит портвейн у Фимки в Бадеге, гоцает танцы под " семь сорок" да хватает за мягкое Химку что в бадеге той разносила портвейн, за что не раз был бит ею шваброй по самой своей голове, но не очень больно, скорее для острастки . Утром тянет сети.

А ночью... Ночью Янкель мечтает, и мечтает не об том как выпить рюмку водки и даже не об том как дать кому нибудь по морде. Нет... он мечтает красиво...как мечтают поэты. Шоб жизнь его была не сетями связана, а музыкой.

Потому шо Янкель, шоб вы там себе не думали, свихнулся на скрыпке. А какой еврей не любит скрыпки? Если он не любит скрыпки то он даже совсем не еврей. Это тогда какой то тогда больной на голову еврей.

Играть? Та гевалт, он и смычок то видал только издалека!

Но как он слушал, боже мой как он красиво слушал!Так ребе красиво не молится, вот как он красиво слушал.

Пробирался к театру на Ришельевской, где скрипачи пиликали, и стоял себе под окнами, закрыв глаза, будто не город перед ним, а сама мелодия, шо плывёт над Одессой, как та чайка над волной.

Вот как он умел слушать!

А денег на театр он не имел. Шо зарабатывал он? Это ж воши а не деньги. Только и хватало набить пузо да иногда приобрести что из бебихов, лапсердак молью сожраный или штиблеты что казалось носила до него цельная команда докеров, до того они были стоптанны. А шо осталось на бордель да на портвейн. Ведь он живой же человек был, а не статуй из розового мрамора.

И вот, в одну ночь, когда луна светила, как подбитый глаз Сёмы Хрыча, Янкель тянет себе те сети — а они тяжёлые, будто там не рыба, а все грехи полицмейстера Беловани.

Он тянет, пыхтит, бормочет: «Та шо за мансы, мне это прямо совсем начинает нравится,шо там за кит, шоб он сдох три раза и потом ещё раз»

И тут — блямс! Свет в глазах, будто бриллианты по воде рассыпали.

В сетях — не камбала, не скумбрия, а она. Натурально Русалка. Такая фемина просто блеск, пальчики оближешь как хороша.И волосы — как тина, зелёные, мокрые,и глаза — как те два изумруда, шо Янис Панойотис , тот грек что судовладелец, в своих перстнях имеет, а зубы — перламутр, беленькие, блестящие,натурально как яички бабы Глаши на базаре.

И голос, дети. Дааа. Шо за голос.

Я вам ни капли не совру. Голос её — как та самая скрыпка, шо рвёт сердце, как Сёма Хрыч рвёт тараню на куски.

— Янкель, — поёт она, а море же шуршит, как шёпот родной мамы , — ты ж не гнида. Твои папа с мамой не урода же рожали, ты ж с живой душой, да? Ты же рыбу ловишь? А я если ты глаза разлупишь и посмотришь совсем внимательно,то сразу поймёшь, что я ведь ни разу не рыба.

Ты отпусти меня,не будь поцем, и тогда за тебя никто не скажет шо Янкель поц, все скажу шо Янкель ни разу не поц и никогда таким не был. Все скажут Янкель благородный рыбак и большой души человек. И если скажут где что Янкель поц, то сразу же наполюют тому подлому человеку в самые его бесстыжие глаза.И ещё скажут за тебя так,не смотрите на то что у него стоптаны все штиблеты и сорочку он последний раз стирал когда свалилися через борт той шаланды где батрачил мореманом пять лет назад. Душа его белая как та пена морская. Вот как красиво скажут правду про тебя люди. И я лично, лично подтвержу каждое их слово .

Янкель брови на лоб кинул в удивлении, бородку теребит.

--Отпустить? Та ну, шоб я так плавал! Я бы признаться и как бы даже да, но....таки нет. На кой мне такое еврейское счастье ? У меня голова гвоздём не пробита чтобы делать таких глупостев.Это ж как взять цельную жменю денег, да и кинуть их прямо в самое море. Прямо своими руками, шо прямо из меня растут. Это разве ж так можно? Это ж так совсем нельзя. Я этого совсем не умею.

Русалка — это ж не треска, это товар штучный, за который на Привозе отвалят мне такой солидный куш, шо можно ж будет и пожить, как белый человек, и пить шампайское вино, а не портвейн и самогон. И кушать бисквитное пирожное прямо каждый день а не только в мечтах.

И повез он дети русалку ту, прямо на самый Привоз, шоб толкнуть, как воблу.

Ой, шо там было! Какой же шухер он навёл.Привоз загудел, как улей, как Янкель притащил туда русалку. Тётя Сара, та,что царица рыбного ряда, заорала.

--Гевалт, Янкель, ты шо, совсем с глузду съехал? Это ж совсем даже и не рыба, это же натурально шалава с зелёными патлами а вовсе и не рыба! Там разве есть шо жарить? Там же совсем нет шо жарить. Наверное выпало это недорозумение с какого-нибудь итальянского парохода и наверняка больное оно холерой и оспой и другим разным,вредным. А ну выкинь немедленно эту гадость туда откуда взял, и не мешай приличным людям торговать приличный товар. Или ты хочешь нам тут холеры? Нам тут не надо холеры.

Но уже торговки сбежались, как мухи на тухлятину. Стоят, крестятся.

-- Що це за страхыття, Оксано?

Биндюжники чесали затылки, а Лёва-контрабандист уже прикидывал, вот бы загнать ту кралю за кордон.

Стоят все, глазами лупают. Тут нарисовался

Купец один, жирный, как бочка, как увидал ту мадаму из моря так аж слюной едва не захлебнулся. Стоит, дрожит как холодец на солнце да гэмбы свои жирные облизывает.

- А шо Янкель , а давай куплю у тебя это, аж за двадцать пять рублей? Деньги не малые. Шо скажешь? Сделка честная.

-- Не,не,не. Не смешите меня так, у меня ж губа трэснула - отвечает тот.-- за такие гроши вас здесь не стояло.

--А шо такое? Ты ж босяк столько денег своими грязными руками ни разу не держал. Ну да ладно. Тридцать дам , а больше не дам.

Не унимается купец.

-- Да щас. Это ж, русалка! Вещь, сами понимать должны,крайне редкая. Русалок их не наловить драгой, как рачков. И такие деньги за неё не деньги даже а просто тьфу что такое а не деньги. Возьмите свои глаза в руки, протрите,и посмотрите внимательно. Или вы смотрите невнимательно?Сто рублей денег давайте!

-- Ты или больной на голову, или где? Сто рублей денег....Какой же ты жадный Янкель. Мне вот, честно говоря прямо стыдно жить в одной Одессе с таким жадным человеком как жадный Янкель. Тебе ведь совсем не идут такие деньги. Ты ж простой рыбак а не британский лорд. Ты ж совсем не умеешь их правильно потратить, сто рублей денег. Такие деньги, они ж тебя совсем испортют .

-- А вы ей богу прямо хотите шоб на шару? Пусть себе портют метя те деньги, я это переживу.Вы меня конечно очень извините но я совсем не желаю потом, всю свою оставшуюся свою жизнь видеть в зеркалах адийота. Меня моя любимая мама терпилой не рожала . Мама говорила " Янкель, жизнь не раз тебя попробует нагнуть. Но ты ж не нагибайся. Ты ж не терпила." Вот как говорила моя любимая мама. А вы меня именно нагнуть желаете. Я же не могу подвести свою любимую маму, я ей слёзно обещал . Так шо извиняйте но сто рублей и ни даже одной копейкой меньше. А нет, так идите ногами тудой где шли.

Поскулил купец, да отвалился сто рублей — сто рублей, дети! В 1911 году сто рублей это ж таки очень даже солидная сумма. Пароход конечно не купишь, но это на год аренды хазы на Дерибасовской! Вот какие это были деньги.

Янкель взял те деньги в жменю и думает.

«Ну всё, ща куплю себе такую красивую жизнь, шо радовать будет, как радуют те скрыпали шо с Ришельевской. Такой марафет наведу шо все как увидят и скажут за меня так" это разве тот самый Янкель что который рыбак. Да нет конечно. Какой же это рыбак? Это натурально граф." вот как скажут за меня люди.»

На русалку он не глядит, совестно ему. А та вдруг говорит.

-- Сто рублей всего цена твоей совести Янкель? Не густо же взял.Продешевил ты, ой как сильно ты продешевил. Неужто ошиблася я в тебе?

И глядит так шо как кошки сердце ему царапают.

Ушёл Янкель.

Но внезапно ночью, дети мои, ночью пришёл стыд. Потому что не ошиблась русалка, Янкель был человек хоть и бедный но человек благородный . Он сидел в своей конуре на Малдованке, считал рубли, а они воняли ему не красивой жизнью, а самой подлой подлостью.

И вспомнил он глаза русалки — не злые, не хитрые, а грустные, будто она знала, шо сожрёт Привоз её , до самых белых костей обглодает, как кот тёткин куриную лапку.

Вспомнил её голос, шо пел про волны и звёзды, и понял, шлемазл он, Янкель, и не русалку он продал , а самую свою душу, которая была хоть и не самая красивая , да только чистая она была,шоб я так жил. И сердце его треснуло на пополам, как бочка, шо амбал Саша боцман пинал на спор. И стала грызть его тогда совесть.

И думал Янкель, что если бы была совесть его собакою, то взял бы он такую собаку, посадил в мешок, да и утопил бы в том море, чтоб не грызла она его.

И вот, пока Молдаванка спала, а коты драли глотки на чердаках, Янкель, как жулик с базара шо хочет подрезать кошелёк, пробрался к сараю, где держали ту русалку.

Та шо сарай , там клетка, воняющая тиной и горем! Русалка лежала, свёрнутая, как креветка и молчала, только глаза её горели, как маяки на побережьи. И была в них такая горечь что Янкелю была та горечь как надфиль прямо по ко́сти.

Янкель, дрожа, как тараня шо вялится на ветру, разрезал те верёвки финкой, шо спёр у Фимы Быка, и потащил её на плечах к самёхонькому морю. А сто рублей прямо тут, в клетке и оставил. Потому что был он как не крути хоть и дурак но человек честный. Русалка не трындела, не орала, только смотрела и улыбалась, словно знала заранее что не самая гнилая душа у Янкеля .

У воды опустил её он в солёные волны. Русалка вынырнула, и голос её, тихий, сказал.

— Янкель, ты таки шлимазл, но душа у тебя — широкая как море, не мелочь. Бери мой подарок, и наплюй в самый центр черного моря, если ты не заиграешь, как сам царь. Я подарю тебе мелодию, такую мелодию какой не играл ни один Паганини в цельном мире. Этот талант я тебе дарю за твою чистую душу, и детям твоим,и даже детям детей твоих дар тот перейдёт.

Хлопнула она хвостом по воде, и из пены, дети мои, выплыла скрыпка — не скрыпка, а мечта, с таким красивым красным лаком , как сам закат над Одессой и с серебряными струнами. Вот какая была та скрыпка.

А потом пропала русалка ,как позавчерашний день, только брызги вспыхнули, как те бриллианты.

Янкель же вернулся в свою конуру, когда уж солнце показало из моря своё пузо и начал город просыпаться,взял ту скрыпку — и, шоб я сдох если хоть даже на чуть-чуть, даже на самый маленький грамм совру, он заиграл! Боже мой как же он заиграл. Пальцы его, шо знали только сети да воблу, запели мелодию, такую, шо звёзды стали светить ярче, хоть и было уже утро а метили они так что было их видно,а море вздохнуло, как биндюжник после третьей.

Он играл, и вся Одесса замерла ,и тётя Песя роняла бублики в чай, а злой как дракон полицмейстер Беловани,что никогда не имел и капельки нежности в своём чёрном сердце, хлюпал своим длинным носом, и бандюганы на Молдаванке прятали финки свои в карман и отпускали с миром тех запоздалых фраеров которых брали на гоп-стоп, шо возвращались от любовниц своих, возвращая им часы и от сердца желая доброго утра,и даже Лёва контрабандист плакал, дааа .... Он плакал так,как не плакал на своей бар-мицве.

И Янкель тогда стал легендой, и его прозвали «Скрыпач Моря»,а те скрыпачи которые были с театра услышав как играет Янкель тут же на месте сгорели от стыда и спрятали в шкап свои скрыпки и никогда их с тех пор не трогали. И никто не знал, шо за музыкой его — русалка, шо дала ему такой шикарный дар .Так вот, дети, вот вам и байка. Берите её в уши и думайте как доброе дело всегда вам обернётся удачей, а подлость, сколько бы не принесла она вам золота, всё одно золото то той подлостью и провоняет. Идите же, и не говорите что не слышали. Мечтайте , не продавайте за гроши то, шо поёт в вашей душе, не имеет оно цены.

А теперь, оставьте дедушку Хаима, хватит мне уши жевать, старый Хаим не железный, старый Хаим устал. И запомните, нет в мире таких денег чтобы стоило совесть за них продать.

****

И вот, когда шпана разбежалась, а Привоз затих, Хаим, старый, сгорбленный Хаим, с глазами, как у чайки, шо видала сто двадцать штормов, пошёл к морю. И там ,достал он из-под полы скрыпку.

Он провёл смычком, и мелодия, щемящая мелодия, та самая мелодия шо её напела зелёноглазая русалка, пронеслась как ласковый ветерок над Ланжероном, поплыла она над вечерней Одессой. И коты на крышах заткнулись вдруг и чайки сели на ящики слушая ту музыку, и во всей Одессе стало вдруг тихо, тихо. Весь город сделал громкое ша. И курили цигарки суровые биндюжники и докера подперши кулаком щёку вслушиваясь в далёкую песню скрыпки, шо душу их выворачивала, и вновь сворачивала. И плакали под звуки серебряных струн у окошков, самые юнные барышни, Лялячки и Розочки, мечтая за такую большую любовь, чтобы совсем как в романах Вальтера Скотта. И даже сам Дюк, сам герцог Арман де Ришелье заплакал на приморском бульваре,хоть и был он отлит из бронзы. А где-то в море , далёко, далёко в волнах, сверкнули зелёные глаза. И старый Хаим, внук Янкеля, улыбнулся, потому шо и само море пело вместе с ним .

А шо мелодия за сто рублей спросите вы... А шо мелодия? Так она и сейчас играет, у самого моря. Имеющий уши, он её услышит.

Я же ведь слышу .

Музыка это ведь сама вечность, вшитая золотыми нитями в нашу повседневность.