Механические страсти

Глава 1

***

Я знал, знал, что она вернётся. Одарит вниманием всех и снова обратит себя ко мне. Но видеть, как она неумолимо двигалась прочь, заостряя свое указующее внимание на других, было невыносимо. Гордая, чёткая, будто созданная все ставить в рамки, она двигалась грациозными размеренными шагами. Тук-тук-тук-тук… Под звук её шага хотелось жить, ждать, желать. Наблюдая за тем, как она движется, впадаешь в подобие транса, чернильное сердце замирает. Хочется дрожать, видя, как она приближается, но не можешь, ведь ты лишь штрих, короткая линия в кругу таких же тебе подобных. Миг, когда она, уходя от тебя, максимально далеко превращается в точку, подобен концу времени. Ты жадно впиваешься взглядом туда, где она исчезла, и за это короткое мгновение успеваешь начать молить, чтобы она вновь появилась. И она не заставляет себя ждать, всех тех, кого ей нужно одарить своим указующим перстом. Те, извне, бывает, подгоняют её, ждут, молят прийти быстрее или… О! Ужас! задержаться, застыть, остановиться... Я улыбаюсь, думая об их тщетных попытках сдержать её поступь. Она всегда точна, она сама жизнь, само время…

И вот она приближается. Мои чернильные нервы трепещут. Если бы не эта белая пустошь вокруг, что сдавливает меня в крошечную линию, я бы вырвался из этих рамок и, когда она проходила бы мимо меня, последовал бы за ней, всегда оставаясь под ее изящной резной перчаткой. Тик-так-тик-так…

Вот Она! Я раскрываю ей свою чернильную душу, вот сейчас она посмотрит на меня!

Да! Я бог, я сама суть мироздания! В эту секунду, пока она смотрит на меня, я – совершенство, я – игра, я – жизнь, я – смерть и вечность!

Тик-так-тик-так… Моя секунда в этом круге закончилась, я снова лишь штрих на циферблате, один из шестидесяти, таких же черных чернильных линий. Но я смотрю, как она уходит дальше по кругу, и знаю, знаю что она вернется...

***

Сёстры, что сверху, думают, что очень важные. И очень красивые. Видимо, так оно и есть. Потому что когда те, извне, обращают на нас своё внимание, взгляд их всегда прикован к этим трём сёстрам. На меня же никто не смотрит, да и как им меня увидеть, если я заперт в своей каморке из красного дерева. Младшая из сестёр – сама точность, она стремительна и быстра. Средняя пристально следит за младшей и словно дожидается её, чтобы сделать следующий шаг. Старшая же, самая мудрая и спокойная, продолжает свое шествие, незаметно, но неумолимо продвигаясь вперёд. Их свита, которую они даже по именам никогда не зовут, а только номерами, будто подчёркивая их подчинённую роль, даже они приковывают взгляды к себе, к своим изгибам, будто те несут какой-то сакральный смысл.

А я? Я остаюсь невидимым. А что ещё остается мне делать? Только волноваться за то, чтобы всё работало, как надо. И я волнуюсь. Волнуюсь и хожу в своей тесной, как камера, каморке туда-сюда. То влево, то вправо. Шаг туда, шаг обратно. Тревожусь сознанием, что стоит мне остановиться, и всё! Не будет чёткого хода сестёр. Они, не замечающие меня, вмиг встанут, растерянные, не знающие, что им делать. И свита их уже не дождётся, чтобы они поочерёдно поравнялись с каждым из дюжины. Говорят, есть места, где мои собраться видны и могут блистать собой, отражая солнечный свет. В больших, очень больших и старинных компаниях, где каморки-камеры светлы и просторны, в них есть окна. Можно вышагивать влево-вправо на виду у всех, привлекая не меньше взоров, чем строгие и тонкие сёстры. Но я скрыт ото всех. И всё, что остаётся мне - мерно тревожиться из стороны в сторону, одинаково длинными шагами. Я не виден, но шаги мои слышны далеко. И все наивно думают, что это стройные, стрелки, красавицы так чётко цокают каблучками. А нет. Нет, ведь это я вышагиваю по своей комнате:

Тик-так! Тик-так!

***

Я ненавижу их. Они заставляют меня страдать. Все они, что с важным видом расхаживают, крутятся, раскачиваются заставляя этот механизм работать, дышать, жить. И все они живут, особенно этот с тупым блестящим носом. Он медленно отклоняется неотрывно смотря на меня, готовясь заставить меня кричать! Но виноваты они все! И толстяк что мечется в своей каморке, и эти три стервы что крутятся по ту сторону матового стекла. Я вижу их расплывчатые силуэты. Да! Они тоже виноваты, что я страдаю. Вернее одна из них. Самая высокая, она обходит свои владения медленно, почти незаметно, но попробуй отвлекись, и вот она уже высится в грации своей осанки и тогда…

… тогда я кричу, кричу потому что он, видя, как она выпрямилась, словно срывается и с силой ударяет по мне, я звеню, отчаянно, громко! Мелодичная дрожь проходит по всему моему телу. После я еще долго плачу но этого уже никто не слышит, потому что весь мой голос уходит в крик что выбивает из меня молот.

- Б-о -о -о - м!

***

Говорят, искусство требует жертв. И вне всякого сомнения я - слуга искусства. Даже так: я слуга музы. Строгая, известная всем мелодия исполняется здесь с моим участием строго по расписанию. И без ложной скромности скажу: мы никогда не фальшивим. Ни я, ни другие музыканты.

О какой же жертве тогда идёт речь? Наверное, о той, что приношу я, когда неотлучно жду своей партии. Не отойти надолго. Не отвлечься. Да, это нелегко. Но это не жертва. Это привычка.

Жертва в другом. Каждый раз, каждые четверть часа, должен я бить свой инструмент. Сильно и безжалостно. Иначе не заставить его выдать нужной высоты ноту. Я возношусь над инструментом, повинуясь ритму, что задаёт дирижёр. Возношусь и обрушиваюсь на несчастного, вынуждая его кричать. Я хотел бы зажмуриться, но нельзя: я должен отдаться музыке и быть точным, чтобы не сфальшивить. Следом за мной инструмент бьют другие музыканты. Нас пятеро. Один за другим мы пинаем инструмент, заставляя его содрогаться, извлекая из него звуки всем известной мелодии:

- Динг! Донг! Динг! Донг!

***

Мы движемся, преодолевая один и тот же отрезок с разной скоростью, обозначая ход времени. Те, извне, считают нас главными, смотрят на нас, следят за нами. Мы и только мы можем подсказать им о восприятии материи, что отмеряем своим движением. Без нас они опаздывают, спешат, теряются, ужасаются, обманываются…

Каждая из нас вынужденна указывать, тыкать нашими тонкими пальчиками в свою свиту и когда это происходит, каждый из свиты переполняется чувством ответственности и гордости. Мы, три сестры, уделяем внимание своим подчиненным, и каждому – разное. Я уделяю всего минуту, старшая сестра, только подумать! целый час, а младшая… Младшая носится по кругу не в силах задержаться на каждом более секунды. Но при этом нам не хватает времени... Кстати… По секрету, в нее безумно влюблён одиннадцатый штрих, я часто вижу как он провожает ее печальным взглядом полным сожаления от разлуки.

И всё же… мы не главные в этом тонком механизме. Мы лишь можем подсказать, что с ним что-то не так, если вдруг замрём на одном месте. Это значит, что он уснул… Он, тот, кто вдыхает в нас движение. Узник, что томится и тревожится в своей тюрьме-каморке, главный, он задает ход… хм… времени и нам всем. Шестерёнки, пружинки, колокольчики и молоточки – все подчиняются ему. Заставляя страдать остальных, он даёт нам жизнь, чтобы те, извне, не запутались в отмерянном им времени. Они не умеют его беречь, часто расходуя на совершенно бесполезные вещи, и лишь мы даем им напоминание о том, что стоит торопиться жить…