Мастерская Боти Хекснат

Домик на холме.

На невысоком холме, на самом краю небольшого города, словно бы застрявшего во времени, все ещё пестрящего деревянными вывесками и даже газовыми фонарями, зажигаемыми, когда жителям хотелось отпраздновать какой-нибудь день, добавив немного старины, стоял старый маленький домик с красной крышей из потрепанной черепицы и покрытыми подтёками от частых дождей стенами. На двери, такой же потрёпанной, не раз перекрашенной, так что никто уже и не помнил, какого она цвета была раньше, висела большая деревянная табличка, украшенная нарисованными цветами, которая гласила: «Починю любую поломку, Боти Хекснат».

Множество поломанных, отремонтированных, снова поломанных и вновь отремонтированных вещей, об истинной сущности которых уже было тяжело даже догадываться, валялись вокруг дома, покрытые ржавчиной и мхом. Старое, но крепкое дерево, стоящее в нескольких шагах от дома, свешивало свои ветви над маленькой площадкой, огороженной вкопанными старыми шинами и засыпанной мелким, ярким песком, доставленным когда-то давно прямиком с пляжа, располагавшегося в нескольких десятках километров отсюда. Крепкий канат свисал с дерева, на нём, словно маятник, висела едва ли стёртая шина с белой полосой и названием уже и забытой фирмы, когда-то популярной у любителей автомобильного спорта.

Вывеска, которая, казалось бы, обещала чудеса, должна бы привлекать множество народа, несущего свои любимые вещи, пострадавшие от использования или времени, а владелец домика-мастерской должен купаться в славе и деньгах, но напротив — мало кому приходит в голову принести свои часы, калькуляторы или даже фонари, чтобы починить их, особенно, когда замену можно просто купить или даже получить у продавца, если времени прошло не слишком много.

Гостями домика на холме были дети, у которых не водилось больших денег, но было много любимых игрушек, которые имели плохую привычку ломаться. Боти, мастер, живущая и заведующая мастерской, никогда не отказывала, если у неё просили помощи, всегда держала дверь открытой для юных гостей, которые с восторгом смотрели, как в её маленьких руках вещи снова оживали.

Она была для них как своя. Её маленькая, детская фигурка не вызывала доверия к мастерству у взрослых, может, это тоже было причиной, почему единственный доход она получала в мелких монетках и принесенных из дома и школы булочках и соках.

В городе ходили самые разные истории о домике и его единственном обитателе: кто-то рассказывал, что её родители ушли на войну и не вернулись, кто-то знал историю о том, как её, Боти, родители заболели и умерли, оставив девчушку одну, а кто-то был уверен, что девочка жила там уже давно, якобы знала ещё их бабушку и дедушку.

Что бы о ней ни рассказывали, Боти просто жила там, в маленьком домике на холме, каждый день, по часам, открывая дверь, выходя на крыльцо, чтобы вновь повесить дощечку, приглашающую воспользоваться её мастерством, и так же, по часам, когда солнце уже зашло, убрать её на ночь.

Глава 1 — Боти и дети.

В обычный, не отличающийся абсолютно ничем от предыдущих, летний день, в дверь, снова начавшую осыпаться, постучали.

— Войдите! — звонко ответила Боти, вставая из-за стола, на котором распласталось множество деталей, — Чем могу помочь?

На пороге стояли двое детей, ещё едва ли выучивших таблицу умножения в школе. «Наверное, брат и сестра», — догадалась Боти. Вид у них был потрёпанный, словно они побывали в переделке, подрались с кем-то, может быть, неудачно попытались покорить какую-нибудь особенно крутую горку, коих было много в окружавших город холмах.

— Нам нужна мисс Хекснат, — стесняясь, подала голос девочка, когда брат потеребил её за рукав, — нам сказали, что она может починить что угодно!

— Нам очень, очень нужна помощь! — подтвердил мальчик, — Это очень важно!

— Ньё-ох-хо! А что сломалось? — глаза Боти засверкали готовностью.

— Вот, — мальчик достали из кармана старый, но очень красивый мешочек.

— Это очень важная вещь! — девочка достала из мешочка маленькую, очень красивую птичку, собранную из тонких металлических полосочек, — Это любимый соловейчик мамы! Он умеет пить воду, а когда дует ветер, он поёт, да так красиво, что настоящие птицы слетаются послушать!

Боти благоговейно протянула сложенные лодочкой руки, принимая игрушку.

— Нам очень нужно починить его! — мальчик сложил руки, умоляя, — Когда она сможет починить его?

— Приходите вечером, — Боти едва смогла отвести взгляд от птички, — если и не будет готово, то будет ясно, когда будет.

Дети ушли, а Боти с рвением, присущем ей, принялась изучать сломанную вещь. Это и правда была удивительно красивая игрушка — полосочки металла переплетались причудливыми, но такими точными и выверенными узорами, что, казалось, такой красоте не место в столь пыльном и потрёпанном городке.

Действительно, подумалось Боти, она ведь впервые видела этих детей. Наверное, они недавно приехали сюда.

Бедная птичка пострадала от чего-то, что помяло её, не думая о том, какие тоненькие внутри трубочки, по которым текла вода, и как нежны полосочки, которые создавали свист, когда ветер проходил сквозь них, протискиваясь через маленькие дырочки.

Боти работала весь день, едва вспомнив об ужине, когда уже всё за окном подернулось рыжим закатными красками.

Сидя на крыльце, жуя маленький воздушный хлебец, принесённый в благодарность за отремонтированное ушко у деревянного зайца, Боти наблюдала, как починенная птичка радостно наклонялась над стаканом воды, попивая из него, а потом, незаметно для неподготовленного взгляда, сливала через трубочку в ножке назад в стакан.

— Привет! — неуверенно окликнул знакомый голос.

Брат и сестра пришли, как и должны были, в оговорённое время, всё ещё держась за руки и виновато опуская глаза.

— Хорошие новости! — Боти затолкала хлебец в рот и встала во весь свой небольшой рост, — Птичка снова ожила!

Дети смотрели на игрушку, как на чудо, наблюдая за тем, как она мерно кланялась и поднималась, прислушиваясь к тихому свисту, издаваемому ею из-за слабого ветерка.

— Это так круто! — девочка запрыгала от восторга, — Не могу поверить!

— Мисс Хекснат просто чудесница! — брат протянул руку и аккуратно поднял птичку, опуская её в мешочек.

— У нас не так уж много денег взамен, — скромно сказала сестра, протягивая несколько помятых бумажек, типичное содержимое детских копилок.

— Двери мастерской всегда открыты для тех, кому нужна помощь, — Боти покачала головой, — не важно, сможете ли вы отблагодарить деньгами или лишь сказать «спасибо».

— Нам будет неловко, если мы ничего не дадим взамен, — девочка протянула Боти деньги, настойчиво кивая, — Мы очень, очень благодарны мисс Хекснат!

— Ладно, — Боти улыбнулась, почесав затылок, — я приму благодарность! Но знайте, дверь всегда открыта!

В эту ночь Боти легла спать с чувством выполненного долга — всё-таки, уже давно никто не обращался к ней с чем-то столь красивым и столь сложным. Смакуя в памяти каждую деталь птички, девочка-изобретатель заснула, укрывшись залатанным одеялом.

Утром, лишь вынеся табличку и повесив её на дверь, Боти увидела спешащих к её дому уже знакомых ей брата и сестру.

— Что-то случилось с птичкой? — взволнованно спросила она.

— Нет, — сестра отвела взгляд, пытаясь подобрать слова, — просто у нас случилась ещё одна беда.

— Может быть, эти часы ещё можно спасти? — дети протянули небольшие настольные часы, завёрнутые в полотенце, — Это любимые часы дедушки!

Часы были красивы — деревянные, со стеклянными стенками, через которые было видно механизмы, с яркими, резными стрелками и выведенными, словно рисунки, цифрами на циферблате.

— Непременно можно спасти! — Боти потерла ладошки, — Механизм, кажется, просто немного сбился! Я постараюсь справиться к вечеру!

Брат и сестра переглянулись, улыбнулись, кивнули и побежали назад, оставив Боти наедине с часами.

Сдвинув детали, которые она всё ещё не успела перебрать, Боти уселась за стол, открывая стеклянные панельки и любуясь шестерёнками, поблёскивающими серебристыми бликами. Какая удача — вторая столь прекрасная вещь!

Некоторые детали механизма немного сдвинулись — словно кто-то хорошенько потряс часы, наверное, желая посмотреть на то, как маленькие фигурки, прикреплённые к большой шестерне, словно бы перебирают рукоятки, как будто это они вращают стрелки — маленькие сказочные существа, которых было видно через стеклянные стенки с боков от циферблата.

Пружинка, которая заводила часы, была немного спутана, словно ключ крутили через силу, даже когда механизм начал сопротивляться и хрустеть.

Какая удача, что в мастерской было множество старых часов с такими же деталями. Может, они были и не такие красивые, но Боти могла привести их в подобное, практически идеальное состояние.

Пружинка, хоть и не столь яркая, но похожая по цвету, нашлась в часах в форме совы, которые принесли со школьной ярмарки — они были сломаны, и никто не хотел их покупать, а тут, как кстати, Боти была готова взять их себе, в надеждах, что они пригодятся.

Шестерёнка, которая двигала секундную стрелку, оказалась истёртой, но нашлась подходящая от часов, которые три года назад принесла старушка из булочной, специально, на детали — много механических игрушек в тот год пришли в магазин на главной улице бракованными, а зимние праздники приближались слишком быстро.

Минутная стрелка, помятая, потерявшая свой первозданный блеск, была спасена лёгкими и простыми инструментами — разглажена, покрыта позолотой, практически неотличимой от настоящей, словно бы вернулась во время, когда была только-только отлита.

Дети были в восторге — сестра прыгала, словно получила самый прекрасный подарок, а брат, придерживая восстановленные, снова прекрасные часы подобно тому, как держат маленьких зверьков, благодарил, засыпая Боти похвалами.

С грустью окинув взглядом детали, всё ещё не похожие на то, чем они должны быть, Боти широко зевнула и легла спать, накрывшись почти с головой. Каждый раз, когда ей удавалось починить что-то настолько сложное и прекрасное, её окутывало это странное, но очень приятное чувство, словно тепло весеннего солнца, подгоняющее стремиться вперед, не останавливаться. Ох, как её радовало, когда вещь, владельцы которой отчаялись, вновь оживала в её маленьких руках, когда она возвращала эту вещь и видела удивление и радость в глазах людей, когда они благодарили её и были счастливы.

Боти улыбнулась, поёрзав в кровати — она предвкушала столь же приятный день. Предчувствия не обманули — словно по расписанию, уже привычные брат и сестра опять пришли к ней, прося о помощи. С таким же рвением Боти принялась ремонтировать старый маленький телескоп. Вернее — подзорную трубу, так как разглядеть звёзды через него было уж точно невозможно. Чудесная вещица, упрятанная полностью в рукоять трости, настоящая красавица среди подзорных труб, которые изобретательнице приходилось видеть за весь свой век.

И вновь вещь стала такой же прекрасной, как и когда-то была, и вновь восторг сестры и благодарности брата, пока он заворачивал трость в чистые тряпочки. Вновь приятное чувство достижения. Вновь легкий укол совести от взгляда на детали, так и лежащие на столе. Мало того, к ним присоединились ещё и новые — теперь ей нужно было починить и старенький самокат девочки из начальной школы, которая со слезами пришла днём, но была несказанно вежливой, даже заверила, что не торопит, потому что ей пока всё равно не разрешают на нём ездить, после того, как она поранилась.

Но на следующий день снова свалилась беда — брат и сестра принесли не менее прекрасную старую вещицу, которой очень срочно был нужен ремонт, и опять Боти корпела над ней весь день, не отвлекаясь даже на то, чтобы поесть или попить.

Гора дел всё росла, но каждый день у брата и сестры что-то ломалось, и всегда это было что-то, от чего у Боти захватывало дух.

Новый день выдался дождливым, в шуме капель, падающих на землю и козырёк над крыльцом, Боти даже не услышала, как в её скромный домик пришла гостья, уже практически «своя». Отряхнув зонт в открытую дверь и показательно громко, привлекая внимание, откашлявшись, Люкия поняла, что Боти едва ли замечает окружающий мир.

— Земля вызывает капитана Хекснат, — Люкия потеребила клюющую носом Боти за плечо, — приём, как слышно?

— Я почти закончила! — мгновенно очнулась та, принявшись ворошить что-то в горе деталей, сваленных на столе, — Я быстро!

Люкия плюхнулась напротив неё, кладя ногу на ногу и наблюдая, как Боти медленно приходит в себя.

— Я хотела узнать, как поживает мой бинокль. Не то чтобы он был мне срочно нужен, просто вспомнила сегодня, — девочка засмеялась, бестактно, но безобидно, — как можешь понять, я почти и не помню, что он у меня и был!

— Я перейду к нему, как только смогу! — Боти быстро закивала, потирая глаза.

— Кажется, ты просто нарасхват! Ты давно спала?

— Я сплю каждую ночь! — Боти нахохлилась, морща носик, — Вот сколько, это да, уже другой вопрос.

— Я принесла тебе кое-что, — Люкия заулыбалась как-то коварно и полезла в карман, — я знаю, что это твои любимые!

Она вытащила запечатанные хлебцы, коих можно было купить в магазине очень много. Безвкусные, липнущие к языку; никто из детей не ел их по своей воле. Никто, кроме Боти, готовой уплетать их десятками.

— Дай, дай! — Боти обеими руками потянулась к заветной упаковке, — Я не ела сегодня весь день!

— Вот и мне интересно, что же такое увлекло тебя так сильно! — Люкия резко схватила хлебцы, поднимая их высоко над собой, слишком высоко для низенькой Боти, — Рассказывай, иначе они так и не прилетят к тебе!

— Уух! — в голосе изобретательницы была боль поколений, — Это нечестно! Я обещала никому не говорить!

— Ну же! Мы же подруги!

— Я не могу! Мне же прекратят приносить такие вещи на ремонт!

— Такие? — Люкия схватила стоявшую перед Боти шкатулку и повертела в руках, не обращая внимания на протесты, — Выглядит, как что-то из магазина антиквариата «Дядюшки Просто».

— Но это просто удивительные вещи! Они такие увлекательные! А главное, их починка приносит столько радости двум очень милым детям!

Люкия вдруг начала мрачнеть, словно бы понимая что-то, что ей очень не нравилось. Посмотрев на Боти с жалостью и каким-то мрачным сожалением, она с громким хлопом положила хлебцы на стол, отчего запрыгали мелкие болтики, разбросанные на нём, и торопливо, даже не попрощавшись, вышла, чуть не забыв закрыться зонтом, впустив в дом порыв крупных летних тёплых капель.

— Ньё-хо? — удивленно проронила Боти, пытаясь понять, что же столько что произошло.

Но долго думать об этом ей не позволили столь желанные хлебцы. Отойдя от стола, он разорвала упаковку и с наслаждением вонзила зубки в лакомство. Сухой хруст наполнил мастерскую, освещённую масляной лампой, наполненной запахом старых железяк и пыли, скопленной в нутре каждого механизма.

— Попить, — пробурчала Боти, поняв, что её рот слипся.

Она подошла к стенке, на которой висела маленькая бочка, соединённая со стоящим на полу, наполовину втопленным в стену странным механизмом. Размяв пальчики, слизнув с них крошки, Боти нажала пару кнопок и дёрнула за рычажок.

Маленькая панелька в стене сдвинулась, и оттуда выпал деревянный, аккуратно вырезанный стаканчик, приземлившись в красивый, но уже потерявший блеск подстаканник. Вода забулькала в бочке, начав сходить по маленькой трубке и смешиваться со сходящей по другой трубке заварке из едва заметной коробочки, вырезанной и сваренной из старых жестяных чайных банок.

Воздух вокруг Боти наполнился сладким ароматом луговой ромашки. С громким стуком по широкой трубке скатились маленькие кусочки сахара, приземлившись в стакан и немного забрызгав истертую временем и трудом рубашку девочки.

Взяв в свободную руку стакан, Боти отошла к окну, наблюдая за тем, как огромные капли бились о стекло и листья дерева, разлетаясь на мелкие капельки, разбрызгивая влагу и лёгкую прохладу.

Боти любила смотреть на то, что происходило за окном её маленького домика. Она любила и гулять, но всегда боялась, что кому-то понадобится помощь, а её не окажется на месте, вот ведь кто-то расстроится! Что если ему нужно починить очень важную вещь?

Боти была, что называют, романтиком — ей хотелось верить в лучшее, в более яркое завтра, в более счастливых людей, в более искренние разговоры, во всё более прекрасное, чем если бы это всё было менее прекрасным. И она верила.

Допив теплый, испускающий пар чай, Боти вернула стаканчик и подстаканник, которые, уехав в специальный паз в стене, были тут же омыты водой и возвращены в положение, из которого они могут быть готовы по первому же нажатию рычага.

Предстояла серьёзная работа над шкатулкой. Очень сложной и красивой. Не только желание помочь подгоняло Боти, но и жажда услышать, под какую же мелодию танцует маленькая фарфоровая балерина с длинными жёлтыми волосами прозрачного стекла.

Ближе к вечеру, когда дождь прекратился, Боти заставила себя оторваться от работы, чтобы убрать вывеску. Остановившись, обнимая дощечку, как маленького зверька, девочка-изобретатель всматривалась в тёмное серое небо — не было оранжевых тонов заката, всё из-за туч, так и не рассеявшихся, а, казалось, лишь ставших более густыми.

— Хекснат! — окликнул её девчачий, громкий, очень резкий голос.

— А! — обрадовалась Боти, — Ты пришла за шкатулкой? Прости, мне нужно ещё немного времени!

— Как ты могла?! — закричала девочка.

Боти замерла, всё ещё улыбаясь, не понимая, что делать.

— Мы же просили никому не рассказывать! — продолжала кричать девочка, хотя брат и пытался её успокоить,

Боти была обескуражена, хоть и не совсем понимала этого. Она была доброй девочкой, не то чтобы сдержанной или тактичной, вовсе нет — она забывала прикрыть рот, когда зевала или чихала, могла поковырять в носу, если сильно захотелось, могла громко закричать, увидев очень красивую или нуждающуюся в ремонте вещь, и уж тем более, если видела вещицу красивую и нуждающуюся в ремонте. Но она не любила громко говорить с людьми. Вернее, очень громко говорить с людьми. Она никогда не понимала, зачем кричать, если собеседник стоит рядом? Другое дело, если между вами улица, а то и стена, тогда можно и покричать; если вы далеко друг от друга, то можно хорошенько напрячь легкие, чтобы громко-громко позвать, но разве есть смысл срываться на писк, крича так громко, когда тот, с кем ты говоришь, стоит и внимательно слушает?

— Что-то произошло? — тихо, стараясь, однако, звучать уверенно, спросила Боти.

— Произошло!

— Вам срочно, — Боти вдруг оказалась неспособна сдержаться и зевнула, да так широко и сладко, что на глазах проступили слезинки, — срочно нужна шкатулка?

— Замочи! — сестра было ринулась на Боти, но брат обхватил её за талию и удержал, — Ты подставила нас! Из-за тебя у нас проблемы, — девчонка размахивала кулаками, — ты глупая, глупая!

Этой ночью Боти плохо спала, ворочалась и терла глаза, пытаясь найти ответ на мучавший её вопрос: «Что же я сделала не так?» Может быть, какая-то из вещей сломалась? Может быть, шкатулка была нужна срочно? Сон никак не шёл, было почему-то страшно, а маленькое сердечко билось словно бы через раз. Съехав под одеяло и развернувшись, Боти дотянулась ногами до пола и выехала из-под одеяла. Не переодеваясь, так и оставшись в пижаме, она села за рабочий стол и принялась с диким рвением перебирать шкатулку.

Никак она не могла понять, что же всё-таки сломалось. Все шестерёнки были на месте, ключик и пружинка в полном порядке. Она ломала и ломала свою голову, всё сильнее и сильнее склоняясь к столу. Маленькая фарфоровая балерина ведь была так несчастна без музыки!

Ещё раз она перебрала шестерни, снова повернула ключик, но не помогло — балерина всё ещё не двигалась, замерев и грустно глядя на Боти, прося: «Ну помоги же мне».

— Я стараюсь! Честно, я стараюсь! — отвечала Боти, — Я сделаю всё как было!

«Я хочу вновь танцевать! Я скучаю по тем прекрасным временам, когда мой ключ поворачивали, и я пускалась в пляс!»

— Твой ключик поворачивается, но твои ноги не движутся.

«Пружинка не пускает меня, она должна подталкивать меня, а вместо этого держит, словно цепь!»

— Но она в порядке! Она скручивается и даже раскручивается!

«Зубчики иступились, не поворачивают колёсики.»

— Но шестерёнки в прекрасном состоянии! Кто бы ни помогал тебе танцевать, он заботился о том, чтобы твоя сцена была прекрасна!

«Я мечтаю ещё хоть раз услышать прелестную мелодию. Я уже почти забыла, как она звучит!»

— Я помогу тебе, — Боти попыталась улыбнуться, едва держа в руках отвёртку, — я сделаю всё, что в моих силах!

Она вновь завела шкатулку. Балерина дрогнула и попыталась повернуться, но споткнулась, падая, теряя туфельку и разочарованно ударяя по полу крохотными фарфоровыми ножками, как обиженный ребенок.

Боти пыталась успокоить её, обещала всё исправить, говорила, что то небольшое па, что балерина смогла сделать, было прекрасно, но та всё равно стучала по полу, что-то бормоча.

— Ну же, ты не можешь так сильно грустить, я же ещё не закончила, — Боти подалась вперёд.

И тут же отпрянула, отскочив лбом от стола.

Шкатулка стояла перед ней, много раз перепроверенная, пересобранная, а балерина застыла в лебединой позе, откинув ногу назад и вверх. Она не стучала по полу своей сцены-шкатулки и не плакалась о судьбе.

Боти слезла со стула и осмотрелась, потирая глаза. Что-то стучало, что-то бурчало, громче, чем птицы, облюбовавшие подоконник снаружи. Оранжевые блики рассвета пробивались через занавески, окрашивая комнату в золотистые цвета,

Дверь! Кто-то стучится в дверь!

«О нет!» — подумалось Боти, — «Сколько времени?»

Она посмотрела на часы. И правда! Ей уже надо было вынести вывеску! Как можно было настолько проспать! Будучи не только доброй, но ещё и пунктуальной девочкой, Боти не могла позволить себе ждать и секундой дольше. Чуть не распластавшись на полу, она схватила свою вывеску и открыла дверь.

У порога её уже ждали. Брат с сестрой стояли чуть в стороне, опустив взгляды к земле. У дерева, опираясь о ствол и невзначай покачивая висевшую на верёвке шину, стояла Люкия, в другой руке держа длинный хлеб, источавший аромат солёного сыра.

Но был здесь и кто-то, кого Боти едва ли знала. Старик, больше похожий на высушенную яблочную дольку, завернутую в ярко-зелёную салфетку.

— Юная леди, — обратился он.

Его голос был совсем не таким, каким Боти успела его представить. Она ожидала скрипа, а старик звучал, скорее, как сказочник с пластинки, которую Боти послушала, пока чинила граммофон.

— Да, — Боти резко поклонилась, всё ещё держа свою вывеску, — Я могу чем-то помочь? Ремонтирую всё, что угодно!

— Я знаю, — старик кивнул, улыбаясь из-под сливающейся с усами бороды, — Я пришёл не за этим.

— Вот как? — Боти погрустнела, — Но, если что-то случится, обязательно приносите всё, что сломается! Я починю!

— Я верю, — старик опять улыбнулся, — Скажи мне, ты ведь уже помогла этим юным людям?

— Я не могу этого сказать, — замявшись, ответила девочка.

— Да можешь, — процедила сестра, едва сдерживаемая братом, — Ты же уже выдала нас!

— Ну, — Боти посмотрела на старика, потом на Люкию, потом на брата с сестрой, словно ожидая, что ей кто-нибудь подскажет ответ, — Да, я помогла им. Они приносили такие замечательные вещи, как я могла отказать?

— Я подумал, что на старости лет уже с ума сходить начал, — старик мягко засмеялся, — когда заработали часы, которые не ходили уже семь лет, я заподозрил неладное.

— Я не понимаю.

— Эти двое гостят у меня, пока их родители в разъездах. Я стар, не уследил, что они играются по вечерам в моём магазине

Боти вдруг начала понимать, что произошло. Видимо, дети сломали птичку и испугались, что дедуля расстроится, потому так переживали.

— Не ругайте их, ладно, — изобретательница улыбнулась, — они просто хотели, как лучше для вас! Я ведь и правда смогла починить всё, что они сломали! Только, — Боти вдруг погрустнела, — Только шкатулку я никак не могу починить.

— Шкатулку?

— Красивая музыкальная шкатулка. С ярким ключиком и балериной с волосами из стекла. Я покажу!

Боти забежала в дом и выбежала назад, держа в руках шкатулку, аккуратно, словно боясь выронить из неё балерину, будто бы та не была частью механизма, а отдельным, совсем живым существом.

— Она никогда не была цела, — грустно возразил старик, — некоторые вещи нельзя починить.

— Я починю, — Боти замотала головой, прижимая шкатулку к себе, отстраняясь от протянутой руки старика, — Всё можно починить! Я починила птичку и часы, подзорную трубу и даже самолётик! Я могу починить шкатулку!

— Юная леди, — старик снисходительно улыбнулся, — в этом нет нужды.

— Есть! — Боти чуть не упала на землю, всё думая, как же спрятать нуждающуюся в помощи вещь, — Балерина хочет танцевать! Я должна ей помочь! Она хочет вспомнить мелодию, которую ей играли много-много лет назад!

— Боти, — в разговор втиснулась Люкия, — эта шкатулка бракованная, понимаешь? Она с самого своего появления на свет сломанная. У неё нет рабочего состояния. Кто-то что-то напутал в схемах!

— Нет! Подумаешь, что балерине не сделали ручки, зато у неё прекраснейшее платье, голубое, словно летнее небо! И бантик, как обёртка самой вкусной клубничной конфеты! А её волосы блестят на свету, словно раннее солнце! — Боти затопала ногами, — Я починю!

— Мне просто неловко, что мои племянники заставили тебя чинить то, что сломали, — старик покосился на стоящих поодаль брата и сестру, — ну, или думали, что сломали. Ты смогла вернуть к жизни то, чего не смог даже я в своё время, поэтому я пришёл отблагодарить тебя, наверняка они не считали это нужным.

— Они дали мне денег за птичку, — Боти погладила шкатулку, словно ребёнка, — за подзорную трубу они дали мне батон хлеба. Но эти вещи так просили спасти их! Как я могла требовать чего-то?

— Потому ты и живёшь как голодранка, — Люкия покачала головой, — Тебе предлагают оплатить твои труды. Соглашайся! Во сколько ты оценишь неделю без сна, за которую мы тебя и на улице-то не видели?

— А сколько, — Боти даже не задумалась, — сколько стоит эта шкатулка?

— Ух, — Люкия едва сдержалась, чтобы не оттаскать Боти за ухо, — ты за своё, куда ни глянь.

— Она очень важна для меня, — старик с грустью посмотрел на поблёскивающую на свету балерину.

Боти нахмурилась, грустно вздохнув, и протянула шкатулку. Она была доброй девочкой, точно не способной расстроить кого-то, уж тем более специально. Если эта шкатулка так важна, то так тому и быть.

— Вот, ты уже думаешь головой, — Люкия облегчённо вздохнула.

— Но я обязательно её когда-нибудь починю! — глаза изобретательницы сверкали уверенностью, — Только дайте знак!

Старик ушел, оставив в руках Боти россыпь монет. Следом ушли и брат с сестрой, которая всю дорогу показывала Боти язык и кричала дразнилки, но так невнятно, что Боти даже не поняла, с чем её сравнивают и почему. Впервые за неделю девочка-изобретатель не занималась любимым делом, лишь сидя на крыльце и наблюдая за облаками. Из головы всё никак не шла балерина, которой так хотелось вновь танцевать.

— Скажи, Люкия, а балерины умные?

— А? Я не знаю! Наверное, ведь им надо выучить свой танец.

— А добрые?

— Без понятия, — она отвела взгляд, — что за вопросы, Хекснат?

— Ты говорила, что я добрая. Вот я и подумала, что ты знаешь, кто ещё добрый.

— То, что ты добрая, этого не отнять. Но тебе стоит подумать о себе хоть разок.

— Она была такой грустной, Люкия… — Боти подтянула колени и уткнулась в них подбородком, — Ей так хотелось снова делать то, ради чего она жила.

— Фарфоровая балерина в деревянной шкатулке, да? — Люкия поправила упавшие на глаза волосы, — Это даже немного поэтично.

— А внутри неё железная проволочка, которая помогает ей держаться, — добавила Боти, — всё, что она знает, это свой танец. Наверное, она уже даже не помнит, откуда она взялась, кто собрал для неё сцену, и кто и когда составил ноты её мелодии. А теперь она не помнит и мелодии.

— Вот как…

— Прости, — Боти натянула улыбку, — мне нужно починить для тебя бинокль. И велосипед, и самокат, и настольный будильник.

Девочка ушла в тень своей мастерской, села за стол и принялась возиться с разобранными вещами. Линзы, подшипники, колокольчики, всё это было таким простым. Работа постепенно возвращала ей улыбку.

Когда девочка в смешной шапочке забирала свой самокат и протягивала в награду скромный сверток с булочкой, посыпанной семенами льна, такой ароматной, свежей, ещё теплой, Боти не смогла сдержать улыбки.

Когда велосипед, который, казалось, уже не поедет, сделал вместе со своим хозяином несколько кругов вокруг дома, Боти почти прыгала от радости, даже не обращая внимания на то, как расплескала несколько капель сладкого варенья, домашнего, наверняка приготовленного из самых свежих ягод.

Простенькие часы не заняли и часа, а радости-то сколько было! Так, вещь за вещью, ремонт за ремонтом, Боти добралась в скопившихся завалах до бинокля.

— У тебя просто линза заляпана, — постановила она, глядя на пришедшую в гости Люкию, — Ты бралась за неё руками?

— Я что, глупая какая-то, что ли? — та потерла голову, отворачиваясь, — Я пользуюсь чехлом!

— А его не трогала грязными руками?

Люкия вздохнула сквозь стиснутые зубы, признавая поражение. Но ненадолго. У неё что-то было припасено ещё! Боти усиленно пыталась понять, почему же Люкия так усердно прячет ухмылку и посматривает то на часы, то в окно. Неужели…

— Люкия! Ты стала предсказателем и предсказываешь погоду?

У высокой девочки ушла уйма сил на то, чтобы не повалиться на пол от таких вопросов. Она более или менее поняла, откуда взялась эта идея, но легче ей от этого не становилось.

— Боти, нет, никаких предсказателей.

— Но ты так смотришь на улицу, словно знаешь, что погода поменяется!

— Я не знаю про погоду, но, — Люкия захихикала и зашторила окно, — я знаю, что тебе нужно открыть дверь.

— Ньё-хо-хо? — Боти наклонила голову набок, — Ладно.

Девочка спрыгнула со стула и быстренько добежала к двери, распахивая её. С той стороны в шоке стоял мальчишка в почти деловом костюме, только сером, а не черном, занеся руку, собираясь постучаться. За его спиной пряталась девочка в джинсовой юбке и глупо смотрящейся, как показалось Боти, розовой рубашке, слишком большой для своей хозяйки.

— Ох, — Боти торопливо прикрыла дверь, — Вы хотели постучаться! Простите, я подожду.

Не решившись спорить, мальчишка постучался.

— Ньё-о~! — Боти радостно открыла дверь под тяжёлый вздох Люкии, — Чем могу помочь?

— Боти Хекснат, — брат схватил сестру за локоть, когда та попыталась скрыться, — мы пришли извиниться.

— Ньё? За что?

— Что валили на тебя все свои поломки! — процедила сестра.

— Да ничего страшного, — Боти растянулась в улыбке, — у тебя очень хороший брат, раз он притворялся, что это и его вина тоже!

— Что? Но нет, я тоже причастен!

— Нет, я же вижу, — изобретательница выпустила из рук дверь, чтобы сделать странный, какой-то очень наивный и практически неописуемый жест руками, словно обнимая невидимый шар, — Ты был чудесно аккуратен со всем, что вы забирали от меня! У тебя руки того, чьи вещи не ломаются!

— Хорошо, хорошо! — сестра вырвалась из хватки, — Хорошо, я пришла извиниться! Вот. Возьми!

Она сунула Боти в руки коробку, обернутую старой мешковиной, — Тебе, кажется, это интереснее, чем нам!

Девочка с интересом осмотрела сверток. Что там? Хлебцы? Нет, слишком тяжёлый. Может, варенье или молоко? Нет, не звенят стеклянные бутылочки. А может?..

Она торопливо, но аккуратно развернула мешковину и раскрыла картонную коробку. Внутри, засыпанная скомканными бумажками, лежала шкатулка с балериной из фарфора, со стеклянными волосами.

— Дядюшка согласился продать её нам, — пояснил брат, — было нелегко уговорить его, но, я думаю, он понял.

— Плакали мои миленькие наручные часики! — сестра громко шмыгнула, — Я копила на них три года!

— Я могу починить! — оживилась Боти, — Даже дорогие часы!

— Нет, их ты не сможешь починить!

— Смогу!

— Нет! Нельзя починить то, чего нет в природе! Потому что нету у меня часиков!

Топнув ногой, она убежала. За ней, извиняясь, ушел и брат. Но Боти это всё было не важно. Неся шкатулку, словно величайшее сокровище, она поднялась по маленьким ступенькам и убрала её в стенной шкафчик под самым потолком.

— Обещаю, я починю тебя, — заверила Боти балерину, сидя на ступеньках и глядя на вечернее небо за окном.

— Ты уже разговариваешь с ней? — снисходительно спросила Люкия, — И как? Отвечает?

— Балерина очень грустная. Потому и кажется капризной. Она громко стучит ножками по шкатулке, когда падает, но она злится не на меня, а на судьбу!

— Да, я поняла, — Люкия показательно, в шутку, отстранилась, — Но ты не смей забывать о том, чтобы погулять и поесть!

— Я немного отдохну от шкатулки, — согласилась Боти, — возьмусь, когда будет время, или когда придёт идея, почему она не работает!

— Умница, — Люкия потрепала Боти по волосам, — А теперь иди и погуляй.

— Не могу! Что, если кому-то нужна помощь! Я ведь могу починить!

— Вот как? — высокая девочка присела на ступеньки рядом с подругой и тихо прошептала ей на ухо: — У меня есть для тебя маленький секретик. Но обещай, что он останется между нами!

— Ньё-о-н? — Боти с интересом прислушалась и тут же подскочила, — Ньёо! Ты не шутишь?!

Глава 2 — Боти и секреты.

Сегодня в маленьком городе среди холмов был необычный день. Нет, это не был праздник, но и не случилось ничего плохого. Всё, что было иначе — на двери домика на холме висела другая вывеска. Казалось бы, что в этом необычного?

«Ушла в город. Буду вечером. Боти Хекснат.»

Такое короткое сообщение оставила хозяйка мастерской всем, кто захочет сегодня прийти к ней. «Ну и что», спросит кто угодно. Если так спросит, то этот «кто угодно» не из этого города или же совершенно не слышал о Боти.

Боти любила компанию. Любила поговорить с кем-то. И очень любила чинить вещи. А для этого же нужно сидеть у себя, чтобы ей принесли вещь!

Но сегодня она радостно бежала по дороге в город, весело смеясь чему-то, разбрызгивая в стороны утреннюю росу с придорожных трав.

Она остановилась перед старым фонарным столбом, стоящим прямо на месте, где город словно бы начинался — протоптанная и покрытая старыми камнями дорога переходила в мощенную мостовую, по бокам от который были аккуратные дорожки для людей. В городе было мало машин, но безопасность — это безопасность.

Боти улыбнулась, приподняв нижнюю губу, свела ноги вместе и запрыгнула на тротуар. Этот простенький прыжок почему-то принёс ей море удовольствия — улыбка никак не сходила с лица, а всё естество просило — прыгай ещё!

Так она и запрыгала по тротуару, сгибая колени, резко распрямляя, но все еще прижимая ногу к ноге. Прохожих было мало, поэтому почти вся дорожка словно бы принадлежала ей.

— Ньё-о! — Девочка приземлилась перед решеткой, через которую дождевая вода сливалась куда-то вниз.

Но не это привлекло её, всё-таки, чего необычного в канализации? Да ничего, даже у неё в доме она есть. Куда интереснее было посмотреть на грустного ребенка на лавочке неподалеку.

— Ньё-ха! — Поздоровалась Боти, — Что случилось?

Ребенок отвернулся. Видимо, не хотел говорить.

— Я раньше тебя не видела? У тебя ничего не ломалось? Обычно мне приносят сломанные вещи!

— Отстань, — пробурчал ребенок, надувая губы, — ты не понимаешь!

— Почему? — Боти наклонила голову набок, — Мне Люкия говорит, что я умная!

— Ты не поймешь горя настоящей красавицы!

— Ньё?

Изобретательница посмотрела на своё отражение в луже. Может быть, она забыла умыться? Да нет, лицо чистое, даже зубной пасты не осталось на губах, как однажды.

— А в чём дело? Вроде бы моё лицо в порядке.

— Одежда! Твоя одежда не в порядке!

Боти схватилась за штаны, ощупывая их, потом рубашку. Да нет, всё на месте, даже заплатка, которую она вырезала из старой шторы, с кучей красивых камышей, не начала отрываться. Может, ботинки? Она приподняла свои широкие штанины, расходящиеся по разрезу «стрелки». В полном порядке! Сапожки, укрепленные красивыми железяками, которые ей посчастливилось снять с радио, которое валялось не нужное никому — пластины, усыпанные узкими полосками, которые должны были прикрывать динамик.

— Ухх, — Боти потянула свои подтяжки, проверяя, держатся ли они как следует, — Вроде бы всё в порядке!

— Что из этого в порядке? — ребенок вскочил на ноги, тыча в девочку пальцем, — ты выглядишь так, словно нацепила на себя гору хлама!

— Как ты узнал? — Боти высунула язычок, постучала себя по макушке, — Я очень горда тем, во что я её превратила! У меня есть стиль, — она откинула волосы, — так мне Люкия говорит!

— Я девочка! — крикнул ребенок, — Масилиса, самая модная школьница!

— Василиса?

— Масилиса!

— Ньё-хо-о-о! — Боти впервые слышала подобное имя.

Интересно! Очень интересно! Но почему она была такой грустной? Хотелось расспросить её обо всём — какие вещи у неё ломаются, может ли она починить что-то сама, любит она механические игрушки или больше любит кукол. Но преодолев эти желания, Боти лишь спросила:

— Почему ты грустишь? Что-то случилось? Я могу починить!

— Что ты можешь починить? У меня ничего не сломалось!

— Тогда почему ты грустишь?

— Какая тебе разница? — Масилиса снова села и отвернулась, — Хочешь посмеяться надо мной?

— Нет! — Боти открыла свою сумку и протянула дующейся девочке хлебец, — Хочешь? Мне всегда становится радостно!

— Это же даже не еда! — Масилиса отстранилась, словно ей протянули змею, — если ты просто поднесешь его ко рту уже высохнет твой язык, а щеки втянутся!

— Правда? — Боти откусила половину хлебца и громко прожевала, — по-моему они вкусные!

Масилиса отстранилась еще больше, когда в неё полетели кусочки пережеванного хлебца — Боти не отличалась особыми манерами и не переставала жевать, когда говорила.

— Ты монстр!

— Нет, я изобретатель! — Боти положила оставшуюся половину хлебца в сумку, — Сейчас я иду по делам, но я готова помочь!

— Изобрети мне новые очки! Или иди уже!

— Очки? — Боти указала на своё лицо, — как мои?

— Если бы ты не сказала. Я бы и не заметила, что они у тебя есть! Нет! Мне нужны чёрные очки! Модница нуждается в красивых очках!

— Чёрные? Но солнца нет! Тебе будет темно ходить в них в пасмурный день! Ты споткнешься!

Масилиса надула щёки. Ясно, это и случилось! Наверняка они сломались, но она стесняется сказать об этом!

— Я уронила их в канализацию, если тебе интересно.

— Ньё-хо-хэй… Я не могу починить то, чего я не держу!

— Это понятно! — опять разозлилась Масилиса, — Поэтому я и говорю, сделай мне новые! А теперь оставь меня, я хочу побыть одна.

— Для этого понадобится кусок стекла, — Боти даже не услышала чего-то после «сделай новые», — у меня было черное стекло от старого аквариума. Прозрачное стекло уже ушло на окно на чердаке, а вот задняя стенка так и лежит. Еще понадобятся дужки, может быть, их можно найти в каких-то из вещей, что мне принесли после открытия нового магазина. Остается лишь собрать их на какую-то рамку, чтобы они не рассыпались. Конечно, можно обойтись без дужек.

— Что ты там бормочешь?

— Я сделаю тебе очки! — Боти поправила колпак, — приходи завтра вечером! Сегодня мне нужно подготовиться!

— Приходить куда? — раздражено, но с интересом, который в своем по-детски звонком голове скрыть не смогла, спросила Масилиса, вскакивая со скамьи, догоняя Боти, прыгающую дальше по дорожке.

— В мою мастерскую! На холме!

— Мастерская на холме? — словно саму себя спросила самопровозглашенная модница-школьница, едва достававшая носом до груди Боти, — Как это… не модно.

Но изобретательница не слышала этого, уже заняв себя наблюдением за постепенно гаснущими фонарями, которые кто-то забыл выключить на рассвете. Наверняка теперь этот кто-то сидел в будке фонарщика, пытаясь сообразить, какая кнопка выключает какой фонарь на какой улице, совершенно не зная, даже не пытаясь догадаться, что есть кнопка, отключающая все сразу!

— Прыг! — Боти перескакивала с одной хорошо различимой плиты, коими была вымощена дорога для пешеходов, на другую, — Прыг! Ньё-махо-хо!

Ей удался очень хороший прыжок, видимо, впечатливший молодого человека, стоявшего у стены дома, держащего в руках какой-то интересный агрегат.

— Ньё-хо-х! Что это такое?

— Э? — он не сразу сообразил, что Боти говорит с ним, хоть она и тыкала пальцем в загадочное приспособление, — Это моя радиоантенна. Она сломалась.

Рот девочки расползся в широкой улыбке от уха до уха, отчего парень невольно вздрогнул.

— Я могу починить! — почти прокричала Боти, вцепляясь в антенну, тяня её на себя.

— Она сломана!

— Конечно, иначе зачем её чинить!

Парень неохотно, словно переживая, что что-то пойдет не так, послушался и протянул Боти агрегат.

Собственно, он и правда переживал — тяжело его винить, как-никак перед ним откуда-то припрыгала маленькая девочка, которой место в школе и вцепилась в его старый хлам, которому место на помойке. Что если поранится? Перед кем придется объясняться? Девочка выглядела как оборванка, но сразу бросилось в глаза, как аккуратно, хоть и очень быстро она совладала с антенной, тут же разобрав её.

Инструменты, которые она доставала из сумки, рассыпая по земле раскрошившийся хлебец, выглядели старыми, но профессиональными с большой буквы.

— Ого, — парень присел на корточки рядом, — Я даже и не мечтал о таких! Эта фирма уже давно не выпускает даже отверток! Откуда у тебя это сокровище?

— Дома валялось, — Боти вытерла нос рукавом, громко шмыгнув, — кажется, я понимаю, где поломка.

— Правда? — парень едва удержался, ещё бы чуть-чуть и точно приземлился бы в лужу.

— Мне только нужно подкрутить здесь, — Боти взяла малюсенькую отвертку, — здесь спиралька провода свалилась со своего места, её надо утянуть и будет как новенькая!

Девочка закрутила коробочку снизу антенны н и протянула парню, вся сияя, так она была довольна.

— Спасибо…

— По ней, наверное, кто-то стукнул. Обычно такие вещи выдерживают удары, но, наверное, кто собрал её, решил, что не нужно докручивать проводки! Думал, наверное, что там, сами удержатся!

— Вот как?

— Ну, мне пора, — Боти убрала отвертки в сумку и облизала покрытые крошками от хлебца руки, — Не хочу опоздать.

— Куда? — парень попросту не знал, как реагировать на происходящее, поэтому хотел хотя бы поддержать беседу, не каждый раз встречаешь такого умного ребенка.

Он и сам любил копаться в старых механизмах и радио, это было видно по его рукам, чувствовалось по пыльному запаху его одежды, а окончательно его выдавали торчащие из кармана очки, немного похожие на очки ювелира.

— Это секрет! — девочка перебирала ногами, практически бегая на месте, — Люкия сказала, что это секрет, который она раскроет только для меня, поэтому я не скажу.

— Вот как? Ха-ха, ты обязательная девочка. Как тебя зовут?

— Боти Хекснат! Я чиню всё! Если понадобится помощь, приходи в мою мастерскую! Мой домик на холме!

— Я не думал, что там кто-то живёт! — в голосе было нескрываемое удивление, — Ты не шутишь?

— Ньё-чи! — Боти задрала носик, — я серьёзная девушка! Я не шучу, когда говорю, что могу починить всё! И всё такое.

Её мысли были где-то, но не здесь. Как только антенна перестала быть сломанной, Боти потеряла интерес и к парню, и к улице, где они сейчас стояли, даже к тому, как она стирает свои ботинки, припрыгивая на месте.

— Я побежала!

Побежала — не то слово. Подняв брызги из луж, девочка двинулась на завидной скорости куда-то вниз по улице.

— Боти Хекснат, — протянул парень, — домик на холме. Хорошее место, когда механизмы интереснее людей, а?

И это правда. Боти хоть и любила всех, кого встречала, но в то же время ей было очень хорошо среди вещей — поломанных и починенных. Она никогда не закрывала дверь в своё сердце, но и не говорила о том, что она открыта. В её жизни было очень мало людей, которых она не просто помнила по имени и по вещи, которую она починила дня них, а помнила как-то иначе, как людей, у которых есть лица и голоса, есть что-то, о чем с ними можно поговорить, кроме ремонта вещей.

— Люкия!!! — громогласно разверзла тишину Боти, став перед двухэтажным домиком, огороженным высоким забором.

Раздался грохот и после того, как шум утих, калитка открылась и на улицу выглянула Люкия.

— А? Кто зовёт? — всячески стараясь сохранить серьёзное лицо, проговорила она, нарочито смотря прямо перед собой, словно, не видя низенькой Боти.

— Ньё-ха-хо! — запрыгала девочка, всячески пытаясь попасть в поле зрения подруги, — Это я! Я здесь!

— Боти, это ты? Хватит прятаться, выходи!

— Но я здесь! — Боти пригнулась и распрямила ноги, подлетая во весь свой рост, — Вот я!

— А. — Люкия похлопала себя по лицу, наверное, не выспалась, — теперь вижу, Боти, теперь вижу!

— Может тебе тоже очки сделать, — надувшись, спросила изобретательница, — Мне нужно будет сделать очки от солнца, могу и для тебя сделать очки.

—Нет, я вижу неплохо.

— Мы идём? — внимание и мысли Боти резко переключились.

— Д-да, — Люкия почесала затылок, — только переоденусь.

Когда она вышла, то обнаружила Боти копающейся в разбитом фонаре, висевшим справа от калитки.

— Что тут случилось?

— Не знаю, он просто как треснул! Вот так: Ньё-нчи-и-ипууф! — Боти раскинула руки в стороны. Но сейчас уже лучше! Там проводка была очень старая, я заменила провод!

— Правда? — Люкия притворилась, что поняла, что же произошло, — Спасибо, тогда.

— Ньё-хи-хи! — Боти смущенно почесала голову, — Я готова идти!

— Да-да, — высокая девочка потрепала подругу по волосам, — Идём. Здесь не очень далеко.

Припрыгивая от охватывающего её волнения, почти роняя сумку с плеча, Боти уверенно шла впереди, иногда делая петлю, чтобы снова поравняться с менее торопливой подругой.

— Как волнительно, как волнительно!

— Успокойся, это обычное дело. Хотя, честно говоря, я боялась ты разбудишь меня куда раньше.

— Мне нужно было починить кое-что по пути! А еще меня попросили сделать очки от солнца!

— Вот как. Находишь себе работу?

— Ньё-ха-аха!

Люкия уже сомневалась в своём желании идти с подругой куда-то. Нет, это она и предложила, но сейчас, чувствуя, как на выносливость давит желание вернуться в теплую кроватку, она уже не была так уверена в своих словах.

— Скажи, Люкия, а он много таких шкатулок починил?

— Нет, он не чинит их, а собирает. И не такие сложные, но он единственный, кого я знаю, кто разбирается в них.

— Волнительно!

— Только веди себя поприличнее, — Люкия поправила подруге колпак, — смотрю, ты приоделась в лучшее, что было.

Боти закивала, сжимая кулачки от предвосхищения. Она еще не встречалась с кем-то, кто любил механизмы так же как она, а уж с кем-то, кто делал такие прекрасные вещи, как музыкальные шкатулки, пусть даже самые простые…

Девочки остановились у старого магазина. Очень старого — ремонта он не видел, наверняка, с момента первого открытия. Слои объявлений, которые приклеивали, срывали и приклеивали вновь походили на древесную кору, а сами стены и даже часть окон выглядели так, словно были частью живого дерева, а не отесанными досками, толстыми стеклами и кирпичными кладками.

— Добрый день! — Люкия открыла дверь и позвала подругу за собой.

Звенящие палочки над дверью издали грустный звон, не полный, лишенный почти всех нот, кроме самых скучных — не звонких и не глухих.

— Ньё-ча! — Боти прикрыла за собой дверь и тут же наклонилась, чтобы поднять валяющуюся на полу музыкальную палочку.

Пыльный металл казался почти тёплым, словно часть чего-то живого. На одном конце были видны маленькие покрытые ржавчиной сколы — когда-то здесь были дырочки, через которые проходила ниточка, удерживающая конструкцию вместе.

— Тилли, ты здесь? — крикнула Люкия, прикладывая к губам руку, как мегафон, — я пришла вместе с подругой.

— Я у себя, — ответил им тихий голос.

Боти почувствовала странный холодок, побежавший по её спинке. Голос словно был бестелесным, он шел не откуда-то из глубины дома, а от стен. В мыслях девочка сразу подумала о трубах в стене, через которые шел бы звук, вот только беда в том, что на их наличие ничего не указывало, да и голос был совершенно явен, не дребезжал, не искажался. Она разбирала каждой звук так же хорошо, как голос подруги, стоявшей рядом.

— Хорошо!

Люкия провела Боти по маленькому коридору, едва освещенному, стены которого были почти полностью скрыты узкими полками, на которых чудом помещались книги. Вернее, Боти подумала, что это книги — прямоугольные обложки, картинки и названия яркими буквами, но почему-то корешки были со всех сторон, а не лишь с одной.

Открылась едва заметная дверь и яркий, кажущийся неестественным свет заставил подруг прищуриться.

Они оказались в чистой, аккуратной комнате, совершенно не похожей на остальной дом. Вернее, так показалось сначала. Боти быстро поняла, что единственным отличием был яркий, но какой-то неестественно холодный свет, охватывающий всё небольшое пространство комнаты. Множество «книг» были аккуратно сложены на полу, на обложках виднелись следы — владелец дома не слишком переживал за целостность своих вещей. Стены были заставлены шкафами, но дверцы были не прозрачными, поэтому о содержимом нельзя было даже догадываться.

— Тилли, это моя подруга Боти. Боти, это Тилли.

Не сразу удалось увидеть за столом, заваленным странными конструкциями, придвинутом к кровати, маленькую фигурку молодого парня, словно бы мальчишки. Серебристые волосы его блестели на свету, переливаясь скудным разнообразием оттенков, когда он поворачивал голову. Ноги были накрыты теплым одеялом, вся его поза была немного необычной, хоть Боти тут же отогнала эту мысль — она и сама сидела, свернувшись в рогалик, когда находила удобнее для работы положение, пусть и не удобное для всего организма.

— Приветствую.

— Ньё-хо! — поздоровалась Боти, пытаясь решить, что же сделать: поклониться, протянуть руку для пожатия, вскинуть в ярком приветствии или просто не двигаться.

— Вы пожаловали с чем-то интересным?

— Да, — Боти медленно, но верно оттаивала к странному хозяину странного домика, — Со шкатулкой!

Она вытащила из сумки аккуратно завернутую в тряпки музыкальную коробочку и поставила перед Тилли, оттолкнув что-то, с чем он работал до их прихода.

— Любопытно, — парень задумчиво погладил лоб, — Музыкальная шкатулка. Чудесное творение, несущее в себе одну маленькую мелодию. При должной заботе может пронести её через не одно поколение, словно мудрость, которую несут книги. Она не располагает ничем, кроме своего звучания, схожего со многими подобными ей, но при том каждая из них уникальна.

— Она не работает, — пояснила Люкия.

— Да! Я не могу её починить! — нахмурилась Боти, — Я несколько ночей уже не спала.

— Любопытно, — Тилли аккуратно поднял крышку и посмотрел на фарфоровую балерину, — тонкая, очень тонкая работа.

— Балерине грустно! Она очень хочет снова услышать мелодию, которую ей дали при рождении, вместо имени!

— Вот как…

Тилли поднес руку к балерине, словно хотел прикоснуться к её стеклянным волосам, но остановился. Вместо этого он аккуратно постучал по краю сцены, на которой стояла балерина

— Глухой звук.

— Да, та часть пустая. Мне кажется, там должна лежать сама балерина, пока её не поставят на её место.

— Мне кажется, всё не так, — парень открыл маленький отсек, потом такой же с обратной стороны, только куда более узенький, внутри не поместился бы и сточенный карандаш.

— Ньё-фо-фо! — Боти подскочила поближе, — я даже не заметила, что здесь есть место!

— Шкатулка не играет мелодию, да? — Тилли улыбнулся, как улыбаются детям, которые стараются изо всех сил, — она и не может. У шкатулок обычно есть гребень с зубчиками и валик, на котором есть свои маленькие зазубриной.

— Да, они там есть!

— Это не такой же валик, как у обычных шкатулок. На нем меньше зубчиков и они сами по себе не крутятся. Ключик заводит другой механизм, который просто крутит валики. Их можно увидеть через эти щелки. Смотри.

— Да, я разобрала её уже несколько раз, — Боти вцепилась в стол, приподнимаясь, пытаясь казаться выше и пританцовывая от нетерпения, — там были странные шестерни, которых я до этого не встречала.

— Эти валики тянут через всю шкатулку ленту, которая и дает мелодию. Дырочки в ленте цепляют зубчики, зубчики, зацепленные лентой, сдвигаются и заставляют своего зубчика-соседа задеть гребенку, которая и издаст звук.

— Ньё-хо-хо-ха! — Протянула Боти, восторженно глядя на Тилли, — я впервые вижу такую музыкальную шкатулку!

— Это не шкатулка, Боти, — вздохнула Люкия, — это маленькая шарманка.

— Но сделана она просто прекрасно, — Тилли погладил крышку, — такая аккуратная работа. И такая красивая балерина.

— Ты можешь сделать ленту с мелодией? — Боти грустно посмотрела на блики в стеклянных волосах, — Балерина очень просит.

— Я не знаю, как она звучала, — Тилли покачал головой, — Не так сложно изготовить ленту, но я не знаю нот. Но лента и правда была. Там, где ты думала должна была быть балерина.

— Вот как… — Боти погрустнела, в уголках глаз блеснули слезинки, — Но как мне тогда быть?

Девочка отпустило стол и села на табуретку, подтянув ноги и обхватив колени. Не обращая внимания на аккуратные тычки Люкии, пытавшейся заставить её спустить ноги с сиденья, Боти сокрушалась о том, как теперь то точно не сможет сдержать своего обещания — так и останется балерина в тишине, так никто, вообще никто и не услышит, как шкатулка зазвучит. Кто-нибудь когда-нибудь слышал, как она звучит?Хоть когда-то танцевала балерина?

— Боти, я понимаю, что ты расстроена, — Люкия присела рядом на корточки, кладя руку на плечо подруге, — Ты сделал всё что могла.

— Не совсем, — Тилли словно ждал, пока прозвучит этот призыв сдаться, — ты заметила эти надписи на дне шкатулки?

— Там были какие-то буквы, но я не знаю, что они значат, — Боти с надеждой посмотрела на него, — там говорится, что за мелодия играла? Или кто сделал шкатулку? Мы могли бы написать ему, попросить, чтобы он прислал ленту!

—Вряд ли письмо дойдет до него. И уж тем более, вряд ли он ответит.

— А что там написано-то? — поторопила Люкия, — адрес?

— «Не шепот рек, не шум дождя, не свет луны, не тепло дня, не снега белизну, не ночи тьму, не что-то, что глаз увидеть мог, не то, что кто услышать мог, но то, что лишь чувствам было невдомек, когда настал последний срок. И лишь всё то, что грусть и страх пытались низвести, лишь то, что можешь ты даже в страшной тьме найти, что пред тобой сделает все явными пути.»

— Ньё-хо? — Боти завертела головой, — Что это?

— Кажется, это послание к кому-то, кому предназначалась шкатулка, — Тилли поставил шкатулку на ткань и начал заворачивать, — Наверное, её создатель хотел рассказать, что значила его мелодия. Судя по тому, сколько места в том отсеке, лента была собрана в довольно толстый моток.

— Я поняла! — Боти вскочила и ударила кулаком по раскрытой ладошке, — Нужно снова написать эту мелодию!

— Ты теперь музыкант?

— Я что-нибудь придумаю, — Боти улыбнулась Люкии, — Ты же сама говоришь, что я умная!

—Тогда я оставлю это на тебя, — Тилли смиренно улыбнулся, покопавшись в ящике стола достал плотно свернутую ленту для шарманки, — тебе это пригодится. Я положу её туда, где её и место.

— Ньё-ра!

— Тебе еще понадобится инструмент для выдавливания дырочек. Я хотел бы поделиться им с тобой, но он у меня лишь один.

— Это не беда. Я сделаю его для себя сама!

— Вот как… Хорошо, ты же умная девочка. Я запишу для тебя слова со дна шкатулки на понятном языке.

— Не нужно! Я запомнила их!

— Правда? — Тилли был явно ошарашен.

— Поверь ей, — вздохнула Люкия, — она запомнит всё, что поможет ей чинить вещи. А вот моё имя она учила три месяца и записывала у себя на ладони.

— Ньё-хи-хи, — смущенно захихикала Боти.

Тилли не встал проводить их. Путь через темный коридор и истрепанную прихожую опять навеял на Боти непонятный, трепетный страх, хотя она не боялась темноты, не боялась и грязи, но чего-то другого, ощущение чего витало в пыльном воздухе домика.

— Тилли такой умный!

— Да, — согласилась Люкия, — явно не дурачок какой-то.

Они шли по улице, уже неспешно, наслаждаясь легким теплом полудня, согревшим всё ещё пропитанный дождем воздух.

— Постой! — резко вскрикнула Боти, отчего подруга подскочила, — Я же обещала сделать очки для маленькой девочки! Мне стоит поторопиться!

— Я думала, что ты хотела сходить в кафе.

— Долг зовёт!

— А хлебцы?

Боти остановилась как вкопанная, хотя уже отбежала на несколько метров. Хлебцы, сухие и почти несъедобны для любого вменяемого ребенка манили своим хрустом, который так ясно всплывал в памяти. Да, у неё самой был запас, но они уже начали отсыревать, а здесь самые настоящие свежие, хрустящие, такие что если их опустить в чашу, внутри чашки не останется и капли воды!

— Ньё-ха… Хлебцы?

— Да, ты же знаешь, их там дают к каждому заказу. Я хотела тебе и свои отдать.

— Хлебцы…

Очень хотелось. Понадобилось собрать всю волю в оба кулака, чтобы устоять. Но воли просто не хватило, как сама поняла Боти, глядя на сидящую перед ней Люкию.

Зов хлебцев привел их в кафе и даже не оставил воспоминания о проделанном пути. Перед ними уже стояли тарелки, а на подносе перед Боти были сложены обе порции хлебцев.

— Может быть, и правда очки подождут! Я обещала завтра вечером, а не сегодня вечером!

— Потому что кушать тоже надо, — Люкия со свойственной ей манерностью медленно разрезала котлету, — А то не вырастешь!

— Ньё-хи, — отмахнулась Боти разминая картофелиной и котлету в единое месиво вилкой.

Бросалось в глаза отсутствие манер и даже, казалось, просто умения правильно держать ложки и вилки. А что, это не отвертка и не гаечный ключ, тем более, даже не паяльная лампа! Как держится, так можно и держать, хоть двумя пальцами, хоть всем кулаком.

— Сильно вырасту — не буду в кровать помещаться! — куски жеванной картошки летели во все стороны, но не мешали Боти говорить, — а не буду помещаться, придётся её переделывать, а что если у кого-то что-то сломается, а я занята?

— Кому-то придётся потерпеть. Ты не можешь чинить всё вокруг.

— Могу, — насупилась Боти, — я ещё и новые вещи делать могу!

Снаружи проехал огромный грузовик, заставив столик трястись, а окна дребезжать. Боти, всё ещё чавкая хлебцем и картошкой, стискивая ручкой стаканчик с чаем, прильнула к окну, пожирая глазами мощную машину. Следом за грузовиком показался ещё один. И ещё один.

— Ньё-хо-о! — девочка тут же закашлялась и осушила стакан, проглатывая остатки еды и стучала себя по груди, — Это же просо невероятные машины! — на её глаза навернулись слёзы, то ли от секундной нехватки воздуха, то ли от восхищения, — Я впервые вижу такие!

— Кажется, день строительства дороги настал, — протянула Люкия, — уже везут рельсы да шпалы.

— Они будут строить дорогу?! — Боти чуть ли не прыгала от восторга, — Большую? По ней поедет много машин? У нас в городе вообще найдется столько машин?

— Это будет не та дорога, — Люкия снисходительно посмеялась, поглаживая подругу по волосам, пытаясь успокоить этот комок восторга, — Это будет железная дрога. Она для поездов.

— Поездов! — восторженно протянула Боти, — таких огромных и длинных? Они ещё испускают пар из своих огромных труб!

— Паровозы уже везде ездили, вот и до нашего города добрались, — кивнула Люкия, — папа сказал, что дорогу поведут не так, как хотели, но, наконец-то, готов новый план.

— Твой папа будет строить дорогу? — Боти практически повисла на шее подруги, — Можно посмотреть? Можно? Очень хочу!

— Нет, он просто работает в большом городе, — Люкия аккуратно, но с заметным усилием отцепила от себя Боти, подобную прочному замочку, — За дорогу в нашем городе в ответе мой дядя. Я поговорю с ним, чтобы тебе разрешили посмотреть, но я не обещаю. «Такие места — не место для игр».

— Эй! — Боти надута губки, — я не игры играть собралась! Я могу починить, если у них что-то сломается!

— Не сомневаюсь, они многое потеряют, если не пустят тебя!

Домой Боти шла даже более счастливая, чем из дома. Подскакивая, словно бы довольная птица, становясь на одну ногу, когда мимо проезжали грузовики, словно пытаясь впечатлить их, она неторопливо, но верно шла назад — к краю города.

Облака неторопливо бежали по небу, то открывая солнце, позволяя ему согреть землю и прохожих, то вновь скрывая его, отдавая мир во власть ветру — нежному, но зябкому, который словно бы хотел немного поторопить неспешных гуляк, словно бы говорил: «Смотрите на эту девочку, вот как нужно жить, улыбайтесь, идите, не стойте такие понурые!».

Один из грузовиков остановился у самого края города и из кабины выпрыгнул водитель, разминая шею и потягиваясь. Другие грузовики разъехались по разные стороны, словно муравьи, которые вот-вот возьмутся за дело.

— Привет! — Боти подпрыгнула к вздрогнувшему о неожиданности водителю, — Вы привезли рельсы?

— Уже даже дети знают? — голос мужчины был добрым, а его неаккуратная борода напоминала Боти о старом коте и таком же старом псе, которые ежили когда-то недалеко, — Не гоже гоняться за машинами, почему не в школе?

— В школе? — Боти склонила голову набок, — Я не хожу в школу!

— Это почему же?

— Какие смешные вопросы, — Боти звонко рассмеялась, — У них редко что-то ломается! А если и ломается, они не несут это ко мне, почему-то!

— В школу ходят, чтобы учиться.

— Я знаю, знаю! Но моя подруга говорит, что их не учат чинить что-то, сложнее порванной тряпки или оторванной пуговицы! — Боти уперла руки в бока, — Люкия никогда мне не врёт! Если бы они и правда там учились чинить, то приходилось ли им носить свои сломанные вещи куда-то? А я ведь даже просила их, но они мне «Нет!» Ньё-хо, что за неуважение!

— А твои родители где? — мужчина уже едва ли мог поспеть за мыслью Боти, — Как они относятся к тому, что ты не ходишь в школу? Почему ты тогда не дома?

— А я и иду домой! — девочка растянула губы в улыбке, — Мне ещё нужно сделать очки для очень модной маленькой девочки! Она говорит, что я очень хорошо ношу то, что когда-то было хламом! Я уже знаю, из чего сделаю эти очки, уверена, она будет в восторге!

Боти поправила колпак, похлопала в ладоши и попрыгала дальше, громко попрощавшись — всё-таки, она была вежливой девочкой.

Прыгая по тропинке, то и дело играя в догонялки с лягушками, лениво выползшими из спасительной тени камышей у реки под холмом, Боти добралась до дома. Первым делом она нырнула в висевшую на канате шину, словно бы в спасательный круг. Раскачиваясь, словно бы плывя, смеясь из самой глубины сердечка, Боти позволила себе немного радости и отдыха. День был таким ярким, а ещё едва ли прошло время обеда.

И после трудового дня за станком, потертым и, как подумал бы любой гость, уже не работающим, Боти вновь позволила себе запрыгнуть в заветное кольцо. Эти качели радовали многих её гостей, но не так уж часто приходилось ей самой проверещать, счастливо раскачиваясь и воображая себя летучей рыбой, покоряющей непослушные потоки ветра. Стоило миру вокруг затормозить, превратившись из полосок красок в обычный, но такой красивый, сдобренный закатными красками, пейзаж, перед глазами всплыла грустная, угрюмая девочка, упершая пухленькие ручки в бока, также как любила делать сама Боти.

— Это что ты делаешь?

— Ньё-хо! — Боти свесила ноги и руки, всё ещё вися в шине, — я было подумала, что ты мне привиделась!

— Я что, привидение что ли?! — возмутилась…

— Напомни, как тебя зовут? — Боти отвела взгляд, слегка высунув язычок, — Вылетело из головы.

— Я Масилиса! — девочка топнула ножкой! — Ты обещала мне…

— Да-да. Очки, — Боти улыбнулась, — Это я помню! Они уже готовы! На удивление простое дело!

Выбравшись из шины, смеясь и отряхивая с себя пыль, Боти запрыгнула в дом и практически тут же выскочила назад, держа в руках аккуратные, практически новые очки. Масилиса нахмурилась и, приняв их от восторженно пританцовывающей мастерицы, надела себе на нос. Стёкла были великоваты, да и вместо модного аксессуара, которыми были её старые очки, эти были скорее похожи на обмундирование лыжника.

Масилиса стояла как вкопанная, рассматривая своё отражение в зеркальце, так вежливо поднесенном Боти. Прямые, строгие, но в то же время такие плавные формы дополнили её неотесанные возрастом черты, из девчушки с пухленькой шеей она стала, хоть и угловатой, но строгой и уверенной девочкой. Масилиса не была из тех, кто любил спорт, ей куда больше нравились модные журналы, такие, которые блестели так, словно весь лак мира пустили на то, чтобы сделать каждую страницу почти зеркальной, которые едва можно читать в солнечный день — блики так и норовят лишить тебя любой возможности разобрать эти непонятные, но, несомненно, очень модные слова.

— Нет, нет! — она стянула с себя очки и надула губки, — эти совсем не похожи! Они были круглые! И с большими дужками!

Масилиса вытащила из кармашка платьица сложенную страницу из какого-то невероятно яркого и модного журнала и помахала перед Боти.

— Красивые! — восхитилась та, — Все они невероятно красивые!

— Меня не волнуют другие! — самозваная модница затопала ножками, поднимая пыль с тропинки, — Меня волнуют те, что круглые! Мама подарила их мне, чтобы я была самой модной!

— Я поняла! — Боти, не отрывая взгляда от страницы провертелась на мыске, подобно балерине, — Я сделаю их для тебя!

Масилиса с сомнением посмотрела на радостно скачущую девочку-оборванку.

— Мне они нужны послезавтра утром! — голос девочки дрогнула, словно она испугалась чего-то, — Если ты собираешься взяться за это, то поторопись!

— Непременно! — Боти свела ножки вместе, что ботинки издали громкий хлопок, и отдала честь, — Считай, что я починю то, что даже не держу в руках! Потому что нет ничего, что я не могла бы починить.

— И это должен быть, секрет, поняла! — Масилиса вновь вздрогнула и ринулась назад в город. Боти, широко улыбаясь, проводила её взглядом и, схватив в руки вывеску, скрылась внутри мастерской.

Глава 3 — Боти и доставка.

Не покладая рук, мастерица трудилась всю ночь напролет, едва отвлекаясь на то, чтобы похрустеть хлебцем. Лучи рассвета заставили её вздрогнуть. Она засыпала? Нет? Не важно, её труд был превыше всего.

Даже когда в дом вошла Люкия, неся в руках милый розовый термос, который когда-то дано почти оказался на помойке из-за совершенно плевой поломки, Боти едва отвлеклась, чтобы громко поздороваться. Вновь Люкия подразнила её новой порцией хлебцев, встав на цыпочки и подняв пакет настолько высоко, насколько позволяла рука, посмеиваясь, хоть и совершенно беззлобно, над тем, как неистово и в то же время восторженно Боти подпрыгивала, чтобы заполучить заветные «сухие кусочки самых суровых пустынь».

Сидя напротив погрузившейся в своё дело мастерицы, Люкия медленно, но верно начинала скучать — вот и уже пальцем дробь выбивает, вот уже и ногой притопывает.

— Что ты делаешь? Новый ремонт?

— Это секрет! — показав самый кончик языка, ответила Боти, — Я всегда держу своё слово.

Люкия нахмурилась, закусывая губу, щурясь, словом, всячески давая понять, что ей хочется, нет, просто необходимо узнать: что, зачем и для кого.

— Как ты вчера прогулялась? — Люкия распласталась по столу, пытаясь заглянуть в глаза Боти, — хорошо дошла? Попался кто-нибудь, кому вновь нужна помощь?

— Нет, но я видела грузовик с близи! — она улыбнулась широко, от уха до уха, — но водителя почему-то удивило, что я не в школе! Там что-то сломалось? Я могу помочь?

— Думаю, дело не в этом, — Люкия засмеялась, — Была я сегодня в этой школе — ничего там не происходит.

— Интересно, — Боти почесала нос, отвлекшись от уже ставшей похожей на нарисованную в журнале дужку, — А что происходит в школе? Вчера я встретила девочку, которая сказала. Что она — «самая модная школьница».

— Нас учат. Или поучают, если хочешь.

— Чему можно научиться, если ходить туда? — Боти оперлась о свои кулачки.

— Считать, писать, читать, — Люкия потянулась и откинулась о спинку старого стула, — потом научиться лучше читать, лучше считать, лучше писать, — она задумалась, рассматривая через приоткрытое окно бегущие облака — Потом писать сложные вещи, читать сложные вещи, считать сложные вещи.

— А потом? — поторапливала Боти.

— Потом… — девочка какое-то время молчала. Рассматривая пролетающий вдалеке дирижабль, — Потом нас учат хорошо писать сложные вещи, хорошо читать сложные вещи и хорошо считать сложные вещи.

— А потом? Что потом? — взгляд Боти теперь был прикован уже к дирижаблю, — Вас учат водить дирижабль? Преодолевать потоки ветра, устремившись ввысь парить, словно облака, несясь с ветром в неизведанные дали и изведанные близи?

— Нет, это уже не школа. Честно, я даже и не знаю, что это будет.

— Может, — Боти оторвала взгляд от летающего судна и обратила его в глубь комнаты, заметив шкатулку, — Может быть, вас учат танцевать? — она вскочила на ноги, вертясь подобно балерине, то и дело вставая на одну ногу, напоминая, однако, больше цаплю, — расталкивать страхи в движении, словно бы борясь с тоской!

— Нет, это отдельная учёба. Кто хочет танцевать, ходит в школу танцев после уроков в школе.

— Значит, — Боти взобралась на старый табурет, — вас учат петь? Чтобы вернулась жизни искра, о том, как радость зажигает наши сердца, как страхи отступят, печали уйдут, как…

— Нет, уроки пения закончились еще в первом классе, — прервала её Люкия, — хочется петь — иди в музыкальную школу, она там же, где школа танцев.

— Может быть, — Боти заметно струхнула, — Вас учат рассказывать сказки? И были, конечно же! О великих путешествиях, о преодолении напастей! Выплескивать свои мечты, как это делают сказочники!

— Нет, это уже время после всех занятий. Мы, конечно, пишем сочинения. Всякое «как я провела лето», «что говорит автор в этой книге», но не стоит выплескивать свои мысли, не то что мечты, они уж точно могут разойтись с тем, что сказано в учебниках. Сказано, что автор в печали и его герой прав, — Люкия тяжело вздохнула, отгоняя от себя влетевшую в окно стрекозу, — значит так и есть.

— Не понимаю, — Боти сделала несколько кругов по комнате, — А что если он не прав?

— Это не важно. В учебнике сказано, значит так и есть. Взрослые не любят спорить с течением. Где ты видела, — девушка кивнула, закрыла глаза, — бревно, которое поплывёт вверх по течению.

— Если на нем парус и парочка вёсел, — Боти ударила ладонями о стол, отчего Люкия подскочила, — то ещё как поплывёт! Не будь такой глупой! Вас что, в школе не учат простой физике.

— Если течение сильное, то не помогут тебе ни парус, ни хороший ветер, ни даже самые крепкие вёсла. Да и вообще управлять бревном — не лучшая затея. Нельзя, это же просто бревно. Так и плывут брёвна по течению.

Весь оставшийся день Боти провела в раздумьях. Бревно не давало ей покоя — бедное бревно, которое не спасти от течения, уже норовило поравняться в своей грусти с бедной балериной. Но балерина, хоть и грустила без музыки, лишь иногда вздыхая, с неизвестным самой Боти чувством смотря на свои башмачки, бревно же неслось вперед, даже не зная, что будет впереди по течению. Балерина просто стояла на своей сцене, надеясь когда-нибудь закрутиться в танце, а бревно, бедное, не знающее ничего, кроме рева воды, неслось вперед. Кто его пустил по реке? Зачем? А вдруг там, внизу по течению, именно там, куда оно так стремится, водопад, который унесет его вниз, непременно утопит в пучине, расстелившейся внизу? Или плотина, которая остановит его, и оно, бревно, рассыплется в щепки, разлетится на части, не оставив от себя и следа.

Удар бревна о плотину, оглушительный, звенящий, подобный грохоту, сопутствующему самой страшной молнии, заставил Боти, перекувырнувшись через себя, упасть.

— Ньё-хо… — Боти потерла глаза, поправляя очки, — Бревно, постой!

Но бревно не ответило. Казалось только, что балерина тихо, практически неслышно, посмеялась. Кончено же! Нет никакого бревна! Есть лишь…

Стук повторился. Уже не такой оглушающий.

Дверь!

— Ньё-ха! — Боти распахнула входную дверь, — Здравствуйте!

Это были просто дети — её обычные гости. Радостно поприветствовала их, Боти поспешила раздать им по чаше чая — кому горячего, кому холодного, хотя и выбирали дети неуверенно, словно этот простой вопрос «Горячий или холодный?» был каким-то чудесным, непонятным, словно бы спросили их нечто невероятно сложное, совершенно не укладывающее в мир вокруг.

Боти весело возилась со сломанными игрушками, практически за минуты избавляя их от совершенно плёвых, по её мнению, конечно, поломок. И Кубик-лабиринт, и сачок с сеткой, что раскрывается, подобно механической лапе и даже маленькое детское, по крайней мере по цвету, радио, всё вернулось к своим хозяевам раньше, чем они успели даже подумать о том, чтобы заскучать.

— Прости нас, Боти, — кто-то из детей, немного похожий на Люкию, только меньше, протянул ей красивую упаковочку хлебцев. — мы все хотели прийти ещё на прошлой неделе. Чтобы проведать тебя, но школа…

— Школа, — Боти перебила, не задумываясь о приличиях, — Я хотела спросить о ней!

— Правда? — ребёнок поменьше, живо напомнивший о Масилисе наклонил голову набок, — А чего ты не знаешь о школе? Ты же такая умная!

— Да, — вторил ему кто-то, — Ты умнее моего учителя!

— И моего тоже!

— У нас один и тот же учитель.

— А мой учитель, — вмешался еще один ребенок постарше, — говорит, что я совсем бездарь…

— Ньё-хэ?! — Боти подпрыгнула на месте, отстраняясь от незримого учителя, — Как он смеет?!

— Нам сказали написать о том, как…

— Как Вы провели лето?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Ньё-хм! — Боти выставила вперед грудь, упирая руки в бока и жмурясь, как довольная кошка, — У меня свои источники!

— И что ты такого написал? — Поторопил кто-то ещё.

— Я рассказал, как приходил летом сюда, — ребенок пожал плечами, — рассказал о Боти, но сегодня я пошел домой с тройкой. И та только за грамотность.

— Тогда ты просто сказочно грамотен! — Искренне восхитился самый старший, — мне за такое в твой год поставили двойку с минусом.

— То ли ещё вам, — Девочка с стриженными почти до «ёжика» волосами, до этого просто крутившаяся в шине, подвешенной за ветку, наконец-то смогла остановиться и, покачиваясь, ступить на твердую землю, — Вот Масилиска из моего класса вообще попала!

— Что с ней? — Боти подскочила к девочке, хватая её за плечи, — Что с Масилисой?!

— Её родители возвернулись прямо сегодня, — пояснил мальчик в черной рубашке, — Она в первый день пришла в красивых, очень дорогих очках, которые, говорит, выпросила у родителей во время поездки, а сегодня она уже была без них. Она сказала, что оставила их дома, но я не верю!

— Её родители очень строгие, хоть и балуют её.

— Да. У них не забалуешься!

— Мне срочно нужно отлучиться, — Боти забежала в дом, почти наотмашь закинув туда вывеску, — Срочная доставка!

Аккуратно положив новые, почти что идеально похожие на те, что в журнале, очки в деревянную коробочку, наполненную тонко нарезанной бумагой, девочка выскочила наружу, нахлобучивая колпак.

— Весь двор ваш, если захотите чая, только нажмите на рычажок! Закройте дверь, когда будете уходить!

— Куда ты? — Несколько детей наивно бросились за ней.

Но она даже не услышала — у детей не было ни шанса догнать её.

Боти была доброй девочкой, да. Но ещё она была быстрой, ловкой девочкой. Под её ногами хлюпала промокшая от утреннего дождя, но уже почти подсохшая земля, мелкие камешки отскакивали в сторону, даже трава, казалось, расступалась, пропуская вперед торопящуюся по срочному делу мастерицу.

Ей не было никакого желания оббегать грузовик, так неудобно стоящий прямо на тропинке, идущей от её дома до города, потому пришилось, уперевшись в землю, отскочить и, запрыгнув на капот, помахав водителю, сидевшему в кабине и жующему бутерброд в полудрёме, пробежаться по крыше, аккуратно сложенным шпалам в кузове и прыгнув ещё раз, схватиться за фонарных столб, крутясь съехать с него, словно пожарный.

Люди не расступались перед Боти, уткнувшись в свои газетки, которые, наверняка, были очень умными, а может быть, и именно так сама Боти и думала, очень заумными. Лишь собачка на поводке залаяла на неё, но тут же хозяйка дернула за поводок, призывая мелкую и не очень умную лохматую кляксу к тишине.

Боти, лавируя между людьми, подобно маленькому катерку между огромными судами, застрявшими в порту, который она видела лишь на картинках, выбежала к месту, где вчера встретила Масилису. Решетка канализации здесь, фонарь тоже, лавочка, так…

В голове Боти щелкнуло — она понятия не имела, где же живёт самая модная школьница всего города!

Попрыгав то на одной ноге, то на другой, девочка несколько раз то побежала наугад, то вернулась назад. На пятый раз, когда она вернулась, на лавочке сидел смутно знакомый парень с огромным, очень красивым радио в руках. Он угрюмо ковырялся в раскрытом агрегате иногда бурча себе под нос что-то похожее на песню, словно бы ему очень не хватало его ежедневных радиопередач про песни.

— Боти Хекснат? — парень обратил внимание на неё, — Клянусь, наша встреча была такой мимолётной, что я уже почти подумал, что ты приснилась мне!

— Масилиса! — Боти приплясывала на месте, даже не поправляя свои очки.

— Нет, Григорий.

— Нет! Масилиса! Где она живёт?

— Кто такая Масилиса? Твоя подруга?

— Масилисе очень нужны эти очки, — Боти показала коробочку, — Мне срочно-срочно нужно отнести их ей!

— Хорошо, хорошо! — Григорий встал и присел рядом с Боти на корточки, — Скажи какая она, эта Масилиса? Может быть, я знаю её.

— Она — самая модная школьница! — Боти свободной рукой сделала широкий жест, — Очень любит модные журналы! И она ещё очень небольшая!

— Боюсь, я не могу даже и представить, о ком ты.

— Её родители сегодня приехали!

— Сегодня, говоришь? — парень встал, посмотрел вдаль, в сторону автобусной остановки, — Сегодня пришел автобус из большого города. Там могло быть много людей.

— Они строгие! Но балуют её!

— Вот как? — Григорий вдруг улыбнулся, — Мне кажется, я знаю, как тебе помочь! Ты знаешь её фамилию?

Боти замотала головой, прикусывая губу и всё ещё перебирая ногами на месте.

— Жаль, однако… Парень задумался, — У меня есть мысль!

— Правда? — Боти просветлела, — Ты знаешь, где она живёт?

— Мы попытаемся узнать! Пойдём!

Он едва поспевал за Боти, отчего той приходилось постоянно тормозить, поднимая в воздух грязь с земли. Остановившись рядом с автобусной остановкой, Григорий тут же указал на телефонную будку. Вернее, телефон, висевший в истрёпанных остатках будки. Однако, очевидно, он работал, хотя бы потому, что Боти не чувствовала непреодолимого желания его починить

— Погоди минутку, — Григорий опустил монетку и снял трубку, надавив несколько старых, скрипнувших кнопок и повернув заветный диск, — Здравствуйте! Имею честь с грузовой службой автовокзала? Нет, нет, вовсе нет, я доволен всем, у меня вопрос, — Он посмотрел на Боти и подмигнул, — Тут на остановке нашлась вещь, похоже, детская, подписана, мы подумали, что, может быть, её потеряли кто-то из пассажиров. Да. Правда? Подписано «Масилиса», верно? — Он посмотрел на Боти, та кивнула, — Да, здесь её подруга, но, похоже, они знакомы только по школе, не знают где живут. Хорошо, я подожду.

Боти напряженно смотрела на Григория, припрыгивая на месте, готовясь рвануть со всех сил, но тот всё молчал, слушая громкий шорох в трубке.

— Да, я ещё здесь? Правда? Жаль, — Он покачал головой, всё равно спасибо!

— Ну что?

— Боюсь, они не смогли помочь. Но, сказали, что на автобусе был только какой-то старик и супружеская пара, кажется, это и могут быть её родители, верно?

— Наверняка!

— Тебе что-нибудь говорит фамилия «Вешенковы»?

— Грибы такие! — Боти легонько постучала себя по груди, — Я знаю грибы! Меня Люкия угощала пюре с грибами!

— Нет-нет, — парень на секунду опешил, — Нет, это фамилия. Получается, Масилиса твоя должна быть «Масилиса Вешенкова» Если узнать, где живёт семья с такой фамилией…

—- Я поняла! — Боти закивала, чуть не пустив очки в полёт, так обрадовалась она своей идее, — Я спрошу у всех, кого встречу, знают ли они кого-то с такой фамилией!

— Может быть стоит спросить полицейского? — Григорию пришлось побежать, как он не бегал со времен школы, — Боти, стой! Каковы шансы, что кто-то вообще их знает?

— Я не знаю! — Она лишь слегка замедлила бег, — Я спрошу всех, кого встречу! Я спрошу Люкию! Она знает, я уверена! Она очень умная! Спасибо тебе!

— Не за что, — парень устало схватился за стену дома, чтобы перевести дыхание, — твои родители, наверное, тебя во все спортивные кружки запихнули, какие могли.

Конечно же, этого Боти уже не услышала. Она уже была довольно далеко — на повороте на главную улицу, где уже не было газовых фонарей — лишь совершенно новые, электрические, но такие ровные и аккуратные, что больше напоминали воткнутые в землю трубы.

Девочка проскочила через дорогу, вызывая агрессивное гудение со стороны водителей прилизанных машинок, круглых и «эгоистично» одноместных.

— Внимание! — Боти забралась на козырёк магазинчика, где, если верить вывеске, продавались кексы и перечные булочки, — Важное сообщение! — девочка зажала коробку подмышкой и захлопала в ладоши, привлекая нескольких прохожих, которым, видимо, было некуда торопиться, — Кто-нибудь знает семью Вешенковых? Срочная доставка для Масилисы Вешенковой!

В ответ было лишь молчание, естественно, сдобренное звуками хоть сколько-то оживленной улицы.

Она снова повторила свой кличь, в этот раз некоторые несмело ответили коротким покачиванием головы. Хозяева магазина даже начали кричать чтобы она слезла с козырька, а то упадет, проблем не оберутся.

Нехотя, Боти повиновалась и уже не крича так громко принялась опрашивать всех, на кого падал взгляд. Кто-то отстранялся, кто-то покачивал головой, кто-то пытался вспомнить или просто делал вид, но никто не знал никаких Вешенковых, словно бы и не было их в этом городке до сих пор.

— Верно! — вскрикнула Боти, ударяя себя по лбу ладошкой, — Масилиса же школьница! Нужно спросить кого-то, кто ходит в школу! Они же знают друг друга!

На пути попалась высокая девочка с кучей подруг, таки же высоких, но чуть более сухих. Они показались Боти чем-то вроде маленьких котят, с восторгом наблюдающих за движениями взрослой и довольной кошки. Сама же взрослая и довольная кошка в лице школьницы полу прикрыв глаза рассказывала о чём-то — Боти не могла понять и трети слов, но, когда среди произнесенной неразберихи проскользнуло слово «Мода», девочка тут же просветлела и, чуть не роняя коробочку, подлетела к «кошке».

— Привет!

— Здравствуй, — не уверенно отстраняясь проговорила «кошка».

— Я Боти Хекснат, из домика на холме! Я ищу дом моей подруги! Масилиса Вешенкова! Знаешь такую?

— Во-первых, — «кошка» ткнула пальцем в носик Боти, от чего та невольно шмыгнула, — К старшим нужно обращаться на «вы»! Во-вторых, я занята!

Её спутницы закивали, соглашаясь, говоря что-то, что Боти опять едва ли поняла.

— Но это срочно!

— Да не знаю я никакой Масилисы! — «Кошка» почти оттолкнула Боти, хотя движение и не было злым, так, скорее, отодвигают особенно лохматых котят, чтобы их мех не попадал в глаза и не щекотал нос

— Но ты же модная! И она тоже модная! Самая модная школьница!

— Как безрассудно! — «кошка» задрала нос, — Как глупо называть так какую-то Масилису!

— Ты же ходишь в школу? Ты должна знать её!

— С чего бы? — школьница вместе со спутницами прибавила шагу, — С чего бы мне знать кого-то только из-за этого?

— Но как же? — Боти встала перед ней, перекрывая дорогу, — Масилисе срочно нужно вот это! — она легонько потрясла коробочкой, — Мне нужно найти её дом!

«Кошка» поморщилась, словно бы ей пощекотали нос, и она вот-вот чихнёт. Остальные школьницы одобрительно закивали, словно готовились вот-вот начать толкать Боти с дороги, как из переулка вышла незнакомая фигура, засунувшая руки в карманы.

— Пойдёмте, девочки, — «Кошка» приподняла руку и поторопилась отойти в сторону.

— Что случилось? — парень, чем-то похожий на Григория, если бы тот ещё учился бы в школе, поднял козырек ото глаз, осматривая окружающих, — Что-то не так.

— Нет, — «Кошка» вдруг замурлыкала, — просто хотела помочь этой милой девочке, но я совершенно не знаю, как!

— Масилиса! — Боти подняла коробочку, показывая её школьнику, норовя сбить его кепку, — Газетчик, помоги!

— Газетчик? — мальчишка едва заметно ухмыльнулся, в то время как «Кошка» сверкнула глазами на Боти, — Это из-за кепки да?

— Она мягкая и с круглым козырьком! — согласилась Боти, — Я когда-то чинила такой же козырёк для газетчика! Он потом приносил мне газеты! Долго! Там были кроссвордики и даже смешные истории! Я не понимала всех историй, но я помню, рассказ о том, как кто-то взял у кого-то что-то выловленное из моря, без спроса! Ужасно глупо!

— Вот как? — школьник натянул кепку пониже, словно желал скрыть непонятные ему самому эмоции, — Но у меня нет газет.

— Мне и не нужны! — Боти топнула ножкой, — Масилиса! Мне нужно найти Масилису Вешенкову! Ты же ходишь в школу? Ты знаешь её!

— Я не уверен, — мальчик посмотрел на «Кошку» с какой-то странной надеждой, словно бы у неё где-то была спрятана волшебная бумажка-шпаргалка, — У меня нет такой одноклассницы. А как она выглядит? Может быть, это её прозвище?

— Она как я, — Боти провела ладонью себе по макушке, про себя отметив, что колпак куда-то делся, — И ещё она очень модная! Она любит очки!

— Если она как ты, то я и не буду её знать! — мальчик выдавил улыбку, напряженную, но на удивление искреннюю, — если она такая маленькая, то она учится не более, чем в третьем классе!

— А где это? Третий класс?

— Это, наверное, там же где и ты! В каком ты классе?

— Я? — Боти задумалась. — Люкия говорит, что я первоклассная мастерица! Значит, я в первом!

— Нет, я не это, — мальчик прервался, — Люкия?

— Да! Моя подруга! Она тоже ходит в школу!

«Кошка» закашлялась и помотала головой, словно бы её что-то обидело. Мальчик почесал нос, задумавшись.

—Она по росту как ты! — Боти вдруг засмеялась, — Ты тогда должен знать Люкию! А у тебя какой класс.

— Тот же что и у неё, — мальчик как-то странно вздохнул, Боти, как ни силилась, не могла различить эту странную эмоцию.

— А почему вы ни разу не приходили с ней ко мне? — Боти заулыбалась. — В домик на холме! Там моя мастерская! Я угощаю чаем, могу отремонтировать что угодно!

— Нет, спасибо, — «Кошка» скрестила руки на груди, — Не хочется!

— Я не знаю, как тебе помочь, — мальчик помотал головой, спроси, может быть, у школьного сторожа? Он, может быть, знает или позовёт кого из учителей!

— А где он?

— В школе.

— Ньё-хохо! — Боти подпрыгнула, — Я пойду в школу! Ньё-хаха!

Она не очень хорошо помнила где находится школа — всё-таки, ей не позволили ни разу чего-то починить, напротив, отгоняли даже когда она просто пыталась смазать скрипучие ворота.

Но ворота уже были другими. Боти помнила красивые, покрытые железными цветами, раскрашенными во все возможные цвета широкие и даже словно бы завлекающие внутрь. Нет. Сейчас ворота походили на повернутые набок железные лестницы, скучные, черные.

— Ньё-ха! — Боти подбежала к скучающему мужчине, подметающему дорогу с внутренней стороны, — Я Боти Хекснат из домика на холме! Мне нужна Масилиса!

— Кто?

— Самая модная школьница! Она росточком как я!

— Ох-хо, — сторож засмеялся, — Мне то покуда знать их всех?

— Это очень, очень важно! Позовите кого-нибудь! Мне мальчик-газетчик обещал, что кто-нибудь поможет!

— Занятия закончились, она уже дома должна быть, с родителями. Как и ты!

— Но я здесь! И я должна дойти до неё раньше, чем её родители! — Боти вцепилась свободной рукой в ворота и начала их раскачивать, — Масилиса Вешенкова! Где она живёт?

Сторож отстранился удивлённо, смотря на шатающие ворота, норовившие вот-вот соскочить с петель.

— Позову я кого-нибудь, позову! Только не ломай что попало!

— Я не ломаю! А если и сломаю, то починю! Я всё могу починить!

К ней вышла высокая, очень строгая на вид женщина, похожая на гусыню. Огромные рюшечки на рукавах скрывали её ладони, казалось, что и рук-то там нет, а лишь крылья и что только скажут ей: «Пора домой», она расправит их и полетит, изредка громогласно гогоча с неба.

— Ньё-ха! — Боти помахала ей рукой, — Я Боти Хекснат!

— Я не помню такой ученицы, — «гусыня» строго осмотрела девочку поверх едва заметных пенсне, — ты пришла записать в школу? Где твои родители?

— Нет! Нет, я пришла за Масилисой Вешенковой! Мне нужно кое-что срочно передать ей! Но я не знаю, где она живёт!

— Вешенкова учится в этой школе, это верно, — «гусыня» кивнула, — Но что, позволь узнать, ты принесла ей? И где, позволь узнать, твои родители или опекуны. Ты маловата для прогулок в такое время в одиночестве.

— Кто такие «опекуны» — Боти наклонила голову набок, став похожей на удивленного совёнка.

— Что значит «кто такие»? Это твои родители! Или те другие, кто приглядывают за тобой!

— А! — девочка обрадовалась, — значит, это Люкия! Она приглядывает за мной! Приносит мне хлебцев и водит в кафе покушать! Мы недавно ходили в кафе и видели грузовики с рельсами и шпалами! Во-от такие! — Боти показала широкий жест, — Огромные и сильные машины!

— Люкия, — «Гусыня» пересилила себя и пропустила все остальные слова Боти мимо ушей, — Да, на неё это похоже, но не подумала бы, что она больше ни с кем не в силах подружиться.

— Ньё-хо? — Боти снова приняла вид совёнка и тут же запаниковала, — Нет, мы отвлеклись! Мне нужна Масилиса!

Она вновь вцепилась в ворота, принявшись раскачивать их, но прежде чем случилось что-нибудь непоправимое, потому что, хоть Боти и починила бы ворота в мгновение ока, её бы просто не дали бы это сделать, из здания вышла знакомая ссутулившаяся под тяжестью каких-то своих эмоций фигурка.

— Всего доброго, — протянула она, обходя «гусыню» и терпеливо ожидая, пока ворота откроются.

— Люкия! – Боти «подлетела» к ней, держать за край одной из сторон ворот, — Люкия, помоги!

Та перевела дыхание, сидя на земле и держась за сердце, и тут же вернула себе обычный вид, настолько убедительно притворившись, что не испугалась и вовсе не упала от неожиданности, что, без сомнений, даже «гусыня» и сторож поверили!

— Мне нужно срочно к Масилисе Вешенковой! — Боти приплясывала перед Люкией, — Срочно-срочно!

— Масилиса? — девочка прищурила один глаз, помолчала, двигая губами, словно читая одной ей видимую книжку, — Ты про ту странную второклашку? Ту, которая хвасталась, что у неё платье по цене целого гардероба?

— Она была модной?

— Наверное, я не разбираюсь, но говорить об этом она любила…

— Это она! — Боти подпрыгнула, хватая Люкию за рукав, — Срочно! Отведи меня к ней!

— Постой, откуда мне знать, где она живёт? — Люкия не упиралась, но шла как-то неохотно, — Что тебе от неё нужно?

— Я должна доставить ей эти очки! Она уронила свои в канализацию! Я думаю, тебе то я могу рассказать! Ты же моя лучшая подруга! Ты всегда заботишься обо мне! Гусыня сказала, что ты мой опекун?

— Гусыня? — слегка морщась, словно пробуя слово на вкус, переспросила Люкия, — Постой, тебя опять закидали изнурительной бесполезной работой? Я как чувствовала!

— Это очень важно! У Масилисы будут проблемы, если родители узнают!

— Постой, нет, — она вырвалась из хватки девочки, хоть и с трудом, — ты не должна ей помогать!

— Я просто сделал то, что она просила! Я починила то, что даже не держала в руках! Я должна довести дело до конца! — Боти гордо выпятила грудь, — Я могу починить всё!

Люкия нехотя поплелась за ней, затормозив только у телефонного аппарата, схватив Боти за воротник.

— Здравствуйте, я говорю с домом Вешенковых? Ах, домохозяйка, да, спасибо, да, я хотела бы поговорить с дочерью хозяев! Да, с Масилисой. У себя в комнате делает уроки? Простите. Мне нужно отдать ей одну вещь, она забыла её в школе, вы не подскажете, куда я могла бы поднести её? Хм, спасибо, мы уже в пути!

Люкия повесила трубку, сняла с плеч рюкзак и вытащила оттуда тетрадь и карандаш. Вырвав клочок листа, она накаляла несколько строк и протянула его Боти.

— Вот адрес. Кажется, это недалеко, просто иди вдоль главной дороги.

— Спасибо! — Боти обняла Люкию свободной рукой, отчего у девочки чуть не потемнело в глазах и перехватило дыхание, даже показалось, что кости вот-вот захрустят.

Но так же быстро и внезапно Боти уже неслась по переулку, а Люкия, вздохнув, тяжело, словно бы на плечах висел тяжелый мешок, наполненный мелом, потянулась к телефону вновь, опуская ещё одну монетку.

— Здравствуйте, это дом Вешенковых? С кем я говорю? Ах, здравствуйте, вы, значит, мама Масилисы, верно? Да. Я из школы…

Боти перескочила через клумбу, вскарабкалась по фасаду маленького магазинчика и, на мгновение остановившись, сверяясь с бумажкой, спрыгнула вниз. Перед ней открылся вид на стоящие поодаль домики, огороженные заборчиками, аккуратными и красивыми. Один из домиков показался смешным — покрытый крапинками. Словно бы хлебец со злаками, он выделался, как и розовый почтовый ящик, как и огромный, ну, хотя бы в сравнении с росточком Боти бантик, заменивший собой ветрового петушка на верхушке торчащей комнатки-башенки.

Из окна этой самой башенки на бегущую девочку таращилась Масилиса, не заботящаяся о приличиях, совершенно уронившая челюсть.

— Масилиса, открой окно! — крикнула Боти и, резко затормози, оттолкнулась ногами от земли.

Лежа на поваленной Масилисе, рассыпав все мягкие игрушки и чудом не разбив окно, которое открылось едва ли на миг раньше, чем ботиночки Боти коснулись бы стекла, она заливалась смехом. Вот это приключение! Надо чаще брать работу с доставкой! Столько новых лиц, столько новых чувств!

— Слезь с меня, — глухо проговорила Масилиса, сталкивая с себя заливающуюся смехом Боти, — Что ты здесь делаешь?! Кто тебя звал?! Ты…

Договорить она не успела, дверь комнатки резко открылась и внутрь влетела низенькая, толстенькая, походившая на нахохлившуюся курицу женщина. Она была похожа на постаревшую Масилису, надевшую несколько халатов один на один.

— О, Масилиса. Что здесь произошло?!

— Мама, — девочка поправила воротник, боязливо осматривая свою комнату.

Множество игрушек рассыпались по полу, на розовых обоях виднелись грязные капли слетевшие с ботинок гостьи, а сама гостья едва стояла на ногах, пританцовывая, и норовя испачкать всё вокруг.

— Масилиса, кто это?

— Ньё-ха! — Боти вскинула руку, — Я Боти Хекснат!

— Масилиса. Сейчас звонили из школы, — женщина постаралась отвлечься от гостьи, — Мне рассказали, что…

— Она забыла свои очки! — Боти посерьезнела, вставая между девочкой и её мамой, — Я принесла ей их, вот!

Она вытащила из коробочки очки. Почти неотличимы от тех, что были.

— Я очень спешила принести их ей! Она очень любит их! Но сегодня случайно оставила их в своем втором классе!

— Масилиса, — женщина перевела взгляд на дочь, — Я чего-то не пойму. Твоя учительница звонила мне сегодня и сказала, что ты перестала носить их.

Боти прикусила язычок и, округлив глаза, покосилась в сторону.

— Я потеряла их, только и всего.

— Масилиса…

— Мама, послушай! Боти сделала для меня новые! Видишь? — она достала из кармана прошлое творение, закрывшее её лицо почти наполовину, — Я смотрюсь даже моднее!

— Масилиса, они нужны тебе не для моды! — женщина нахмурилась, — Ты хочешь совсем испортить свои глаза?

— Нет, не хочу, — девочка пуще прежнего понурилась, — Я боялась…

— Она очень ценит подарок! — вступилась Боти, — просто она забыла их! Немного даже забыла где именно! — девочка развела руками, — Я быстренько сделала ей замену! Они очень хорошие!

— Боти, помолчи, — Масилиса топнула ногой, но тут же осеклась.

Взгляд её матери был очень строг, словно бы девочка сотворила какое-то ужасное деяние, о которых Боти когда-то давно читала в газетах, не совсем понимая, что значат все сложные слова.

— Ты потеряла их, верно? — женщина пригрозила дочери пальцем, — Я же сказала тебе, чтобы ты хранила их как зеницу ока!

Масилиса лишь сильнее понурилась, было видно, что она мечтала просочиться сквозь пол вниз, а там и выбежать из дома, спрятаться где-нибудь, может быть, там же, где сейчас лежали и очки.

— Мне сообщили из школы, что ты…

Боти снова подняла коробку с очками, но тщетно.

— Прости, мама, — Масилиса закрыла лицо руками, — я не буду больше!

— Проводи свою подругу, — женщина вздрогнула, взглянув на Боти, словно бы забыла о ней, — А мы будем серьезно разговаривать!

Масилиса молча потянула дверь на себя, когда Боти лишь ступила наружу, но та не поддалась. Мастерица схватила дверь рукой и так же молча, протянула коробку. Масилиса сдалась и, кивнув, приняла её.

Боти, покачиваясь, шла домой. Превыше всего, ей было непонятно, почему так вышло — её творение забраковали, сочли ненужным, почему так расстроили Масилису, которая так дорожила подарком.

Разве потеря не была секретом? Чтобы не расстраивать никого! Но если это уже не секрет, значит. Кто-то его раскрыл! Боти призналась себе, что не очень хорошо хранила секрет, пока торопилась, она разболтала многим то одно, то другое, но никто не имел ни одной даже самой маленькой причины раскрывать этот секрет дальше, тем более, что она предупреждала!

Девочка села на скамью, всматриваясь в облака, окрашивающиеся рыжим закатным блеском. Мимо проехала машина, из которой доносились песни, вперемешку с хрипом помех. У кого-то сломано радио, но в этот момент Боти не воодушевилась мысли о ремонте. Ей вспомнилось большущее старое радио, которое носил помогавший ей парень, именно он подсказал фамилию Масилисы. Он даже не знал её, ни уж тем более, где она живёт, да и, похоже, как и была бы Боти, он больше был заинтересован починкой своего агрегата, а не лишними звонками.

Кошка» и «газетчик» были слишком незаинтересованные, больше хотели провести время друг с другом, так поглядывали друг на друга, когда отправляли Боти в сторону школы. Такой взгляд на Боти пускает лишь Люкия, когда та занята.

Люкия смогла точно сказать, где живёт Масилиса! По телефону!

Боти нахмурилась, стискивая кулачки. Всю ночь она не спала, лишь ворочаясь, а наутро, когда пришло время выставлять вывеску, она даже не захотела подниматься.

Хоть как-то её заставил подняться лишь стук в дверь. Приоткрыв её и выглянув наружу, девочка встретилась взглядом с Люкией. Та улыбнулась и приветливо подняла руку с пакетиком хлебцев.

— Обманщица.

Боти заперла дверь и села на пол, опираясь о неё спиной. Люкия что-то говорила с той стороны, пыталась оправдаться, но Боти лишь постукивала кулачками по деревянному полу.

— Боти, — голос подруги дрогнул, — я просто не могу смотреть, как тебя заставляют обманывать кого-то!

— Я же говорила, что это секрет.

— Ты не должна чью-то трусость ценой себя прикрывать!

— Вас… не учат хранить секреты в школе?

— Боти, нас учат делать правильный выбор.

«Не правда» хотела ответить мастерица, но вместо этого прохрипела что-то невнятное и замолчала. Люкия долго топталась снаружи, но в какой-то момент сдалась. Боти уже не было дела. Работу у неё никто не отнял — несколько вещей, разобранных до мелких деталей всё ещё лежали в ящичках, а хозяева, наверное, уже скучают по ним.

Глава 4 — Боти и маяк.

Домик Боти был всегда заполнен самыми разными вещами! Старые радиоприёмники, которые были просто никому не нужны, колеса от велосипедов, намертво пристывшие к рамам, лоскутные одеяла, плюшевые игрушки, аквариумы… Всё, что только может быть и сломаться. Да. Боти была доброй девочкой, готовой починить для всех что угодно, но вместе с тем она была и умной девочкой — как бы сильно ей не хотелось починить какую-то вещь, если она была уже не нужна, то вместе этого пускалась на детали.

Детали были нужны всегда! Стёклышки, рамки, железные прутики, шестеренки, ремешки… И, конечно, болтики! Ох, очень много болтиков! Шурупчики, гвоздики, винтики, шайбочки…

И конечно же гайки. Боти очень любила гайки. Самые разные — огромные, свинченные с ржавых брошенных машин, малюсенькие, снятые с махоньких ножничек, всех размеров между…

Это был роковой день для мастерской — прекрасный в своей простоте приборчик — лишенный практически любой механики, простой, как палочка-рогатина, ну, может, чуть сложнее завел мастерицу в тупик.

Боти чуть не вальсировала, с циркулем, принесенным ей на починку. Вычищенный от ржавчины, желтоватой пленки и рассыпавшейся внутренней облицовки готовальни, выпрямленный и с новой иглой, когда-то бывшей маленьким гвоздиком, он был идеален. Он был не просто как новый, он стал новым.

Но то был роковой день в мастерской на холме. Вальс быстро окончился, когда Боти поняла, как легко движутся ножки циркуля. Не беда, подумалось ей

Но это была беда. И очень скоро об этом узнал весь мир.

— Нету! — Боти выбежала из дома, наспех нахлобучивая кепку, — Ни одной нету!

Она принялась рыться в старых механических деталях, разбросанных на холме, копошилась в траве, просеивала мелкие камешки, в надежде найти маленькую нужную штучку, которых, как ей казалось, всегда было очень много.

— Ни одной! Ни одной гайки нет!

Она схватила за грудки Григория, даже не думая, каким ветром его сюда занесло, повиснув на нём и дергая, тряся.

— Ни одной гайки «Эм один»!

— О нет! — парень, не зная, как себя иначе и вести, подыграл панике, — Это разве возможно!

— Не должно было быть! — Боти соскочила с него и отошла, вздымая руки к небу, — Это ужасно! Как такое могло случиться!

— Что случилось?

Услышанный голос тут же заставил Боти замолчать, спрятать слёзы и, топая ногами, уйти на крыльцо.

— У неё гайки нет нужной, — пояснил Григорий Люкии, — Кажется, для чего-то важного.

— Это не просто нужная гайка! — Боти повернулась к парню так, чтобы не смотреть при этом на подругу, — Это очень маленькая гайка! Она нужна мне для починки прекрасного старого циркуля! Он такой удобный, такой старый и красивый!

— Зачем в циркуле гайки? — попыталась привлечь внимание Люкия.

— Два миллиметра гайка-то всего, — присвистнул Григорий, — сейчас циркули всячески пытаются без них делать.

— Да, он очень старый! Хочешь посмотреть?

Григорий замялся, осматривая дом. В первый раз он удосужился выйти из дома и уйти на край города не ради прогулки, а из-за странного, неописуемого желания увидеть это место. Он жил в городке, часто ездил в большой город, но сейчас, глядя на старенький домик, на дерево, растущее рядом, он чувствовал, словно никогда и не видел ничего в этом родном городке.

— А можно? — парень посмотрел на Люкию, шепнул, — А её родители не против, что незнакомцы входят?

— Не слушай её, — Боти задрала носик, — её сюда не приглашают! Она обманщица! Если попытается протиснуться, закрывай дверь!

— Боти, послушай, — девочка подалась вперед, инстинктивно тяня руки, — Я много думала о том, я хочу объяснить тебе…

— Врушка!

Дверь захлопнулась с Боти внутри дома.

Люкия тщетно попыталась что-то сказать, дошло вплоть до того, что маленькая мастерица зажала уши ладошками и принялась напевать какую-то старую песенку.

Лишь когда девочка ссутулилась и ушла, Боти открыла дверь и снова вышла на крыльцо.

— У тебя что-то сломалось? — девочка была вновь веселая, словно ничего и не произошло, — Я могу помочь!

— Нет, — Григорий присел на старую железную балку, прикрытую тонкой доской, чтобы получилась скамеечка, — Я просто решил посмотреть на этот домик на холме.

— Обычный домик, — Боти осмотрела фасад своего домика, — надо перекрасить дверь, только.

— Когда я учился в школе, я помню, многие дети бегали после уроков куда-то на холмы. Наверное, они забегали сюда.

— А чему тебя учили в школе? — Боти закинула руки за голову, потягиваясь, — ты уже не ходишь в школу?

— Нет, конечно! — Григорий засмеялся, — Я уже ушел из того прекрасного возраста, когда кажется, что знаешь, кем хочешь стать, в тот, где приходится понять, что все хотят от тебя чего-то совсем иного.

— А ты умеешь чинить что-нибудь?

— Чинить? — парень задумался, — Я немного разбираюсь в радио. Но, похоже. даже ты знаешь о нём больше, чем я!

— Ньё-хм! — Боти гордо прикрыла глазки, улыбаясь, — Я могу починить абсолютно всё! — Но тут же она опомнилась и снова принялась метаться, — Но я не смогу, если не найду гайку!

— Это такой важный циркуль?

— Да! — девочка подпрыгнула и тут же затопала ножками, — Он очень важен его хозяину! Я должна была справится до послезавтра, но без гайки!..

— Вот как… — Григорий задумался, — не припомню, чтобы у меня были такие мелкие, кроме как со старым оборудованием я не работаю, чтобы не сломать что-то ещё хорошее, поэтому у меня все гайки сантиметровые и больше.

— Плохо, как же плохо! — Девочка бегала туда-сюда, голос её подрагивал, но даже сейчас она не плакала, — Что же мне делать!

— Боти, — Григорий вдруг приподнял руку, — можешь подойти-ка на секунду?

— Ньё-хо? — она подошла, — что такое?

— Я могу глянуть? — парень снял с неё очки и присмотрелся к дужкам, — Кажется, такая гайка всё это время была рядом с тобой!

— Ньё-хо-хо! — Боти подпрыгнула, хлопая в ладоши! — Верно! Я же починила их недавно! Туда и ушла последняя маленькая гайка! Ты умный как первоклассник!

Григорий одновременно улыбнулся и нахмурился, Боти, уже забравшая очки и упрыгавшая как лягушка к дому, пояснила:

— Раньше Люкия называла меня первоклассно умной! — тут же осеклась, — Может, она и тут врала.

Но грустить времени не было — циркуль ждал. И вот, уже на следующий день Боти смогла вернуть его мальчишке с заплаткой на потертой куртке. Он долго извинялся, что не смог найти чего-то, чем мог бы отблагодарить её, кроме россыпи мелких монеток.

Больше никто не пришел, хотя дело близилось к обеду. Боти решила посидеть на своей скамеечке, полюбоваться покачивающимися верхушками деревьев вдалеке и блестящими уголками за ними. Она решила, что, наверняка, это какой-то город! А самая большая штука, похожая на старый фонарный столб, только, наверняка, на самом деле куда более огромная — это маяк. По ночам он светился, значит маяк, что же ещё?

Очки приходилось постоянно поправлять, наклонять голову, чтобы они не съехали — вместо старого болтика, который теперь остался без подходящей гайки, Боти закрепила дужку проволочкой, вытянутой из чего-то, что уже давно потеряло хоть какой-то опознаваемый вид. Вдали показалась знакомая фигура. Боти было уже встала, чтобы уйти в дом, не желая видеть Люкию, но тут показалась машина. Ехала она хоть и не быстро, но без проблем обогнала девочку, а что главное — направилась сюда, хоть и лишь сильнее затормозив.

Боти побежала навстречу, замечая, что на водительском месте сидел знакомый парень, а всё заднее сидение было завалено манящими старыми радиоприёмниками.

— Ньё-ха! — Боти схватилась за дверь, почти влезая головой в открытое окошечко, — куда это ты едешь? Это всё мне, да?

— Я подумал, что могу избавиться от всего этого хлама, — кивнул Григорий, — А раз сегодня на машине, почему бы не сделать это прямо по пути.

Боти быстро занесла агрегаты в дом, аккуратно положив их где было место — в шкаф, под кровать, а большой приёмник, с огромным количеством самых разных крутящихся, хоть и местами выломанных, мобилей, прямо под свой стол.

— Я могу починить их, если хочешь! — Боти потерла лоб, повторяя за Григорием, — Они выглядят ещё целыми!

— Поверь, — парень забрался назад в машину, — Они уже едва ли держатся.

— А куда ты едешь? — Боти вцепилась в капот, рассматривая округлые изгибы кузова, — а зачем?

— Хочу съездить в город, — у парня не нашлось сил, чтобы увильнуть от вопроса или соврать, — купить кое-что, погулять.

— А можно мне? — Боти запрыгала, — Я никогда там не была! Это тот город с маяком, да? Тот, что светится по ночам за лесом?

— Да, я думаю, мы про один и тот же город. Но я не знаю…

— Пожалуйста! — Боти уже протиснулась на заднее сиденье.

К машине подбежала Люкия, вцепляясь в дверь и даже попыталась открыть её.

— Быстрее, — поторопила Боти, — а то врушка влезет! Она обманывает!

— Боти, послушай меня!

— Ньё-хм! — она отвернулась, — Я еду в город!

— Ладно, — Люкия повернулась к парню, — Могу я тоже поехать?

— Нет! — опередила того Боти, начав крутить закрывающую окно ручку, — обманщицы никуда не едут!

— Тебе, наверное, стоит с ней помириться, — заметил Григорий, когда Люкия осталась позади, всё ещё не понимая, почему он так спокойно реагирует на происходящее.

— Нет! — Боти скрестила руки на груди и надула щёчки, — Я просила её сохранить секрет, а она специально всё разболтала! И из-за этого у Масилисы были проблемы!

— Вот как…

— Я ведь сказала ей, что это секрет! Она пообещала мне, что сохранит его!

— Может быть, у неё была веская причина? Иногда люди делают что-то из-за того, что у них просто нет другого выбора.

— Она рассказывала, что она — бревно, — Боти опустила окошко рядом с собой и высунулась наружу, наблюдая за пролетающими кустами и тянущимся до самого горизонта полем.

— Бревно? — Григорий не смел отвести взгляд от дороги, но как мог покосился на девочку, — В каком это смысле?

— Она сама сказала так, — Боти чуть не упустила очки, — сказала, что она — бревно, плывущее по течению.

— Нынешние подростки любят говорить глубокими метафорами, — Григорий засмеялся, — Хотя я не так давно тоже был таким.

— Но я не знаю, можно ли ей теперь верить, — Боти заметно погрустнела, упираясь в костяшки пальцев, держась за дверь, — Она ведь звала меня умной, доброй, но раз на обманула, то всегда могла!

— Я не знаю. Честно говоря, я даже не знаю, кто вы друг другу! Я так сначала подумал, что вы друзья.

— Угу, — Боти плюхнулась на сиденье, — мы были.

— Ладно, — кислая мина девочки не столько заставляла грустить, сколько, почему-то, пугала, парня, — А что ты хочешь в городе?

В ответ было лишь молчание. Наверное, пытается придумать. Дети, они ведь такие — сначала напросятся, а потом… Ещё и начнет торопить «Хочу домой», «Я устала»…

Молчание подзатянулось, даже почти заставило заволноваться, ведь причин такой тишины может быть очень много! Что если она вдруг испугалась? Или её укачало? Или стало как ещё плохо?

В зеркало над лобовым стеклом было можно разглядеть лишь верх спинок заднего сидения, маленькая фигурка девочки просто не доставала, терялась внизу.

Переживания прервало сопение. За ним тихий, тонкий храп, больше похожий на свист.

Дорога была прямая, ровная, поэтому особого страха не возникло. Разбудить он её решил лишь когда показались первые дома. Боти, потирая глаза, смотрела в окно машины с выражением ребёнка, увидевшего чудо.

Хотя нет, она ведь и была ребенком! А этот город — её чудо. Незнакомое, непонятное, но красивое, почти фантастическое!

— Огромные дома! — Боти норовила вылезти наружу, — тут этажей шесть!

— Это ещё что!

Большой и красивый дом, к которому они подъехали был не похож ни на что, что Боти когда-либо видела. Может и не высокий, всего этажа в три, но широкий, преисполненный углами, колоннами, вытянутыми окошками, стеклянными стенами, лестницами. Он походил на кукольный домик, может быть даже дворец! Яркие плакаты, висящие на стенах, свисающие со столбов, переливающая подсветка, слабо заметная при свете дня, но будоражащая воображение, как же прекрасна она будет ночью…

— Что это? — Боти чуть не вылезла через окно, стило машине лишь затормозить, — Где мы?

— Это, — Григорий вылез из машины, едва ли не хватая девочку за воротник, дабы та не убежала одна, — самый большой магазин в округе. Может быть, даже города побольше этого не могут похвастаться таким…

Среди игрушек — таких настоящих, только маленьких паровозиков, кукол с десятками костюмчиков, блестящих солдатиков и стреляющих резинками ружей, среди одежды, от мала до велика, самых разных цветов, с рюшечками и без, с невероятными рисунками и простой, но непременно притягивающей, среди пирожных и мороженого, среди всех радостей для детей и молодых людей не задержалась ни Боти, ни Григорий.

— Гаечки! — Боти чуть не сиганула прямиком в контейнер, наполненный гайками, — Столько гаек! И тут ещё!

Она зачерпнула их, прежде чем заметила рядом такой же контейнер с лишь чуть отличающимися. Её глаза блестели, как не блестят у ребёнка, попавшего в кондитерскую.

— И все такие новенькие! — она припрыгивала, почти тыча ими парню в лицо, — так блестят!

Самой ей приходилось отчищать каждый винтик и каждую гаечку, что уж говорить, когда все детали, с какими она работала, какие ей приносили за ненадобностью, были многим старше всех тех, кто их приносил.

— И не говори, — сам парень в это время отвлекся на более необычные мелкие радости, — В нашем городке можно, разве что, купить гайки для сборки чего-то типа шкафов, потому что ни для чего толкового те здоровенные железяки не сгодятся, — он вытащил из контейнера тонкий загнутый винтик, каких Боти до этого не видела, — Ну, ещё из тех гаек разве что получаются хорошие боеприпасы для рогатки, если чуть подпилить.

Боти закивала, потом повернулась назад к гайкам.

— Всё в порядке?

— Ньё-хм-м-м, — девочка села на пол, доставая из-под рубашки изодранный кошелечек и высыпая монетки на пол, — Сколько гаечек я могу купить на это?

— Я думаю штук шесть, — покачал головой Григорий.

— Ньё-мф…

— Ты же не ожидала купить что-то за эти деньги?

— Признаться, я никогда и не покупала чего-то, — девочка посмотрела на него своими круглыми глазками, ещё сильнее округлёнными из-за очков, — Я и не знала, зачем нужны деньги… Неужели этого, — она подняла монетки, — так мало?

— Да, это совсем мелочь. Но если тебе нужны эти гайки, то на твоё счастье они продают на вес и поштучно, — он засмеялся, — у нас так только конфеты продают.

Боти сняла очки и, прищуриваясь, осмотрела дужку. Конечно, держалась она крайне плохо — одно резкое движение, и они разлетятся в разные стороны — дужка полетит куда-нибудь под шкаф или стеллаж, может даже в канаву, а сами очки с другой дужкой сначала повиснут, а потом, на их счастье могут упасть в нагрудный кармашек или же в подставленные руки, но это лишь если повезёт.

— У тебя довольно старомодные очки, Боти, — парень первый раз обратился к ней по имени, что было невероятно странно.

— Я очень люблю их, — она погрустнела.

— Тебе нужно много гаек? — парень присел на корточки рядом с девочкой, — Я не могу купить тебе весь магазин, всё-таки, я просто сын пекаря, но горстка — совершенно не проблема!

— Правда? — Она просияла и тут же зачерпнула ладошкой горсть гаек, — вот столько даже?

— Это даже меньше горсти, — он показал свою согнутую ладонь, — но сколько пожелаешь.

Дети так не радуются новым игрушкам, как Боти новым болтикам и гайкам. Она припрыгивала, держа в руках крепко завязанные пакетики, а железячки, так нужные ей в самые неподходящие (или подходящие, когда они есть) моменты, позвякивали, как колокольчики.

— Надо поесть, — Григорий остановился около вывески, на которой было какое-то название кафе

Название было маловажно. Что куда важнее — вывеска покосилась. Боти тут же расплылась в улыбке и потянулась к дощечке, тут же удивившись, насколько легкой она оказалась. Пластик! В её городе, все вывески были деревянными, а здесь — настоящий пластик! Конечно, заделать дырки в пластике было даже сложнее, особенно когда он был полым, но сейчас-то проблема была куда более простой! Нужно лишь подкрутить колечко, на котором висела цепочка и пережать одно звено этой самой цепочки. Что бы ни было сломано, насколько бы простой или сложной поломка бы ни была — Боти всегда хотела починить.

— Боти, — Григорий одёрнул её, — не трогай! — тут же он повернулся к какому-то человеку, похожему на толстого индюка, разве что без сопли, — простите, она просто хотела, как лучше.

— Ньё-ха! — Боти вскинула свободную руку, — Я Боти Хекснат! Я могу починить!

— Пойдём, — Григорий потянул её, — Нельзя чужое трогать.

— Почему? — Она послушно села на стул, тут же скрипнувший, — Я же могу помочь!

— Так заведено, — парень торопливо поставил перед девочкой укрепленную прозрачным пластиком бумажку, — что ты будешь есть?

— Хлебцы! — девочка чуть не влезла на стол, вытягивая руку и тыча куда-то вверх, — Я с радостью твои тоже съем! Люкия всегда говорит, что весь город готов мне сдать хлебцы!

— Хлебцы? Ты про сухие…

— Да! — девочка закивала, хлопая в ладоши, — Я обожаю их!

— Боюсь у них нет хлебцев.

Боти нахмурилась. Как это нет хлебцев? Это ведь самое важное, что существует в мире! В гастрономическом, по крайней мере. К чему ей картошка? К чему салат? И уж тем более суп! Надувая губки, Боти угрюмо помешивала супчик в маленькой белой мисочке, совсем мягкой, казалось даже ломкой, стоит лишь ткнуть посильнее. Дома была только старая стеклянная и деревянная посуда, выброшенная кем-то или подаренная, но этот мягкий тонкий пластик… Обычно Боти радовалась необычным вещам, изобретениям, даже таким простым, как блестящая вилка, похожая на настоящую, но сделанная из пластмассы. Но эта миска была такой странной и даже противной.

— Не нравится? Если так плохо, то не обязательно доедать!

— Вкусно, — ответила девочка, покусывая ложку, тут же высовывая язык, на котором остались её обломки, — просто без хлебцев очень грустно.

Григорий протянул ей печенье, но та помотала головой, лишь подержав их в руках, тут же возвращая. Приминая и расправляя стаканчик с горячим чаем, такой же мягкий, как и тарелка, Боти рассматривала людей вокруг. Столько детей, похожих на Масилису и Люкию, но все какие-то… не те. Сидя вместе с родителями они то ворчали о чём-то, то веселились, то тыкали своими пальцами в яркие картинки и дулись, но всё равно, как ни пыталась Боти приглядеться, а она была девочкой внимательной, она не могла разглядеть ничего. Они были модными, другого слова она и придумать не могла — каждый из окружающих походил на нагромождение случайных вещей, как плохо отремонтированные куклы.

Боти молчала. Ей хотелось бы опустить взгляд, чтобы отвлечься от людей, но всё ещё её наивный взор притягивало всё остальное, ведь чего здесь только не было — стеклянные стены, отделявшие разные магазины друг от друга, крутящиеся двери, даже лестница, движущаяся сам по себе, но только вверх, вот вниз людям приходилось спускаться самим.

— Ньё-хо-хо-о! — Боти прильнула к окну на верхнем этаже, осматривая город, — Столько машин! Автобус! Грузовики!

— Ну-ну, — Григорий сел на скамейку рядом, ухмыляясь, — Как же мало тебе нужно для счастья.

— Маяк! — девочка указала куда-то вдаль, — Там маяк!

Он был далеко, хоть как никогда близко. Поднимаясь над крышами домов, сверкая на солнце, маяк походил на чудесную башню из сказок, которая могла бы исполнить любое желание отважного героя, если тот справится со всеми испытаниями. А, может быть, там спрятано чудесное сокровище, которое содержит в себе ответы на все загадки мира, вселенной, реальности.

— Давай посмотрим маяк! — Боти подпрыгивала на месте, схватив парня за руку, — Маяк! Маяк!

Как сильно бы Григорий не хотел отказать, как сильно бы в его душе не скреблись кошки, он обнаружил себя стоящим у старого забора, открывающим дверь машины для Боти, словно бы та была звездой театра, приехавшей на величайший бал.

— Маяк! — скандировала она, вышагивая по тропинке, вымощенной круглыми камнями, — Маяк!

Но вблизи он не был похож на чудесную сказку. Вместо золотистых и аквамариновых бликов он был покрыт ржавчиной и сколами, обнажавшими старый серый камень. В закатных красках башня казалась медной, согнувшейся под тяжестью времени, угрюмой.

— Жалкое зрелище, — Григорий тяжело вздохнул, — когда-то это было красивое место.

Боти постучала в дверь, терпеливо подождала. Потом еще раз.

— Я не думаю, что здесь кто-то живёт, Боти.

— Но он загорается по ночам! — девочка надула щёчки, хватаясь за ручку двери и тяня на себя, — Ньё-хо!!!

Дверь свалилась вместе с петлями, но Боти лишь хихикала, выбираясь из-под неё, в то время, пока парень держался за сердце, пытаясь прийти в себя. Эта девочка лишена даже самых простых понятиях о самосохранении!

— Кто-нибудь здесь? — Боти забежала внутрь, — Ньё-хо-хо! Я Боти Хекснат, я могу починить!

Ответа не было — лишь тишина. Боти выбежала, чтобы поставить дверь рядом со стеной, несомненно намереваясь починить её чуть позже. Но нужны инструменты. Маяк — место, где, наверняка, найдутся молоток и отвертка! А если повезет — и хоть парочка болтиков и горстка гвоздей!

— Боти, постой!

— Я просто посмотрю, — девочка перевесилась через перила винтовой лестницы, — Посмотрю, что там наверху!

Лестница немного покачивалась, ступени позванивали под ногами, эхо создавало неукротимый хор звона и лязга, скрипа и хруста старого железа. Вся башня словно бы говорила с Боти, перекрикивая бежавшего следом Георгия.

Маяк говорил на языке, понятном одной лишь маленькой мастерице — на языке запахов металла, на языке потрескавшихся оконных стёкол, на языке клубящейся пыли, пронзаемой скудными лучами солнца, попадающими внутрь. Мох прорастал прямо из стен, то здесь, то там торчали целые пучки травы, а напротив окон встречались целые цветки — неприхотливые сорняки, цепляющиеся за трухлявые доски пола и металлические каркасы, пробирающиеся через камни и бетон стен.

Выскочив на самый верхний этаж, опутанный невесть как дотянувшимися сюда вьюнами, распахнув люк и взобравшись по небольшой, проржавевшей лестнице, Боти оказалась рядом с большим, нет, огромным фонарём Множество механизмов и странных приспособлений держали его на себе. Кончено, может это был прожектор. Как ни назови это — оно не позволит описать даже сотой доли величия этого ночного светила, походившего на волшебный шар, когда-то брошенный своим волшебником здесь, вдали от людей, для единственной цели — не дать этим самым людям заблудиться в темноте.

Боти прошлась по кругу, держась за ограждение. Леса, темные и неприветливые, больше похожие на спички, воткнутые в песок, тянулись во все стороны. С одной стороны лес разрывался, уступая место городу, можно было даже разглядеть как среди больших зданий ездили машины и автобусы, отсюда казавшиеся мельче муравьёв. С другой стороны, вдали, виднелась клякса поблескивающих огней, окруженная торчащими холмиками, отделёнными от леса длинной речкой, напоминавшей праздничный серпантин.

Если сильно прищуриться, то можно было даже разглядеть домик на холме — немного одинокий, покосившийся, совершенно не похожий ни на один дом в городке.

Боти прислонилась к ограждению, кладя подбородок на положенные руки. Она ждала сказку, волшебную башню, не руины былого величия, практически лишенные даже самих очертаний, намёков на него. Оставалось лишь гадать, каким был хранитель маяка, каким был сам маяк, когда он вообще был построен. Были ли леса тогда такими густыми? Или его строили заранее, зная, что когда-нибудь по лесам будут бродить люди, которым будет нужен хотя бы маленький огонёчек где-то вдали, над кронами деревьев, который бы указал путь.

Поднялся ветер, облака в небе побежали быстрее, даже солнце, казалось, торопливее покатилось за горизонт.

Боти вновь окинула взглядом темнеющий пейзаж. Лес превратился в грубую губку для посуды, рассыпавшуюся ото времени, а вдалеке, в её городке, кроме которого, ей казалось, она ничего и не видела в жизни, зажглись огоньки. Они даже не горели, а тлели, словно промокшая спичка, как казалось отсюда, но она знала – даже ночью люди всё равно сновали туда-сюда, ходили в гости, даже в магазины, лишь два из которых работали всю ночь. Так рассказывала Люкия, когда они встретились дождливым вечером под фонарём на самом краю городка. Промокшие под дождём хлебцы казались такими вкусными.

Почему же Маяк больше не светил? Разве ещё вчера он не блестел вдали, когда Боти смотрела на него с крыльца своего дома? Совсем недавно, это точно! Может быть, он сломан?

Аппараты, поддерживающие прожектор, были странными, Боти ни разу не видела такие, не прикасалась к чему-то и близко столь необычному. Но любопытство, а главное, желание спасти старую машину, починить её чтобы люди снова увидели яркий, прекрасный путеводный свет, заставляли тянуть ручки прямо вглубь механизмов.

Ни инструментов, не считая припасенную в кармане штанов отвёртку, ни схем, ничего — лишь чувство, такое непонятное, такое необычайно яркое и в то же время, тянущее опустить голову. Одинокий маяк посреди леса, когда-то помогавший людям, но теперь оставленный, наверное, как только он сломался, заставил Боти вздрогнуть, даже задрожать, словно холод сковал её маленькие ладошки, подкосил коленки, пытаясь заставить девочку свернуться в калачик, лишь бы согреться.

Бедный Маяк — он жил всю свою жизнь, заботясь о тех, кто так в нём нуждался, но сейчас он один! Что с ним случилось? Как он сломался, чем обидел своего хранителя? Он ведь не только вёл людей через непроглядную ночь, но и давал кров кому-то, кто в ответ посвятил всего себя тому, чтобы поддерживать путеводный огонь на вершине башни.

Неужели однажды хранитель маяка просто решил уйти? Может быть, соскучился по другим людям? Или, маяк вдруг не включился, а человек не знал, как починить родную, но в то же время незнакомую машину? Может быть, он и починил её, но тот снова сломался? Может быть, человек не просто ушел, а сам сломал маяк? Потому что тот не смог включиться, или, может быть, его крыша прохудилась и дождь разбудил человека ночью или, дверь маяка впустила сквозняк… Маяк и человек разошлись. Маяк, который так заботился о человеке, только если бы он мог, непременно сошел бы с места, чтобы найти его, чтобы попросить прощения, чтобы вернуть всё на круги своя. Но человек упорен, он ушел далеко, спрятался, не желая даже видеть старую, рассохшуюся башню, для которой он — вся жизнь.

Боти чувствовала это. Маяк рассказал эту историю ей сам — через запах сырого цемента, хруст ржавого металла, трещины на стеклах. Он рассказал ей свою историю, поведал о своих слезах и грёзах снова вернуть яркий свет, весь смысл его жизни. Всё, что мог маяк — помогать людям, всё, чего он хотел — быть нужным. Даже если он теперь и один, он всё равно не хочет сдаваться, всё, что ему нужно — улыбка тех, кого нет рядом с ним, кто, может быть, даже и не знает о нём, пройдёт мимо и забудет, как только найдёт дорогу.

Маленькие ручки Боти метались внутри машин, перетягивая старые ремни, закручивая ржавые, колючие гайки, впивающиеся в кожу. Маяк плакал, просил её поторопиться, он тяжело дышал от усталости, мучаясь от беспомощности, которая мешала ему спасти блудного путника, так отважно и безответственно бродящего по лесу.

Боти нащупала старые вентили, старые трубы, тянущиеся куда-то вниз, в самую глубь маяка, может, даже ниже, уходящие в неизведанные глубины, загудели. Вся башня зашипела, словно бы набирая воздух, чтобы закричать. Шестерни задвигались, теряя зубцы, рассыпаясь в ржавый песок. Стекла задребезжали, вот-вот норовя разлететься в сотни самых маленьких осколков. Ремни, истерзанные дождевой сыростью, грязью, проросшими сорняками, готовы были в любую секунду разорваться.

Машины гудели, они ожили, пришли в движение, Боти выдернула руки, едва успев. Яркий свет вырвался из глубин стеклянного шара, преломляясь, разрываясь на сотни, тысячи оттенков через сколы в стекле, разрывая темноту, отталкивая ночь, вцепляясь в облака, на секунду ставшие похожими на кочаны цветной капусты. Капли дождя, успевшего начаться за мгновения до того, как свет маяка вырвался на волю, превратились в самые причудливые блестки, каким может позавидовать даже Масилиса, они казались каким-то невероятно красивым ожерельем, какие были на картинках в модном журнале.

Маяк жил! Гул труб перешел из вдоха в выдох. Машина изо всех сил принялась за свою работу. Боти звонко смеялась, удерживаясь за верх ограды, поставив ножки на проржавевший её низ.

Ветер бил в лицо, капли разбивались о линзы очков, но ничто не было способно отнять у неё триумф. Ничего кроме странного чувства, которое маяк не смог ей до конца объяснить. Оно было тяжелым, тянуло вниз, заставляло дышать через раз, стоило о нём подумать.

Ржавое железо не выдержало, Боти упала на спину, держа в руках витиеватый кусок, похожий на язычки пламени. Девочка перевернулась на коленки, собираясь встать и её взгляд упал на лесную полянку. Совсем недалеко, так различимо, фигура, такая знакомая, нескладная…

— Люкия! — закричала Боти, — Люкия я здесь!

Попутный ветер унёс её слова, Люкия остановилась, наверное, вглядываясь в маяк. Рядом с ней едва различимый на фоне земли, виднелся велосипед. Боти помнила, как натягивала на нём новую цепь. Велосипед достался ей от кого-то из родных, долго был велик, но сейчас он казался таким маленьким, что от одной мысли, как ей пришлось изогнуться, чтобы ехать на нем по этой дороге среди леса, становилось смешно.

Что-то хрустнуло, загудело и маяк издав последний скрип, погас. Шестерни в агрегатах раскололись, несколько кусков механизма выкатились наружу, прокатываясь по площадке и падая вниз. Трубы треснули, издав последний пшик, доработав остаток топлива, огонь угас, а вместе с этим обвалились внутренности стеклянного шара, заполнив его дымом и пылью.

— Люкия! — Боти вцепилась в ограду, чуть не сорвавшись вниз.

— Боти, — Григорий наконец-то нагнал её, запыхаясь, едва удерживаясь, — Что произошло? Что за грохот? Ты жива?

— Люкия! — Боти затряслась, подлетела к парню, хватая его за плечи, благо он не успел встать как поднялся по последней лестнице, — там Люкия! Она ехала через лес! — Боти снова подбежала к краю, — Люкия! Жди там! Мы сейчас подъедем! Люкия, только не бойся!

Голос Боти был звонкий, он перекрывал даже удары капель о стекла, о камни, о листву, казалось, девочка перекричит даже гром. Она стиснула кулачки и протиснувшись в люк, побежала вниз.

— Прошу, быстрее! — кричала она, — Люкия там совсем одна! Я не должна её бросать!

Путь вниз был почти мгновенным, она дрожала, прыгала на месте, готовая сорваться и побежать на помощь Люкии сама, но ждала Григория.

Он не спросил ни о чём, прекрасно прочитав эмоции на лице Боти, которые для неё самой до этого момента и не существовали. Дождь молотил в лобовое стекло и крышу, фары не слишком сильно освещали дорогу, но Боти знала — чуть дальше, где дорога проходит через полянку, прежде, чем сойтись с рассыпавшейся, совершенно не городской, больше похожей на широкую тропу, где-то там была Люкия, промокшая и, наверное, напуганная, одна в темноте.

Девочка, прижимая к себе велосипед, стояла на обочине, шмыгая носом и переступая с ноги на ногу, отчего ботинки похлюпывали. Она послушно села в машину, рядом с Боти, понурив голову.

— Простите меня, — Люкия попыталась стереть дождевую воду с лица рукавом, но лишь размазала грязь, — Я просто начала переживать за Боти.

Боти вцепилась в неё, прижала к себе. Вот он её маяк, несущий свет и заботу, из последних сил, в самой глубокой темноте.

— Не стоило, Люкия, — ручки девочки тряслись, — Я лишь съездила в город! Смотри! — Боти показала лежащий на сиденье пакет, — мы купили гаек! Теперь я смогу по-настоящему починить эти очки!

Люкия улыбнулась, пытаясь сморгнуть ресниц дождевые капли, стекающие с мокрых волос и достала из-под кофты знакомый колпак, тут же нахлобучив его на Боти.

— Ты, кажется, потеряла его.

Та не ответила, лишь натянув его пониже, пряча глаза. Не прошло и минуты, как она мирно засопела, лишь изредка вздрагивая во сне, когда машина слегка подскакивала на неровной дороге.

— Прости, — шепотом проговорила Люкия, глядя в зеркало над водителем.

— Не стоит, — Григорий улыбнулся, не сводя глаз с дороги, — Я и сам как-то… Как-то странно это всё, она просто села ко мне в машину, мне стоило убедить её остаться дома, мы сколько с ней виделись? Пару-тройку раз! Она починила антенну для меня, когда шла куда-то. Потом она искала кого-то, я попытался помочь, но, похоже, для неё этого хватило.

— Ох, да. Она такая. Может быть, она умеет видеть хороших людей.

— Спасибо, — парень засмеялся, — вы, кажется, хорошие сёстры.

— Мы не сёстры.

— Кузины?

— Нет, — Люкия улыбнулась. — Так что, я надеюсь, она не ошиблась во мне.

Впереди показался холм с заветным домиком. Люкия на мгновение замерла, так непривычно было видеть окна тёмными, почти черными, как сама пустота. Мастерица всегда работала допоздна, Люкия несколько раз задерживалась в гостях до самой ночи и, когда уходила, чувствовала, что теплый, нежный желтоватый свет, льющийся из окошек домика на холме и блеск фонаря над дверью, грели её и даже сопровождал и хранили всю дорогу до дома.

Общими усилиями Люкия и Григорий занесли спящую Боти в мастерскую, разбудив ровно настолько, чтобы та сама могла закрыть за ними дверь и переодеться перед сном.

В ту ночь Боти спала крепко, не видя тревог, даже балерина, которая так часто хныкала, предпочла дать мастерице побыть наедине со своими мыслями. Тягучее, удушающее чувство отступило, а издалека, откуда-то из-за леса до слуха донеслась тихая, едва различимая благодарность. Последний блеск Маяка врезался в разум, но как что-то чрезвычайно яркое, прекрасное, практически совершенное. Эти малюсенькие радуги в дождевых каплях, которые бились о стекла, гул труб, похожий на неразборчивый восторженный шёпот, хруст шестерней, подобный барабанной дроби.

Музыка. Последний аккорд от старого маяка. Клич благодарности и одиночества, слившийся в нечто совершенно новое. Что-то, чего, как Боти не пыталась бы, она не могла понять. Что бы это ни было, оно не существовало для неё вплоть до того момента, как маяк поведал ей свою историю.

Свет маяка остался с ней, стоило ей лишь пожелать этого. Путеводные лучи сказочной башни заставляли даже угрюмую балерину поднять голову и, может быть, даже тайком улыбнуться.

— Ньё-хм-м… — Протянула Боти, наслаждаясь музыкой, играющей лишь для неё, смешавшейся с ночным шумом за окном.

Глава 5 — Боти и снег.

Домик на холме был как никогда ярок в тот день —хоть облака и захватили всё небо, хоть сумеречные тени и гуляли свободно с утра и до ночи, хоть холод и сковал каждый ручеёк, покрыл реку крепким льдом, превратил окна в полотна, достойные самых великих музеев, но мастерская Боти Хекснат сверкала всеми цветами, тяня на себя взгляды, словно бы приглашая «Зайди на огонёк!»

Маленькая хозяюшка суетилась с самого утра — не так уж легко было куда-то деть все детали, что занимали стол, пол и вообще все поверхности! Всё утро она подметала пол, вытряхивала коврик, не столько от пыли, сколько от малюсеньких гвоздиков, протирала стол, пересилив даже обычно невыносимое желание починить найденный под кроватью перочинный ножик.

Бегая с самодельной лопатой по двору, расчищая тропинку, Боти насвистывала одной ей известную песенку, пританцовывая, мечтая о том, каким красивым вот-вот станет её дом. Сгребая сугробы в горки, девочка то и дело посматривала вдаль, в сторону города, где уже горели фонари. Издалека она походили на светлячков, облепивших заросли травы, едва разрывающие темноту, но такие старательные, всё равно горят изо всех сил — ещё бы, ведь люди надеются на них!

Воткнув лопату в сугроб, Боти осмотрела результаты своих трудов. Тропинка получилась кривоватой, но работу свою сделает.

Куда важнее — чай! Все ведь любят чай! Но не все, почему-то, любят сами наливать его, а ведь это так просто! Всего лишь потянуть за рычажок, повернуть парочку краников, готово! Но Боти была доброй девочкой и не собиралась заставлять гостей бороться с самими собой.

Нашлось лишь четыре ещё целых чашки, два стакана разбились на днях, и, хоть обычно, это было бы совершенно небольшой проблемой, но сейчас, когда уже вот-вот появятся гости, которых она так ждала это было совсем, совсем не кстати!

Нужно срочно бежать и искать новую чашку! Нацепив колпак, завязав покрепче верёвочки на сапогах, и протерев очки тряпочкой, Боти выскочила на улицу и что есть сил, побежала в город. Рядом с местом, где возвышался заветный, «пограничный» фонарь, стоял уже другой грузовик, ещё больше и длиннее, а в нём копошилось множество людей, нацепивших блестящие жилеты поверх теплых курток.

— Ньё-хо! — Поздоровалась девочка с парой работников, тащивших какую-то длинную штуку.

В любой другой ситуации она бы расспросила — что это, куда они это несут, нужно ли это для строительства железной дороги или это уже для вокзала. Но не сейчас!

— Ты кто такая? Где родители?

— Я Боти Хекснат! Мне срочно нужна чашка!

— Чашка? — люди переглянулись, — какая чашка?

— Чайная, конечно же! — Боти насупилась, — Конечно, в неё можно не только чай наливать, если есть сок, можно и сок, но к хлебцам лучше всего идёт горячий чай, лучше всего с ромашкой, можно даже с листиком мяты, который потом можно пожевать, и. конечно же, ложечка сахара!

— Ты не видишь, здесь работают! — поторопил кто-то, — иди дальше. Тебе что, магазин тут?

— Точно! Надо спросить в магазине! Спасибо!

Боти перепрыгнула длинную железную балку и побежала дальше, проговаривая под нос «магазин, магазин». Стены домов были украшены до неузнаваемости — где магазин, желающий продать что-то красивое, а где простой жилой дом, который просто хочет быть красивым? Непонятно!

Наконец-то на глаза попалась вывеска. Присыпанная снегом, подледеневшая, но различимая. Магазин посуды — всего того, что у Боти была почти никаким — она иногда делала себе стаканы сама, но сегодня они даже не подошли бы! Сегодня особенный день!

Звенящие палочки над дверью немного фальшивили — кто-то неумело попытался починить всю старенькую конструкцию, оставив самую звонкую палочку висеть слишком низко. Постучав сапожками о порог снаружи, чтобы не нанести снега, как и учила Люкия, девочка вошла внутрь.

Витрины и шкафчики, заполнившие маленькое помещение, хранили в себе настоящие сокровища — огромные графины, малюсенькие кофейные чашки, круглые блюда и квадратные тарелочки, длинные ложечки, коротенькие вилочки, ножики, махонькие и огромные подносы, кастрюльки, сковородочки, горшочки…

— Чего тебе, девочка? — обратилась хозяйка магазина, моргая своими маленькими, похожими на перец горошком, глазами, — никак родители послали за чем-то?

— Мне нужна чашка, — гордо ответила Боти, растягиваясь в улыбке, — очень важно!

Она осматривала каждую чашку на витрине, приглядывалась так, словно искала недостатки. Каких только чашек не было — синие, зеленые, красные, с цветочками, с бабочками, с деревьями, была даже с паровозом! Подёргивая верхушку своего колпака, девочка отходила от одной витрины к другой и обратно. Это должно быть что-то особое!

И вот оно! Среди маленьких, изящных чашечек стояла простая, даже неотесанная, лишенная каких-то деталей кружка. Зеленая полоска внизу и небольшой, простенько нарисованный маяк.

— Эту! — Боти ткнула пальцем в витрину, — Это самая лучшая!

Не дожидаясь, пока кружку достанут, девочка положила кошелечек рядом с кассой, едва сдерживая свой восторг от грядущей покупки.

Но реальность ударила подобно грому. Хозяйка магазина, долго бурча, наконец-то пересчитала все мелкие монетки, высыпанные из кошелечка и постановила: «Не хватает».

Как так? Нет, этого не может быть! Боти начала прыгать на месте, удерживаясь за кассовую стойку, соображая изо всех сил, как же поступить.

— Много не хватает? — девочка вдруг воспрянула духом, — Я постараюсь найти! Только подождите немного!

Не хватало не так уж много, что лишь подтолкнуло Боти — она выбежала на улицу и, потряся головой, ринулась куда-то. Не было у неё точного понимания — куда идти, она просто вспомнила, как Люкия говорила что-то вроде «Ты не ценишь свой труд» и решила, что сейчас самое время найти ему цену! Она стучалась в каждую дверь, вскидывала над головой руки и звонко, совершенно невинно, как и всегда, кричала «Ньё-ха! Я Боти Хекснат! Я могу починить что угодно! Совсем дёшево!»

Удача, однако, не улыбалась прямо уж так сразу. Кто-то отшучивался «Какая милая девочка», кто-то уверял «У меня ничего не сломано», кто-то требовал уйти, не всегда даже дослушивая. Ей везло, если открывал ребёнок — тогда мог завязаться разговор, а дети перед праздником были необычайно говорливые! Они рассказывали, как готовятся, помогают по дому и Боти их отлично понимала, рассказывая, как и сама времени даром не теряет.

А ещё дети перед праздником — самые послушные дети. Самые честные и, что главное – самые аккуратные! Боти не совсем понимала причин, но ей это было и не надо! Сейчас это позволяло с лихвой совмещать приятное с полезным, где приятным была возможность что-то починить, а полезным — заработать несколько монеток, которые помогут купить заветную кружечку, сиявшую где-то на задворках, как маяк.

Но с каждой выслушанной проблемой это сияние становилось ближе — с каждой починенной лыжной палкой, деревянной игрушкой, выпрямленной деталькой железного конструктора, от одного взгляда на который у самой Боти пошли слюнки, с каждой починкой блеск маяка приближался.

Дети не могли дать много, может быть, не хотели, доставая лишь завалявшиеся мелкие монетки, не донесенные ещё до копилки, но Боти не понимала этого. Она была занята, она была взбудоражена тем, сколько, оказывается, мелких вещей требуют ремонта! И каждая из вещей могла поведать историю — какая-то грустную, какая-то веселую, но практически все — нелепую.

Лыжная палка, разломившийся наконечник которой чуть не осталась во льду под крики хозяина «Смотри, как могу», возомнившего себя зимним рыбаком, машинка, которая могла выпускать крылышки, оказывается, не могла летать, если её не придерживала крепкая рука, чего обладатель руки, как оказалось, не знал, а железный конструктор, в котором, казалось, не хватало нужной детальки вообще довел своего хозяина до визга и заставил пойти за пассатижами, пока нужная деталечка не нашлась в подошве тапочка, впившаяся туда, словно напуганная блошка.

Как заклинание Боти повторяла свои обещания помочь и стучалась в каждую дверь, терпеливо ждала пока ей откроют или пока её не прогонят. Новые монетки позвякивали в кармане куртки, но их всё ещё не хватало.

Девочка оглядывалась на уличные часы, пока ждала откроют дверь или нет. Вот-вот начнут закрываться магазины, а там уже скоро и пора оказаться дома!

А с приближением вечера всё меньше детей открывали двери, всё больше их родителей отмахивались от Боти как от назойливой мошки. Но даже среди них находились те, кто соглашался на помощь. Кто-то из них, наверное, был ленив, чтобы сделать эту совершенно простую вещь и был готов отдать завалявшуюся в кармане мелочь появившейся на пороге девочке, кто-то, вполне вероятно, был уверен, что позволить подкрутить отваливающуюся вешалку и дать за это пару монеток, валявшихся на серванте в прихожей — доброе дело. И те, и те, конечно же, получали починенную, поправленную вещь — Боти не гнушалась исправить, насколько позволяли материалы под рукой, плохой шуруп, перевесить вешалку всего на пару сантиметров в сторону, чтобы саморез попал в более плотную деревяшку в стене, а оставшуюся от старого дыру замаскировать или спрятать.

Эти вещи не могли рассказать интересную историю. Всё, что они могли — пожаловаться на чьи-то кривые руки. Кто-то вбил гвоздь наобум, кто-то решил собрать шкафчик для своей обуви сам, чтобы убедить своих домочадцев в чём-то. Вешалки, ручки, полочки — это скучные вещи, хотя, непременно, тоже нужные и тоже нуждающиеся в заботе и ремонте.

Часы тикали невероятно громко, точно что-то сломалось, но Боти было не до них. Она бежала назад к магазину посуды, сжимая ладошку в кармане, удерживая монетки и затесавшуюся с ними бумажку. Она сама так редко видела бумажные деньги, что подумала уже, что ей дают какую-то красивую обёрточку, которую, в любом другом случае она вполне бы приняла — никогда не знаешь, а вдруг понадобится красивая бумага, чтобы прикрыть какие-то повреждения, что никак нельзя починить, как ты ни старайся.

— Ньё-хо! — Боти влетела в магазин, — Я вернулась!

Вновь вздыхая и ворча, хозяйка принялась считать. Часы над прилавком уже говорили о конце дня, когда наконец-то выяснилось — достаточно. Несколько монеток даже вернулись назад. Но что главное — чашка ушла с витрины и переселилась в коробку, простую, картонную, почти бумажную, и тут же ей и завладела Боти.

Кружка добыта, а значит — пора двигаться домой. Подскакивая, пританцовывая, Боти бежала по улицам помахивая коробкой. Ей было весело, она была счастлива. Простое понимание того, что её работа впервые принесла радость даже тем, кто там даже не был, когда она чинила поломанные вещи, кому они даже не принадлежали.

Рядом с ней проходили люди, дети, все торопились куда-то и не мудрено — скоро праздники, нельзя же стоять и бездействовать! Из переулка, ниже по улице вынырнул знакомый силуэт, слегка возвышающийся над пробегающими детьми.

Люкия шла вальяжной, но достаточно торопливой походкой, прижимая к себе бумажный свёрток. Боти помахала рукой, торопясь пробиться через идущую навстречу толпу. Люкия ответила тем же жестом, останавливаясь, чтобы дождаться.

Рука Боти соскользнула с коробки, картон, размякший от падающего снега смялся, практически выталкивая стеклянное содержимое. Чашка вылетела, перевернувшись в воздухе ударилась о землю, прямо о расчищенный асфальт, распадаясь на осколки, утопающие в талой снежной жиже.

— Ньё-хо… — девочка не сразу поняла, что случилось.

Люкия подбежала к ней, тут же присев на корточки, чтобы помочь. Боти посмотрела в глаза подруги и не задумываясь ни на секунду, громко, но невероятно монотонно закричала и начала стучать руками по земле, поднимая брызги и тут же убегая, пока Люкия пыталась подняться, стирая с себя грязные капли.

Мастерица не заметила, как оказалась дома, как повалила несколько стульев, отталкивая их в угол и ставя на их место станок, не выдыхая затолкала в него деревяшку, завела, заполняя всё вокруг мелкими, похожими на пыль опилками.

Отплёвываясь от прилипающей к губам стружки, Боти настойчиво вырезала что-нибудь, похожее на стакан. Получалось из рук вон плохо, а ведь это совершенно простая затея!

В дверь постучали, когда Боти портила уже третью заготовку. На пороге стояла Масилиса, горделиво, но приветливо поправляя очки.

— Ньё-ха! — Боти схватила её за руку и затрясла в приветствии, — Ты первая!

— Конечно же! — девочка поправила причёску, отпустив наконец-то очки, которые тут же немного съехали, — Пунктуальность — моё второе имя!

— Я думала, что твоё второе имя — Опятова.

— Вешенкова! — стиснув кулачки поправила Масилиса, — и это не второе имя, это фамилия!

— Ньё-хо-хо!

Масилиса много ворчала, но изо всех сил пыталась помочь, когда Боти задвигала станок назад вглубь дома. По крайней мере, она пыталась хотя бы изобразить помощь — Боти и сама была сильной девочкой.

Непривычно для самой себя, Масилиса вооружилась шваброй и вымела опилки, хотя что-то внутри, в самой глубине её мыслей чувствовало невероятную радость от их древесного запаха.

Вскоре на пороге появились ещё двое — мальчишка тут же извинился за опоздание, пока его сестра дулась в сторонке. Чуть было не повалив стоящие у входа часы, которые Боти починила не так давно, дети устремились к столу. Вернее, чуть не сбила часы именно сестра, бегая и размахивая руками, словно мечтая стать птицей, брат же со страхом подбегал к каждой вещи, которая оказывалась рядом с той и придерживал. Лишь когда девчонка села на лавку и придвинулась к окну, гордо отведя взгляд и изучая едва различимый в темноте лес, мальчишка смог снять с себя рюкзак и вытащить из него какие-то разноцветные коробочки, скромно прося какую-нибудь посуду.

Разнообразные сладости высыпались на разномастные тарелки, которые Боти смогла найти в своём шкафу, хотя перед этим Масилиса успела чуть ли не покричать н, отобрав тарелки, вымыть их с таким количеством пены, что после этого рукомойник словно бы исчез.

В кармашках Масилисы, впрочем, тоже нашлись угощения, о которых она забыла из-за возмущения, с которого началось её пребывание в домике.

Вафельки, шоколадные конфетки, изюм и орехи в разноцветной сахарной глазури, печенье, которые принесли брат и сестра были очень притягательными, но вот плоские, пахнущие фруктами батончики, завёрнутые в пропитавшуюся их сладостью бумажку, манили Боти немного сильнее. Но как не силилась она, она не видела главного — сухих круглых хлебцев.

Вчетвером они сидели за столом, хоть и не шумно, но и явно не тихо. Масилиса активно рассказывала небылицы из мира моды, таких как причёски, что вот-вот войдут в моду, цвета одежды, которые просто обязаны быть у любой уважающей себя модницы, когда и что сказала какая-то известная личность и какое платье надела для этого, брат рассказывал о непонятных Боти вещах, таких как породы животных, как ему хочется завести большую собаку, чтобы гулять с ней, а сестра почти все время отпускала лишь колкие, но смешные сами по себе замечания, постоянно сомневаясь в том, что хоть кто-то в мире самовольно подстрижётся «под горшок» или наденет платье «цвета сухого мандарина», что крупная собака будет настолько неуклюжей, что у неё самой появится ещё больше отговорок о том, что что-то сломалось не по её вине.

Боти больше слушала, иногда лишь соглашаясь. То и дело она отпивала из своего только что сделанного стакана забыв о ещё одном, закатившимся гуда-то в шкафу, постоянно придерживая дырочку на его дне. Если бы Масилиса не поднесла фруктовый батончик её прямо к носу, Боти бы и не вспомнила о угощениях.

Она то и дело всматривалась в темноту за окном, несколько раз даже вставала, чтобы приоткрыть входную дверь и выглянуть наружу, пытаясь различить, не идёт ли кто-то по вычищенной тропинке.

Но они пили уже третью чашку чая, а последний, такой долгожданный гость всё не шел. Вскоре сестра заскучала и предложила найти какой-нибудь более активное веселье. Прятки отклонили сразу, стоило Масилисе заметить, что вокруг слишком много тяжелых вещей.

Снова натянув на себя куртки и шапки, дети вывалили наружу, и стоило Боти выйти следом, придерживая колпак, как с её лицом тесно познакомился снежок.

— Ньё-хо? — девочка смела снег с очков и вдруг растянулась в улыбке, какую можно бы даже назвать нехорошей.

Масилиса, тут же выбравшая сторону, даже успела соорудить парочку малюсеньких снеговиков — Боти справлялась с обстрелом импровизированной крепости противников и сама, сама же, заготавливая амуницию.

Брат и сестра не сдавались до последнего, пока в их укрытие не влетел целый снеговик, лишь на голову ниже, чем они сами. Брат поднял белый флаг, сделанный из носового платка, что, однако, не спасло его от целой россыпи маленьких снежков, брошенных с невероятной точностью, ошарашивших его и разгневавших его сестру.

Она, конечно, не разозлилась совсем по-настоящему, просто разгорячилась ещё больше. Для неё этот бой приобрел личный окрас — Боти, к которой сначала хотелось отнестись как к дилетанту снежных боёв, оказалась одним из лучших бойцов снежкового фронта.

В ход пошли не только снежки, но и горсти более сухого снега, но очки защищали глаза мастерицы, поэтому вся тактика давала лишь мнимое преимущество.

Броски стали менее точными, но Боти перешла на скорость.

— Ты вынуждаешь меня использовать мою самую секретную технику! — сестра спряталась за дерево, комкая что-то из снега, — пеняй на себя!

— Я готова, — Прошептала Боти, свешиваясь с ветки кверху ногами, держав руке одинокий снежок.

О её лицо тут же разбился узкий снежок, но и она не осталась в долгу, почти положив свой снежок за шиворот девочки, что любила «загадочные техники».

Началась возня, девочки пытались облепить друг друга снегом, постепенно начиная всё громче смеяться, пока, выдохшись и оперевшись о дерево спиной, сестра не подняла руки в знак поражения.

Боти широко улыбнулась, показав свои зубки и заплясала подобно счастливой собачонке, которую решили погладить.

— Ты оказалась лучшей, — сестра склонила голову, когда они вернулись в дом, чтобы обсохнуть у печки, — я хотела бы дать тебе медаль лучшего снежного бойца, но, к сожалению, её не существует.

—- Я могу сделать! — Боти ударила кулачком о ладонь, — хочешь?

— Нет, — девочка улыбнулась, впервые посмотрев на мастерицу прямо, — Всё равно я никогда её не отвоюю, — голос её стал более шутливым, — так что мне хотеть-то?

Масилиса, наименее пострадавшая в бою, сидела за столом и пожевывала свои батончики, рассматривая развешенные по стенам комнаты картинки. Тут были и вырезки из газет и журналов и рисунки, от детских, до весьма красивых, почти картин, фотографии, местами выцветшие почти до пустых бумажек.

— О нет! — Вскочил мальчишка, — время! Мы совсем забыли о времени!

Часы и правда показывали уже почти ночь, отчего все засуетились, даже Боти — просто за компанию, ей это показалось чем-то весёлым — просто ещё одна забава перед расставанием.

Масилиса не торопясь, выкатила из-за домика, куда спрятала по приезду, детский снегоход, от которого у Боти тут же округлились глаза, такой восторг пропитал её всю — удивительная вещица! Такая простая, но такая крутая!

— Ньё-хо! — девочка тут же начала осматривать его со всех сторон, боясь даже пощупать, — Настоящий зимний велосипед!

— Ага! — Масилиса задрала носик, — Ни у кого больше нет такого в городе!

Сестра нахмурилась, изобразив какую-то непонятную рожицу, но брат тут же одёрнул её. Попрощавшись с Боти и чуть менее охотно, по крайней мере со стороны сестры, с Масилисой, они двинулись по тропинке.

Вскоре и Масилиса скрылаcь вдали, дав перед этим Боти вдоволь насмотреться на снегоход.

Боти села на порог и устремила взгляд в небо. Снег падал медленно, казалось, что он был почти недвижим, лёгок, скорее, просто парил в воздухе. Крупные хлопья блестели в свете лампочек, было интересно смотреть, как фонарики освещали их — словно бы образовывая волшебные полосы и шары, где снежинки можно было увидеть, окруженные невидимым снегом, который просто не получал света или же просто освещался с другой стороны, отчего зрелище становилось лишь причудливее.

— Ньё-хо, — прошептала Боти в воздух, потирая носик.

Странное чувство вновь схватило её за самое сердечко. Посапывая, она зашла в дом, оставляя следы из осыпающегося и тающего снега и налила в свой деревянный стаканчик чая, взяла вафельку, оставшуюся на тарелке, как что-то наиболее родное душе, и вышла назад, садясь на крыльцо.

Снежинки всё так же едва опускались вниз, словно бы крошки камешков в жидкой смоле. Горячий чай тут же остыл, лишь первый глоток обжёг язычок девочки, второй и каждый следующий скорее холодили, даже морозили.

Боти оглянулась на стук. Нет, ничего особо, просто маленькая фарфоровая балерина с длинными желтыми волосами прозрачного стекла снова пытается танцевать и спотыкается. Каждый шажок она теряет баланс, падет, снова встаёт, снова спотыкается, не в силах найти ритм.

Так и хотелось сказать ей: «Не мучайся, придёт время, и я помогу тебе, куда ты торопишься, зачем?» но она ответит лишь грустным взглядом и мольбами о помощи. Хотелось спросить: «Зачем ты торопишься? Чего ты ждёшь в конце пути?», но ведь и сама Боти чего-то ждала, балерина из фарфора точно обратила бы на это внимание и точно бы указала на это.

Боти, держа стакан за дно одной рукой, другой принялась постукивать по дверному порожку, чтобы показать балерине, что она здесь.

Девочка, не переставая постукивать, посмотрела в сторону, где когда-то был маяк. Не так давно она видела там дымок, но сейчас, в темноте, там был лишь «туман» от множества снежинок.

Перестук пальчиков Боти дополнился тихим стуком маленьких фарфоровых башмачков балерины. Медленный, в своей сути подобный поворачивающемуся огню маяка ритм сливался с напевом, который вырывался из уст девочки словно бы сам по себе. Похожий на то, как поскуливает собака, когда её хозяева оставляют её одну, но она точно знает, что не пройдет и дня и они вернутся, поэтому надо сторожить дом, ждать их возвращения. Ведь они так нуждаются в тебе.

— Вернись ко мне вновь, душа моя, пусть радость и нежность перельют чрез края, — Боти прикрыла глаза. Напевая тихо, чтобы лишь балерина могла услышать, — Вернутся ко мне те прекрасные дни, что, казалось, на годы и вечности уже позади.

Боти продолжила тихо «мурчать» себе под нос мелодию, поддерживаемую неуверенным, то и дело оступающимся танцем балерины и её собственными пальцами, постукивающими по деревянному порогу, подобно метроному.

На нос упала снежинка, отчего девочка резко замолчала, балерина тут же замерла, музыка в голове остановилась.

— Эй, что расселась? Штаны примерзнут.

Люкия возвышалась словно башня и присыпала нос девочки снегом, тихо хихикая, поигрываясь бумажным пакетом, что держала в другой руке. Проморгавшись, Боти без слов протянула ей стакан и лишь спустя пару мгновений, когда поняла, что все остатки воды в нём замерзли, вскочила и повисла на подруге, постукивая мысками по крыльцу.

Тут же оживившись, хозяйка домика бросилась внутрь, завлекая подругу, усаживая её за стол, быстро кинулась мыть кружки, раскидав в стороны засохшую ранее пену.

Люкия улыбалась, глядя на суету, играясь с подсохшей крошкой от фруктового батончика, сваливая из неё маленький шарик.

— Я так боялась, что ты не придёшь! — Боти поставила перед подругой чашку, из которой недавно пила Масилиса, сама садясь со своей недоделкой напротив, — Ты бы знала!

— Смотрю, однако, — девочка окинула взглядом стол с остатками сладостей, — времени зря тут не теряли?

— Ты не представляешь! — Боти вытянулась через стол к подруге, — Мы играли в снежки, и я победила! В пух и прах! Мне даже сказали, что будь медаль, она была бы моя!

— Да, могу представить, — Люкия потрепала Боти по волосам, — ты в своём репертуаре!

— Ньё-ха-ха!

Боти заулыбалась ещё шире, когда увидела, как из кармана куртки подруги показалась заветная упаковочка хлебцев, следила, как кошка следит за солнечным зайчиком, как обертка раскрылась и оказалась на столе.

Люкия даже не заметила, как первый хлебец уже оказался у Боти во рту, Улыбка немного сползла, когда та решила запить добычу чаем и, забыв о том, какой деревянный стаканчик был несовершенный, расплескала теплый напиток по всему столу.

Боти запереживала — ведь и на Люкию попало. Она принялась извиняться, но подруга лишь улыбнулась, аккуратно коснувшись пальцем переносицы её очков.

Всё это время рядом с собой она держала пакет. Обычный бумажный пакет с приклеенными бумажными же ручками. На нём была даже маленькая картиночка — маленький домик в виде хлеба — а значит, это пакет из булочной, но хлебцы хранились в кармане!

— Я тут принесла тебе кое-что, — Люкия залезла рукой в пакет, — тебе, кажется, было важно. Да и, если приглядеться, с этим в доме большие проблемы.

Перед Боти, растолкав тарелки, встала большая кружка, такие она видела лишь на картинках. Красивая, похожая на магически увеличенный драгоценный камень, она выделялась на фоне всего, что девочка видела до этого на своих полках, да что там, даже в магазине посуды.

— Правда можно? — Боти схватила кружку за ручку, поднимая над собой, рассматривая со всех сторон.

— Вся твоя, — Люкия оперлась о собственную руку, — мне показалось, ты очень расстроилась вчера.

— Вчера… — Боти посмотрела за окно, где всё вокруг уже медленно, но верно окрашивалось в нежные цвета рассвета от солнца, пробивающегося сквозь облака.

Боти вспомнила — кружка. Милая кружечка с маяком, такая простая, но такая притягательная, аккуратная, гладкая и даже «искренняя».

Кружка, подаренная Люкией была несомненно притягательной, большой, уж сколько чая может в неё уместиться! Тут на пол дня хватит, а сколько хлебцев с ним можно съесть, не напасешься!

А главное — сама Люкия была довольна. Она улыбалась. Как улыбалась очень редко, настолько счастливая тому, что смогла придумать и сделать такой нужный и красивый подарок! Было легко представить, как она вбегает в магазин, напряженно и придирчиво осматривает витрины, может быть даже пытается торговаться!

— Спасибо, — Боти улыбнулась, обнимая кружку, словно котёнка, — я буду дорожить подарком!

— Не переживай, — ответила Люкия, допивая свой чай и дожевывая что-то из оставшихся сладостей, — это всего лишь кружка, она не стоит волнений и переживаний!

Боти улыбнулась и, встав из-за стола, убрала подарок в старый шкаф со стеклянными дверьми, где обычно хранилась посуда и красивые вещички. Пришлось немного разобрать полку, выставив «на мороз» несколько старых фарфоровых цветочков и стеклянную сову.

— Я буду встречать с ней все праздники!

Но вместе с восторгом, Боти чувствовала всё тот же непонятный укол где-то внутри. Кружечка с маяком всё ещё витала в её разуме, наполнялась душистым чаем.

-- Я, наверное, пойду, — Люкия потянулась, встав из-за стола, — Я приду может даже вечером! Не скучай!

— Я всегда буду рада, — Боти подошла к подруге и потянула её за рукав, — Люкия.

— М? — девочка снова потрепала Боти по голове, — хочешь проводить? Я не домой, я сразу в школу.

— Я просто хотела бы отдать тебе это.

Люкия вновь улыбнулась и приняла из рук подруги деревянную кружку-недоделку. Нагретая чаем и ручками мастерицы, она показалась почти живым существом, маленьким и неуклюжим, как новорожденный котёнок.

— Мне и правда пора!

— Пока, — кивнула Боти, постепенно посветлев, — Я буду ждать!

Люкия поторопилась по тропинке, присыпанной снегом за ночь, немного спотыкаясь, но не падая. Темно-бурая куртка выделялась на фоне снежной глади, слегка поблескивающей синевой.

Боти, опираясь о фасад своего домика, наблюдала. Наблюдала за тем, как по спокойной реке плыло бревно, которое просто двигалось куда-то. Куда? Отсюда не видно. Может к озеру, может, к водопаду.

Но не было времени сильно задумываться — пора выносить и ставить вывеску!

Глава 6 — Боти и страшилки.

Боти вновь гуляла по городу, припрыгивая в такт редким крупным каплям дождя. В ответ висящий на спине рюкзак, огромный, больше самой девочки, подскакивал, позвякивая содержимым, а флажок закрепленный на нём с помощью длинного шеста, когда-то бывшего карнизом, приветливо помахивал всем прохожим. «Боти Хекснат, чиню почти всё». «Почти» посоветовала, очень настойчиво, написать Люкия, хотя у самой Боти и не было каких-то сомнений в своих силах.

Выйти искать занятие в город вынудило очередное затишье — дети снова перестали приходить так часто, как обычно, а запасы хлебцев уже заканчивались.

Дело как-то не шло — народа было не так уж много, хотя, по сравнению с последними днями были успехи — удалось починить два зонта. Зонты были скучными, с ними просто не умели обращаться.

Боти скинула с себя ношу и присела отдохнуть на лавочку. Болтая ножками, не достающими до лужиц на земле, она осматривалась, выискивая хоть кого-то, кому нужна помощь в починке чего-нибудь, пусть даже совсем простого.

— Скучаешь? — к Боти подсел парень, улыбаясь.

— Вовсе нет! — девочка замотала головой, — Я Боти Хекснат, я могу починить что угодно! У тебя есть что-нибудь починить?

— Вовсе нет! — парень засмеялся, — Поверь, я не сомневаюсь, что ты можешь!

— Правда? — Боти вскочила на лавку с ногами, сияя от восторга, — А Люкия говорит, что меня очень мало кто знает!

Парень, казалось, немного растерялся, но сохранил приветливый и спокойный вид.

— Хорошо, что вы с ней помирились.

— А мы ссорились? — Боти наклонила голову, — Ньё-хо.

— Теперь и не знаю, — парень замялся, — мне так показалось. Кстати, смогла пристроить мои радиоприёмники? Там деталей на парочку новых аппаратов.

— Конечно! — ответила Боти после паузы, — спасибо огромное за них! Они никому не понадобились пока, поэтому я собрала радио для себя.

— Вот как?

— Ага! — Боти снова села и, упираясь руками о край скамейки, принялась раскачиваться, — теперь слушаю радио! Люкия говорит, что это хорошее занятие!

— Не могу поспорить с этим, — парень посмотрел на небо, всё ещё не уверенный, узнала Боти его или нет, — А что слушаешь?

— Музыку! — Боти быстро закивала, — Люкия настроила для меня станцию с музыкой! Там очень много музыки! А по вечерам там рассказывают о красивых местах и разные сказки! Я очень люблю истории о Тефтельке и Фрикадельке!

— Вот как? А не скажешь, что за станция?

— Не знаю! Люкия долго крутила, пока не нашла её. Сказала, что мне стоило поставить ту штуку, которая показывает частоту.

— Ах.

— Ньё-ха! — кивнула Боти, — но не хочется разбирать его, даже балерине нравится.

Оба замолчали. Девочка весело покачивалась, разглядывая прохожих и помахивая вытащенным флажком, привлекая внимание. Парень же чувствовал себя в какой-то западне — то ли он обознался, что крайне маловероятно, то ли Боти просто не узнала его. А может быть, узнала, но просто не придала значения? Детей он понимал плохо, хоть сам был ребёнком не так давно.

— Ох! Верно, я и забыл! Боти, мне ведь нужна помощь!

— Правда?

Девочка чуть ли не прилипла к нему, глаза её сверкали, сама она подпрыгивала от нетерпения.

— Да. Мне нужно отнести кое-что в школу и настроить, но там столько работы, что я просто не успеваю!

— А что там? Нужно что-то починить?

— Почти, — парень показал на ящик на колесах рядом с ним, — оно разобрано и надо будет собрать, потому — почти починить.

— Ньё-хо-хо! — Боти вскочила и принялась бегать вокруг лавки, — Чинить, чинить! Но, секунду! — она остановилась, — Меня не пускают в школу!

— Что само по себе странно, — прошептал парень, и тут же добавил, — я скажу, что ты помогаешь. Наденем на тебя кепку с эмблемой нашей радиостанции, никто и не обратит внимания!

— Ньё-хо-хо-о! — снова оживилась девочка, — В школу, в школу!

Боти гордо вышагивала рядом с парнем, пока тот вёз перед собой ящик, облепленный несомненно значащими что-то важное табличками.

Кепка, надетая на девочку, была велика, тяжело предположить даже — помогла она маскировке или сторож и кто-то, кто повёл их по территории школы просто не обратили внимания на столь не похожую на профессионала помощницу.

— А что это будет? — Боти разглядывала агрегаты, выгружаемые парнем в почти пустой, исключая несколько маленьких столиков и стульев, комнате.

— Радиооборудование, что же ещё? Руководство хочет открыть неделю радио для школьников!

— Ньё-хо-хо! — Боти не отрывалась от вкручивания кабеля, — это как?

— Дети сами будут вести свои маленькие передачи. Если бы у меня в детстве такое случилось, я бы не так долго не знал, что хочу делать со своей жизнью!

— Ньё-хо-хо! — Боти схватила тяжелый агрегат и без труда взвалила его на один из столиков, — так хорошо?

— Да, вполне, — сквозь пальцы посмотрел на это парень, — осталось немного.

— Как? Уже?

— Боти, ты собственноручно сделала почти всю работу, ты что, хочешь, чтобы эти провода не кончались?

— Ньё-хм! — девочка задрала носик, — Как же я увижу Люкию, если мы уйдём отсюда прямо сейчас!

— Мы пока не уходим, но это отличная идея, — парень закивал, — позови её! Нужен кто-то, кто поможет это всё проверить! Думаю, у неё найдется свободное время, тем более, что ты тоже здесь! В каком она там классе? Пойди, посмотри.

— Ньё-ха-ха-а! — Боти подпрыгнула и выскочила в коридор.

Конечно, сколь бы умной девочкой Боти не была, она не могла знать того, чего ей просто не говорили. Где искать Люкию? В каком она классе? Что значит «в классе»?

Боти заглядывала за каждую дверь, какую могла открыть. Часто в ответ на неё глядели пара десятков удивленных глаз, обладатели которых сидели словно бы по разметке, иногда комнаты были пустыми, иногда на неё начинали сразу же кричать. В одной из комнат она даже увидела Масилису, тут же весело замахав, отчего девочка спрятала глаза, итак скрытые очками, но едва заметно ответила, хоть и помахав лишь пальцами свободной руки.

Боти вновь видела в происходящем лишь приключение, но комнаты заканчивались, а Люкии нигде не было. Конечно, здесь была лестница ещё выше, может быть, она там? А может быть, даже там, по ту сторону этого маленького коридора, соединившего два здания.

По ту сторону она проверила каждую дверь, да не просто так — она и постучала, и подергала ручки, одна из дверей даже поддалась, заваливаясь набок, но внутри никого не оказалось.

— Ньё-хо! — Боти увидела нескольких детей её роста, стоящих у входа в какую-то комнату.

Часть из них тут же закричали и бросились наутёк, оставив лишь одну, всё ещё прислушивающуюся к чему-то за дверью, то и дело поправляя свои косички, коих было необычно много.

— Ох-хай! — ответила она, заметив Боти, — А ты из какого класса?

— Не знаю! — мастерица развела руками и после паузы добавила: — Помню, когда я искала Масилису и сказала, что она похожа на меня, мне сказали, что я в третьем! А ты?

— Какое совпадение! — девочка закивала, отчего её тоненькие косички задергались как змейки, — Я тоже!

— Ты не знаешь, где найти Люкию? Я никак не могу найти её! Она вот такого роста, — Боти провела у себя над головой, — Но я обошла уже столько комнат, но до сих пор не нашла её!

— Не видела!

— А что там? — Боти прильнула к двери, прислушиваясь.

— Не скажешь никому?

— Не скажу! — Боти нахмурила брови и улыбнулась,

— Говорят, там живёт приведение! Не каждый осмелится войти туда и постучать в кабинку туалета со сломанной дверью.

Услышав слово «сломанный» Боти даже не задумываясь, да что там думать, надо чинить, открыла дверь и вошла внутрь. Это был обычный старый туалет. Девочка без труда заприметила ужасное состояние труб, испорченные вешалки для зеркал, которых уже самих по себе не было, разбитую плитку, неудачно уложенную на деревянный пол.

— Есть кто? — окликнула она, стуча в дверцы и пытаясь их открыть, ища сломанную, — Я Боти Хекснат, могу починить!

Одна из дверок, вся обшарпанная, едва висящая ровно, отозвалась громким скрипом, прокатившимся аж до конца коридора.

— Выпустите меня! — раздался голос с той стороны, — помогите!

— Ньё-хо-хо, — воскликнула Боти, — да тут делов-то ничего! Просто кто-то скрутил одну петлю, но не до конца! Подожди одну минутку!

Вытащив из кармана отвёртку, девочка без проблем вернула петлю в нормальное состояние, докрутив почти вывалившийся винт.

Дверь тут же распахнулась, из кабинки вывалилась растрепанная похожая ростом на Масилису девочка.

— Спасибо тебе, — затрясла она руку Боти, — Я думала, я там уже навсегда!

— Ньё-хо… Ты призрак?

— Что?! Нет, конечно нет!

Мастерица нахмурилась — ей обещали привидений, а тут… Что ж, зато было, что починить, и никто не запретил!

— Ты не знаешь Люкию?

— Нет, а кто это? — девочка усиленно тёрла руки под тонкой струйкой воды, — в каком она классе?

— Я не знаю, но она вот такого роста, — Боти провела рукой над собой, — и ещё глазами делает так, — она немного опустила веки.

— Она, наверное, из средней школы, это выше на этаж!

— Ньё-хм. Скажи, ты можешь отвести меня? Мне сказали привести её, чтобы она помогла с радио!

— Прости, — девочка нахмурилась, всё ещё нервничая после заточения, — мне нужно быстрее бежать на урок, я могу опоздать, а мне никак нельзя опаздывать. Но я могу показать!

Девочка вывела Боти в коридор и указала на распахнутую дверь на лестницу, неуверенно вспоминая этаж и предупреждая о взрослых, которые могут задавать слишком много вопросов.

Боти улыбнулась и вприпрыжку побежала к лестнице. По пути её догнала девочка с тонкими косичками, тут же принявшись расспрашивать — было ли привидение или нет?

— Ньё-не. Только сломанная дверь!

— Стой! Не иди на тот этаж, пока там мало людей!

— Почему? — Боти приостановилась, держась за перила, — Что не так?

— Если ты пройдешь по коридору третьего этажа, когда в нём никого нет и коснёшься самой старой двери, ты услышишь голос, который навсегда лишит тебя сна! Такова история!

— Ньё-хо! Но если так, то откуда мне знать, какая дверь — самая старая?

— Ох, очень просто! Перед ней очень скрипучая половица! Они никак не отремонтируют этот этаж! Я уверена, даже взрослые боятся!

Боти, однако, не услышала ничего после слов про половицу. В два прыжка пройдя остаток ступеней, она принялась вышагивать по коридору, стараясь наступить на каждую доску. Из-за некоторых дверей были слышны разговоры, взрослые голоса что-то упорно, но скучно бормотали, скучающие детские голоса им отвечали, но это пока ещё всё не то, ведь скрипучая половица ещё не найдена, а дверь не тронута.

Наконец, в самом конце коридора Боти услышала тихий скрип. Чтобы убедиться, она пару раз подпрыгнула, заставляя доску скрипеть под собой сильнее.

— Ньё-хо! — девочка широко улыбнулась и тут же присела, рассматривая пол.

Вряд ли она может что-то сделать с плохим строительством, уж точно не без подходящих инструментов, но, может быть…

— Ньё-хи-хи-хи!

Ей удалось поддеть половицу и приподнять, обнаруживая маленькое место под полом, да что там «место», дыру! Снизу были видны, рассохшиеся деревяшки — потолок этажа снизу, а через щели между ними — помещение с кучей людей, сидящих вокруг красивого стола. Они о чём-то общались и жаловались на «класс», «учебники», «успеваемость» и множество вещей, которые Боти не совсем понимала.

— Ньё-ха! — крикнула она вниз, отчего кто-то даже начал озираться и спрашивать, один он это слышал или же нет.

Боти поставила доску на место, затолкав в щели кусочки картона, когда-то бывшие упаковкой хлебцев, завалявшейся в кармане.

Тут же Боти со всей силы уперлась в дверь рядом и толкнула её. Но голосов она не услышала, вместо это — тихий скрип половицы.

— Ньё-хо-хо! Кто же так делает7

Косяк двери весь рассохся, как и всё вокруг, отошел от стены, а, чтобы закрепить его, кто-то решил приделать его скобой к полу. К полу! Если бы Боти знала, кто так сделал, она бы окинула его таким сердитым взглядом, что он бы сию же секунду бросился переделывать всё, что натворил.

— Просто, когда толкаешь дверь, — пояснила мастерица подошедшей девочке с косичками, — она тянула половицы и приоткрывала щель, под которой дыра в потолке этажа внизу.

— Вот как, — кажется, та оказалась недовольна.

— Что происходит?

Дверь приоткрылась и оттуда выглянуло два заинтересованных лица, следом, дети показались целиком.

— О! Боти тыкнула в них пальцем, — У вас такие же рубашки! Люкия в этом классе? Она нужна мне!

— Люкия? — двое поморщились, переглядываясь, — скорее всего она в актовом зале, а зачем?

— Чтобы она помогла с радио! — Боти вскочила на ноги и побежала, но остановилась посреди коридора, — А где это?

— Самый верхний этаж, по любой лестнице, — растерявшись ответили ей дети.

Боти перескакивала через ступеньку, пока не уперлась в решётку, преградившую путь наверх. Интересно, зачем Люкию отправили туда? Там дальше темно, даже окна на лестничной клетке закрыты!

— Не стоит туда рваться, — девочка с косичками схватила Боти за руку, когда та хотела попытаться распахнуть дверь-решетку, — там обитает нечто, что пугает даже самых смелых! Если ты зайдешь туда, то заблудишься в темноте, тебе захочется спрятаться, но каждая дверь ведет в странный и непонятный мир!

— Ньё-хо, — Боти потерла ладони, — Мне нужно найти Люкию!

— Вот как… — девочка смотрела на растянутые в стороны прутья двери и оставленные на пыльных ступеньках следы, — Но ты помни, если ты зайдешь в пустой класс и почувствуешь, как стены уходят от тебя, беги, беги даже не оглядываясь и тогда у тебя будет шанс спастись!

Боти щурилась, вглядываясь в очертания старых столов, полуснятых дверей, стопок ненужных книг, расставленных по полу этажа, словно фигуры прерванной шахматной партии.

— Ньё-о-хо-о! Люкия! Где ты?

Ответа не последовало, но это лишь разогрело любопытство, отчего девочка уверенно зашагала вперёд. Тёмный и пыльный этаж казался настоящим кладезем старых вещей.

Столы с сорванными болтами и отваливающимися ножками — только чуть починить и как новые, а какие истрёпаны слишком сильно — можно пустить на запчасти для тех, что истрёпаны меньше.

Даже книги можно исправить — где-то подклеить, где-то дорисовать потерявшиеся буковки.

Боти продолжала звать Люкию, хотя внимание то и дело ускользало и прочно цеплялось за все эти замечательные вещи вокруг.

С каждым шагом становилось всё темнее, а шагов было много. Перестав кричать «Люкия!» Боти тут же увлеклась изучением водопроводных кранов. Кто вообще додумался вынести их в коридор? Они поворачивались, хоть и со скрипом, из одного даже капнуло несколько капель пахнущей ржавчиной воды.

Боти легонько похлопала себя пальцами по щекам. «В школе ничего нельзя чинить», так ей говорили. Хотя она и нарушила это указание уже два раза, но сейчас не то время, чтобы нарушать его в третий раз. Тем более, гаечного ключа у неё с собой нет.

Взгляд проскользнул по трубам и остановился на приоткрытой двери.

— Ньё-хо! — Боти ухватилась за косяк двери и заглянула в комнату, — Есть кто-нибудь?

Комната была пуста. Большое помещение, какое-то совершенно нелепое в своём положении и размере. Тут же можно поставить столько станков для починки, столько шкафов расположить! Но всё, что было в комнате — это потускневшая желтоватая плитка и обои, покрытые красными бабочками.

Она пошла вдоль стен, осматриваясь, любуясь всем этим пустым местом, которое можно так хорошо заполнить. Её домик совсем маленький, там каждый метр на счету — не так давно пришлось потратить целый день, чтобы распихать старый, но полезный хлам так, чтобы было, где ходить от двери до кровати, стола и чайной полки.

Трубы, торчащие из стен, были тихи, настолько, что было тяжело понять — водопровод это или срезанная система отопления. Боти коснулась рукой одной из труб, придерживая, словно опасаясь, что та убежит и заглянула внутрь. Ничего, лишь темнота. Это и не удивительно, такие трубы редко бывают прямыми.

— Люкия, ты здесь? — Боти поднесла ладонь к лицу, как импровизированный мегафон, — Отзовись!

Ни звука. Лишь позвякивающее эхо. Боти уверенно шла вперед, осматривая жёлтые, но тускнеющие стены. Этот коридор когда-то был, непременно, великолепен.

Уходя всё дальше, Боти чувствовала нечто странное покалывание где-то внутри. Нечто, что она не чувствовала никогда. Или же… Призадумавшись, она поняла — то же самое она чувствовала, когда торопилась сделать стакан. Когда опаздывала с доставкой для Масилисы. До этих пор она не задумывалась о тех необычных, но в то же время совершенно естественных чувствах, возникающих внутри неё.

Тяжесть, тягучая, покалывающая, тянущаяся откуда-то от горла к сердцу, груди и потом к животу, скручивающая настолько сильно, что вот-вот развернёт тебя всего назад.

Девочка остановилась перед окном. Красивым, но простым, походящим на корзину, которая была бы бесполезна для того, чтобы носить в неё что-либо вообще, но просто стояла бы и радовала глаз. Крупные ромбы, просвечивающие наружу, пропускающие тусклый, почти незаметный свет скорее отталкивали. Любой другой даже не подошел бы к таким окнам, сливающимся одно с другим, отчего вся стена становилась одним большим окном, но Боти была очень любознательной девочкой.

Уперевшись руками о нижний угол окна, девочка чуть приподнялась, чтобы хотя бы одним глазком увидеть, что там снаружи.

Перед ней предстал город — огромный, куда лишь хватало взгляду. Домики, покрытые желтой черепицей, ютились на маленьких островках, неспешно парящих в пустоте, и, хотя они казались пустыми, Боти могла догадаться, что в некоторых домиках жили, а в некоторых, наверняка, были магазины, может даже мастерские, такие как у неё.

Хотелось подойти и заглянуть хотя бы в один, вдруг в нём найдется какая-нибудь чудесная вещь, которую можно починить. И девочка уже даже бросилась было искать спуск в город, как что-то привлекло её внимание. Среди темноты за окном прошмыгнула огромная, массивная, тяжелая фигура.

Тук-тук-тук-тук, множество крепких маленьких ножек выстукивали ритм, пока нечто проползло снаружи.

—Ньё-хо! — позвала Боти, — Ты живёшь здесь?

В окнах тут же показался огромный, словно круглый стол, глаз.

— Я Боти Хекснат, — приветливо помахала девочка, — Я чиню вещи!

Но собеседник не ответилйдя куда-то назад, наверх, словно бы на крышу. Но недолго Боти было возмущаться — опрокинув всё на пол, даже саму девочку, загадочный огромный гость, а, может быть, и хозяин, показался во всей своей красе, раскидав в стороны старые, осыпающиеся словно старый гипс камни с потолка. Стало темно, словно бы темнота, царившая снаружи влилась в коридор через дыру, подобно густому, почти жидкому туману.

Лишь тогда, наблюдая силуэт, не похожий ни на что, что хоть раз представало перед её глазами, Боти почувствовала что-то новое.

Нельзя сказать, что она никогда до этого не боялась, она была напугана, увидев бедную Люкию одну в лесу, под сильным дождём, она испугалась, когда узнала, что у Масилисы будут проблемы с родителями, она пугалась, когда вещь, вместо того, чтобы починиться, ломалась ещё сильнее, а была так нужна владельцу.

Но впервые её маленькое тело сковала дрожь, заставившая, вот-вот норовя упасть, отступить.

— Я правда могу всё починить! — заверила Боти, будто бы надеялась откупиться от существа своим мастерством.

Она слушала по радио много сказок и первое, о чём подумала — Злой дракон. Конечно, тот, кто был перед ней, был слабо похож на дракона, скорее на змею со множеством тонких, в сравнении с размерами тела, конечно, ножек.

Стоило длинному дракону лишь открыть пасть, лишь издать первый звук, как Боти вторила ему, заверещав так пронзительно, что даже пытавшаяся взять высокую ноту Масилиса просто позеленела бы от зависти. И страха, определенно, если она бы это услышала, она тоже была бы тут, а значит и увидела бы это нечто.

Дракон на мгновение осёкся, жмурясь, словно желая заткнуть уши, если они, конечно, у него были.

Боти не стала ждать — она развернулась и рванула назад, наконец вспомнив слова девочки с тонкими косичками.

Боти была напугана, но она была ответственной девочкой. Сказано «Не оборачиваться», значит так и надо. Кончено, очень интересно разглядеть преследователя, топающего за ней, но, представить только, как бы рассердилась Люкия!

Люкия, словно блеск на задворках памяти снова стала ярким сиянием. Как она могла так отвлечься, разгуливать по загадочным комнатам, о которых слагают страшилки, вместо того, чтобы искать свою подругу!

Дракон, кажется, не понимал, почему не может догнать такую маленькую девочку, безуспешно путаясь в своих ногах, он наконец рухнул, когда Боти уже тянулась рукой к двери.

Хотелось обернуться, посмотреть на зверя, но вместо этого девочка крепко зажмурилась и, схватив дверную ручку, уверенно дернула её на себя. Заскакивая внутрь, она даже не заметила, что была среди уже знакомых старых шкафов, столов и книг, не заметила и того, что схватилась она за маленько дверцу, а не и без того открытую чуть ранее дверь.

Грохот, лязг заполнили мир вокруг, пока Боти катилась куда-то вниз, задевая трубы и доски. Не прошло и нескольких секунд, как её падение остановилась, даже без страшных ударов.

Лежа на чем-то мягком, в полной темноте, Боти позвала Люкию. Не от страха и не из нужды в помощи, просто потому что вспомнила, что её нужно позвать. Кусок стены в маленькой темнице открылся, в ярко освещенном зале снаружи стояла Люкия, круглыми, похожими на махонькие блюдца, глазами, смотря на девочку.

— Люкия! Нашла тебя! — Боти поерзала на старых тряпках, много лет назад, возможно, бывшими частью реквизита или мебели, — Нужно, чтобы ты помогла!

— Вот как?.. — Люкия протянула руку, помогая маленькой подруге вылезти наружу.

— Да-да! — Боти стиснула ладонь высокой подружки, — скорее! Радио, радио!

— Радио?

Люкия попыталась сопротивляться, но Боти тащила её за собой с невероятным упорством, казалось, если она сейчас схватится за колонну, поддерживающую высокий потолок и просто украшавшую зал, то для Боти это окажется лишь легкой «кочкой», как если бы деревянный стул, когда его двигают, уцепился за ковёр.

— Люкия, — строго окликнул её кто-то в зале, — ты куда?

— Я и сама пока не знаю! Боти, погоди!

— Радио, радио! — напевала девочка, даже не слушая протесты, — Мы будем делать радио! Ты можешь быть Фрикаделькой, а я буду Тефтелькой!

— Боти, если ты не поняла, — Люкия схватилась за косяк двери, разве что не впиваясь ногтями в дерево, — Я немного занята!

— Но радио! Радио! — Боти громко закричала. Заставляя всех в зале заткнуть уши, сравнявшись по громкости с фейерверком, — Ты что, не хочешь помочь сделать радио?!

— Конечно хочу, Боти, — Люкия мотнула головой, прогоняя звон в ушах, — но у меня есть обязанности!

— Так попроси кого-нибудь помочь тебе с ними, разве это не так просто? — Боти поправила очки, окидывая Люкию удивлённым взглядом, — ты же ненадолго!

— Никто не будет выполнять мои обязанности, я сама хочу уйти отсюда, но не могу.

Она вырвалась из ослабленного хвата Боти и ушла назад в зал, извиняясь перед каким-то высоким человеком под шипение детей, похожих на неё. Девочка грустно шмыгнула носом и, понурившись пошла в сторону лестницы, слегка покачиваясь..

Люкия была какая-то не такая. Не улыбалась, не была большой и сильной, какой-то совсем опечаленной. Словно брошенное в реку бревно, ударившееся о маленькую плотину, которой была Боти, но тут же уплывшее куда-то, куда несло течение.

— Что-то случилось? — девочка с косичками встала рядом, опираясь о подоконник окна между этажами.

— Люкия, — пробурчала мастерица, садясь на подоконник как на лавочку, —она не хочет говорить и идти со мной.

— О, я уверена, она очень хочет! Не говори так! — девочка с косичками развернулась, опираясь о подоконник уже спиной, и придерживаясь руками, рассматривая при этом идущих под гул какого-то звонка по лестнице детей.

— Я не прошу её бросать всё, — Боти подтянула коленки, обхватывая их, — Я должна привести её и тогда мы проверим радио. Мы могли бы сделать радио спектакль! Про двух девочек, которых зовут Фрикаделька и Тефтелька.

— Радио спектакль, — протянула девочка с косичками, — Спектакль это может быть страшно! Однажды класс давал представление на зимних праздниках. Зрителей в зале было мало, но они репетировали так много и усердно, что выступали как настоящие артисты! Они вжились в роли невероятно сильно, уже не играя, а живя своих героев, — девочка с косичками зловеще повернула голову, — Это была история о призраках! И когда в приглушенном свете появился призрак, прекрасно загримированный, обвешанный веревками и лентами, не запнувшийся в словах ни на мгновение, даже самые скучающие зрители зааплодировали, — девочка широко улыбнулась, прищурив глаза, — но, как только представление закончилось, он пропал. Никто не смог найти его, лишь несколько ленточек с его костюма. Они искали своего одноклассника несколько часов, когда уже стемнело, в школу вдруг вбежал их одноклассник, прося прощения за то, что он проспал всё выступление. И когда они хотели было ругаться на него за глупые шутки, за его спиной раздался шелест старых веревок и дверь плотно захлопнулась. Никто и никогда с тех пор не смог узнать, что же случилось в тот день!

— Что-то все какие-то неумёхи, — пробурчала Боти, — Никогда никто ничего не может узнать.

— Это, — девочка с косичками замялась, озираясь по сторонам, словно ища поддержки, хотя никто из проходящих детей даже не глянул на неё, — Это и есть главное! Когда люди не знают, что именно случилось, они боятся сильнее!

— Люкия не боится!

— При чём тут она, я тебе эту историю рассказала.

— Но, если остальные так боятся, — Боти потёрла свой подбородок, задумавшись. — Кажется, я знаю, что делать! Я сейчас вернусь!

Девочка спрыгнула с подоконника и пробежалась вниз. Раздался звук чего-то падающего, щелчки прищепок и она вернулась, закутанная в серую штору.

— Что… Что это значит? — девочка с косичками потёрла глаза, переходя на совершенно лишённый эмоций голос, — На что я сейчас смотрю?

— Я привидение! — пояснила Боти, — Я напугаю всех в зале и уведу Люкию!

Девочка звонко засмеялась и побежала ко входу в зал, то и дело завывая. О призраках Боти знала лишь из сказок о Тефтельке и Фрикадельке, которые она слушала по радио и была вынуждена заполнять все пробелы своим собственным воображением, которое больше любило рисовать картины о ремонте сломанных вещей, а не о сказочных существах.

— Эй, я иду с тобой, — девочка с косичками стояла позади разминающейся перед входом в зал Боти, — Я просто должна это увидеть.

— Уууу! — Закричала Боти, распахивая двери и бегая между стульями, выставленными в ряды, — Ууу!

Несколько детей, стоящих на сцене посмотрели на неё, переглядываясь и перешёптываясь.

— Ууу! — Боти подбежала к ним, покружила вокруг и, выждав паузу, схватила за руку Люкию, стоящую поодаль, — я украду её!

— Прекрати сейчас же, — та попыталась вырваться, — Я же сказала.

Дети начали смеяться и что-то говорить, тыча в Люкию и Боти пальцами. Боти не понимала о чём речь, что значат все эти слова, от звука которых Люкия так хмурится и стискивает зубы, словно её укачало.

— Под стать, под стать! — смеялась какая-то девочка, — указывая на Боти, почти уронившую импровизированный балахон, — Жаль призрак не настоящий!

— Уводи, уводи! Она всё равно не вкусная, — вторил кто-то ещё.

Люкия ещё раз попыталась вырваться из хватки Боти, отвернулась, вздрогнула, вот-вот рискуя закричать в ответ. Как они смеют так говорить? Так позорить её, мало того, ещё и при Боти!

— Я не кушаю никого, — замотала головой Боти, отчего штора скрутилась будто её отжимали после стирки, — Я лишь одолжу Люкию!

— Ах, призрак-призрак, — смеялась другая девочка, наряженная как девица-модница, но по чувству стиля, не годящаяся и в подмётки Масилисе, как решила Боти, — обычно одалживают только что-то полезное

— Но Люкия полезная!

Дети рассмеялись, показательно, картинное, почти так же наиграно, как смеялись Фрикаделька и Тефтелька в передаче, но куда более… Боти не смогла вспомнить правильное слово. Она даже не была уверена, что знает подходящее слово, каким бы оно ни было.

Вдруг смех прекратился, как только цыкнула девочка с косичками, терпеливо стоявшая позади Боти, всё это время ходившая за ней попятам.

Дети вдруг побледнели, словно в один момент наступила холодная зима, минуя всю оставшуюся очень. Они вновь тыкали пальцами, но уже украдкой, невольно отступая назад.

— Насмехаемся, — Девочка с косичками вышла чуть вперёд, разминая костяшки пальцев, и раскачивая головой, — Ну, кто хочет поусмехаться мне в лицо?

Дети завизжали, бросились врассыпную, сталкиваясь друг с другом, чуть не падая, роняя столики, стулья, какие-то деревянные дощечки с нарисованными на них цветами и домами.

— Бегаем все вместе! — Боти стиснула руку Люкии и принялась кружить по залу, нарочно сталкиваясь с верещащими детьми, чуть не падая и всё время смеясь.

Когда кто-то из взрослых зашел в зал, подружки незаметно прошмыгнули в коридор и побежали вниз, на первый этаж.

— Радио, Люкия! Радио!

— Я ничего не поняла, но пусть будет по-твоему!

— Радио! — Боти не заметила, как потеряла штору, зацепившуюся за перила, — Да будет радио!

Дети, мимо колотых они пробегали, с интересом оглядывались, что-то кричали, звали её по имени. Некоторые из них торопились следом.

Боти совершенно не помнила, куда её надо вернуться, поэтому оббегала каждый этаж, то и деле перескакивая через брошенные портфели, переступая по несколько ступенек на лестницах, отчего у Люкии, чья рука была в крепко захвачена рукой маленькой девочки, захватывало дух.

— Я привела её! — Боти распахнула дверь, вбегая в класс, где скучающе и одиноко сидел молодой парень, то и дело аккуратно подвигая оборудование то в одну сторону, то в другую.

— Боти! Я рад видеть, что ты не убежала из школы без меня!

— Люкия! — Она подтолкнула к парню запыхающуюся подругу, — Она поможет!

— Я, — тот посмотрел на Боти, потом на Люкию, потом на заглядывающих с невероятным любопытством учеников, — Я уже всё проверил, пока тебя не было, но…

— Люкия поможет!

— Боти, успокойся! Григорий, я не понимаю, что вообще происходит.

— На самом деле, — тот неуверенно почесал голову, сверился с часами, — почему бы и нет? Не хочешь по праву получить возможность провести первый эфир? — он указал на микрофон, — С завтрашнего дня учителям придётся выбирать представителей классов, но сегодня передаче лишь заявлено, а вместо неё пустой сегмент с паршивенькой музыкой, так что ты, как ответственная ученица, можешь сказать вводные слова тем, кто оказался на частоте в это время

— Я не знаю, — девочка отстранилась, но Боти тут же схватила её за руку и подтащила к месту с микрофоном.

— Давай, Люкия! Ты можешь быть или Фрикаделькой или Тефтелькой, я уступлю тебе!

— Я думаю, — она осторожно положила руки рядом с микрофоном, — Я должна просто быть собой.

— Тоже очень хорошо! — закивала её маленькая подруга, — Давай! Скажи что-нибудь!

— Расскажи страшилку — поддакнул кто-то из детей, что бежали за ними из коридоров.

— Сегодня подходящий пасмурный день, — согласился кто-то ещё, — все будут сидеть, а мы будем рассказывать школьные страшилки!

— Это прекрасно! — Боти закивала, улыбаясь во весь рот, — Правда, Люкия?

— Ну. Раз всё и так схвачено, я могу идти, тогда, — она попыталась встать, но тут же была вжата в своё место обступившими её детьми.

— Боти! — кто-то из детей чуть потеснился, — Иди к нам!

— Да, вдруг что-то сломается!

— Сломается только Люкия, вы её раздавите! — Григорий хотел разогнать непрошеных «испытателей», но не смог заставить себя повысить голос, — Не толпитесь!

— Люкия не сломается! — Боти плюхнулась ей на колени, лишая последних шансов встать и уйти, — Ты же сильная!

— Давайте, Боти, Люкия, — несколько детей, желая коснуться техники, кажущейся им сказочной, пододвинули микрофон чуть поближе к Люкии, словно бы на сеансе какого-то волшебства, — Вы вдвоём можете сказать первое слово нашей школьной передачи!

— Готовность номер один, — Григорий включился в веселье, глядя на часы, занося руку над переключателем на оборудовании, — Тестовый выпуск передачи о школьной жизни, одобренной нашим радио готов выйти в эфир через десять секунд!

Дети начали отсчет, а Боти кричала громче всех. В комнату даже зашел кто-то из учителей, но Григорий быстро показал им на оборудование и свою кепку с названием радиостанции, жестами объясняя, что происходит.

Ещё несколько взрослых успело зайти за время отсчёта, среди которых Боти даже увидела «Гусыню», почему-то даже смогла вспомнить.

— Один! — Хором закончили дети и, как только огонёк загорелся зелёным, Боти закричала: — Ньё-хо-хо~!

Люкия протянула дрожащие руки к микрофону, словно от того, что она будет придерживать его, произойдёт чудо. Она не привыкла, чтобы на неё смотрели с ожиданием. Не таким.

— Давай, — тихо прошептала Боти, под одобрительные кивки детей.

— С вами школа двенадцать, — Люкия сама поразилась тому, насколько её голос был расслаблен и уверен, даже немного излишне приветлив, почти как у настоящего ведущего, — Я говорю от имени всех сегодняшних ведущих и рада приветствовать всех слушателей, которым не посчастливилось попасть на наш эфир этим пасмурным, дождливым вечером, — Люкия улыбнулась, ловя удивлённые взгляды, — Почему не повезло? Потому что по невероятной случайности наше первое шоу мы посвятим самому главному, а то есть нашим школьным пугающим историям!

Все одобрительно закивали, что невероятно удивило саму Люкию. Она сказала ещё какие-то слова, но Боти не прислушивалась, просто свесившись с её колен как застольное полотенце и осматривая собравшихся детей. Микрофон поочередно поворачивался к каждому желающему, каждый рассказывал какую-то историю. Боти не знала, какие из них должны быть страшными, тем более, что она уже знала некоторые. Девочка с косичками, наверное, очень занята погоней за детьми в актовом зале, а она ведь знает столько историй!

— Боти, — обратилась Люкия, прикрыв микрофон, — не хочешь что-нибудь рассказать?

— Хочу! Она вскочила, чуть не повалив подругу и взялась за микрофон, — Привет! Я Боти Хекснат и я могу починить всё что угодно! Сегодня я починила дверь, половицу, даже встретилась с драконом!

— У тебя есть какая-нибудь страшная история? — Люкия поворошила волосы девочки.

— Нет! — Боти улыбнулась, придвигая практически вплотную к микрофону, — Сегодня был такой интересный день, что я не запомнила ни одной, хотя одна девочка рассказал мне много историй! А главное, они все сбывались! Жаль, что она не пришла сюда! А потом я попала в школьный зал, и все начали бегать! Она была очень-очень строгой!

Дети засмеялись, Боти, поглядев на них, тоже. Она не понимала, почему все веселятся, но ей стало столь же весело — ведь если Люкия, которая совсем недавно чуть не дрожала и хмурилась, улыбается, значит всё и правда достойно того, чтобы веселиться.

Люкия переборола хихиканье, пытающееся перейти в громкий, совсем непрофессиональный для радиодиктора смех, и, под одобрительный и торопливый кивок Григория быстро сказала слова прощаний и обещания, что с завтрашнего дня передача станет только лучше.

Втроём они вышли из здания, Боти сбросила с себя кепку и нацепила свой колпак, натягивая его чуть ли не поверх очков. Вдыхая свежий вечерний воздух, наполненный запахом сырой земли после дождя, девочка обернулась, чтобы посмотреть на школу, в которую она так редко могла проникнуть, ещё раз.

В этот раз она даже смогла что-то починить! Скучные вещи, у которых не было интересной истории, всего-навсего сломанная от неумелого обращения дверь, которую слишком часто пинали, и плохо уложенная доска в полу, которую посчитали виноватой, хотя виновником была железная скоба.

Странно, что люди в таком месте, которое должно делать всех умными, не догадались как починить такие простые вещи! Боти надула губки, задирая носик, собираясь поделиться своими мыслями с Люкией, чтобы добиться похвалы.

В окне верхнего этажа она увидела девочку с косичками, опирающую о подоконник и выглядывающую в окно.

— Пока! — закричала Боти, размахивая руками, отчего вздрогнули все, кто был рядом и даже девочка с косичками, — заходи ко мне когда-нибудь! Я Боти Хекснат, живу в мастерской на холме!

— С кем ты говоришь? — Люкия остановилась, потирая уши.

— Со своей новой подругой! Она рассказала мне много историй и помогла найти тебя!

Люкия бросила короткий взгляд на школу, не рассматривая окна.

Боти схватила подругу за руку и, еще раз помахав свободной рукой, побежала дальше.

— Мне не терпится послушать нас по радио! — говорила она, приплясывая.

— Боюсь, это был прямой эфир. — парень пожал плечами, — в объявлении было сказано, что этот временной промежуток будет занят с завтрашнего дня, не с сегодняшнего, но, может быть, кто-то вас да услышал!

— Не важно! — Боти вышагивала по дороге, размахивая свободной рукой, словно маршируя, — Люкия улыбалась, а до этого она не улыбалась! Тефтелька и Фрикаделька тоже говорили, что нужно помогать друзьям улыбаться!

— Другие тоже улыбались, — Люкия покрепче сжала ручку Боти, но тут же отпустила, — Ну, вот и мой дом.

— Ньё-ха-ха! — колпак почти слетел с головы девочки, — Я тоже пойду домой!Даже если нас там и не будет, я хочу послушать радио!

Боти ускакала, приплясывая, улыбаясь во весь рот, но даже не подозревая, куда уж ей, что сегодня видела самую искреннюю улыбку. Для неё не было неискренних улыбок и потому ей улыбка Люкии казалась просто улыбкой, а не невероятным шагом через страхи.

— До завтра, Боти, — Люкия помахала ей во след, хотя та даже и не обернулась, — Завтра я приду пораньше. А вот сегодня просто просплю как бревно.

Она засмеялась своим мыслям и зашла в дом, отбросив длинную тень в свете когда-то разбитого фонаря.

Глава 7 — Боти и дорога.

Все дороги города, иногда зажигающего газовые фонари, пестрящего деревянными вывесками маленьких магазинов и крепко спящего по ночам вели к холмам. Не мудрено — ими он был окружен — холмами и лесами, так что куда еще могли вести дороги? Можно было сесть в машину, оседлать велосипед, даже поистереть свои ботинки и проехав или пройдя по дороге, уткнуться в подъем на живописный холм или найти каменную, старую, но всё ещё крепкую дорогу через лес, где вековые деревья были подобны стенам, а небо — невероятно высокому потолку волшебного туннеля.

Все дороги вели к ярким краскам — зеленым лесам, желтоватым полям, красным и лазурным зарослям полевых цветов, отдающим пурпурным озерам и рекам.

Одна такая дорога даже вела к домику на холме, хотя и была она скорее похожа на неумело мощенную тропинку. По ней практически не ездили машины или велосипеды и не ходили большие ботинки — дорога эта, практически полностью была достоянием детей, очень редко о ней вспоминали взрослые.

Но в городе была одна дорога, которая не вела к ярким цветам, не вскарабкивалась по склону холма и не уходила в лес. Серая, невзрачная, она уходила в самое забытое поле, прилегавшее к городу, заброшенное, скучное и невероятно пустое. Подобно ленте, изношенной, испачканной, дорога тянулась не сворачивая, не поднимаясь, не спускаясь. Прямая, словно бы, когда её прокладывали, по карте просто черкнули, приложив линейку, даже не задумываясь, нужна ли она здесь.

Хозяйка домика на холме не раз смотрела на эту дорогу со своего крыльца, иногда пытаясь разглядеть, куда же она ведёт, что же находится по ту сторону поля, заканчивается ли она вообще. На дороге никогда не было машин, исключая случаи столь редкие, что можно было подумать — этого и не случалось, просто показалось. Никто из гостей домика не знал, куда ведёт эта дорога, некоторые обещали, что спросят своих взрослых, но, когда возвращались, не рассказывали ничего.

Дорога просто была и вела куда-то… куда-то далеко. Боти всегда было интересно — что же там, заканчивается ли дорога, есть ли на другом её конце что-то, что нужно починить.

Боти, когда выбиралась в город, подняв флажок, обещающий починку всего или практически всего, часто подходила к этой дороге, неспешно, взволнованно, шла по ней, осматриваясь, словно надеясь, что кто-нибудь тоже идёт по этой дороге, у кого можно спросить всё, что так гложет. Но обычно она лишь доходила до края города и, глядя вдаль, где растягивалось, подобно старой скатерти, поле, пронизанное дорогой, не встречала никого.

Обычно, придя сюда, она стояла какое-то время: когда меньше, когда дольше, но всегда, не важно, в зной, в ветер или дождь, она стояла и ждала. Сама она и не знала, чего же она ждёт — эта дорога не была для неё чем-то родным — она была вполне уверена, что всегда жила в своём домике, а если и приехала откуда-то, то, наверняка, по той дороге, что была рядом с ним, эта дорога даже не всегда была для неё так уж важна — лишь иногда на неё накатывало любопытство и чувство, которое она не понимала, словно бы когда-то она уже интересовалась, что же там, на той стороне.

Постояв на краю города, иногда даже встретив ночные сумерки, вглядываясь в неизвестность, Боти разворачивалась, поправляла свой рюкзак с торчащим флажком и, сопровождаемая позвякиванием инструментов внутри, вышагивала путь домой. Так уж случалось, что после созерцания поля и старой дороги, ей не хотелось идти вприпрыжку и даже напевать песенки. Ей не становилось грустно, просто не хотелось шуметь. Хотелось думать, но её маленькая головушка просто не совсем понимала, о чём же надо размышлять.

Вот уже не первый день, далеко не первую неделю, она приходит домой, ставит свой рюкзак, закрывает дверь, садится за столик и, рассматривая пар, поднимающийся из чашки с горячим чаем, спрашивает, что же там, с той стороны дороги.

Фарфоровая балерина с длинными волосами желтого стекла обычно отвечала грубо, в который раз напоминая, что сама не видела ничего дальше своей шкатулки. Тогда Боти спрашивала о догадках, фантазиях, сама часто придумывала чудесные вещи, которые непременно ждут в конце дороги — целый дом вещей, которым нужна забота, множество невероятных механизмов, может быть, целая башня, наполненная загадочными машинами, подобная маяку.

Но Балерина не была настолько воодушевлена, она пыталась танцевать и всё время падала, отчего только сильнее злилась и, каждый раз, когда Боти что-то спрашивала, начинала лишь шипеть.

В такие дни, Боти было тяжело спать — всё хотелось встать, скинуть одеяло и смотреть в окно, высматривать тот кусочек дороги, который был виден, в надежде, что по нему прокатиться хоть одна машина, пройдёт хоть один человек и, как только это случится, непременно надеть колпак и старое, короткое, множество раз зашитое пальто и побежать туда, чтобы поймать этого невероятного странника и расспросить обо всём.

Это настолько мучало Боти, лишая её сна, даже желания есть хлебцы, даже чинить завалявшиеся вещи, что однажды, когда Люкия пришла, сбивая снег с сапог и сказала, что в ближайшие дни ей придётся отъехать из города, Боти решилась.

Она собрала рюкзачок, наполнив его не только инструментами — теперь там был целый бумажный пакетик хлебцев, маленький, но начищенный и утепленный термос с крышкой-чашечкой, даже запасная пара сапожек.

Взвалив ношу на плечи, попрощавшись с балериной, пообещав скоро вернуться и оставив на двери записку «Ушла посмотреть дорогу, Боти Хекснат», девочка направилась к дороге.

Проходя мимо грузовиков, привезших на себе длиннющие рельсы, она переборола любопытство и, хотя рабочие и приветливо помахали ей, уже постепенно привыкнув видеть её время от времени, не задала ни одного вопроса. Тем более не хотелось объясняться, ведь они опять спросят, не идёт ли она в школу, спросят, почему она одна одинёшенька гуляет поздно или рано. А что ей делать в школе? Это просто старое здание, оно не уходит в неведомую, такую тянущую к себе даль.

То ли дело старая дорога — неизвестная, чудесная своей стариной.

Боти шла по городу, впервые без флажка, впервые готовая отказать в помощи, если её попросят. Нет, не отказать конечно, а попросить прийти в мастерскую попозже, может быть, завтра. Но сегодня ей нужно было идти по дороге, узнать, куда она ведёт, почувствовать, что же этот старый путь в поле таит ото всех.

Она ступила на дорогу на краю города, глубоко вдохнула, зажмурилась, терзаемая чем-то, чего совершенно не знала, и, собравшись с силами, двинулась вперед.

День выдался тёмный, стег неторопливо спускался с неба, иногда даже казалось, останавливаясь, чтобы оглядеть вид внизу, выбрать сугроб, где побольше интересных собеседников или, может, друзей. Боти иногда приходилось встряхивать свой рюкзак, мотать головой, чтобы сбить налипающий снег. Кончено, это было грубо, может быть, ему просто нужно было добраться до сугроба где-то в той стороне, куда шла девочка, но тащить на себе непрошенных попутчиков она не хотела.

Огоньки города уходили всё дальше, а впереди была лишь легкая кажущаяся дымка из-за снежинок, крупных, сливающихся в одну невесомую, мягкую стену.

Боти всё шла и шла, молча, даже стараясь не топать слишком сильно, уходя всё в более глубокую, вязкую тишину, боясь нарушить это молчание, но ни секунды не понимая, почему же эта тишина такая тяжелая, почему нет ни единого звука, ни единого образа.

Дорога, полная ямок и выбоин, неухоженная, заброшенная теми, кто проложил её и теми, кто когда-то ей пользовался, не спешила говорить с девочкой. Боти не торопила её — некоторые вещи не желали говорить сразу, они не торопились поведать свою историю, иногда просто не желая говорить слишком много, иногда стыдясь чего-то, а иногда они скрывали свою печаль.

Была ли старая дорога опечалена? Чем? Тем, что люди, когда-то проложившие её, оставили её одну на произвол погоды и даже не желали ей больше пользоваться, хотя она здесь, ждёт своего часа, совершенно не виноватая в том, что ведёт куда-то, куда никому больше не надо?

Может быть, ей, напротив, обидно, как с ней обходились, когда она ещё была нужна? Вместо быстрых маленьких машинок пускали по ней тяжелые грузовики, а когда в ней появлялись выбоины, вместо того, чтобы аккуратно заделать их, бросали немного щебня, который тут же вымывал дождь, а если и давали ей немного асфальта, то едва ли достаточно и едва ли так, как она могла принять. Они неуклюже закрывали её раны, но тонкий, неаккуратный слой, не застывающий как следует, рассыпался вновь, лишь раня её больше.

А может быть, дорога просто скучала по людям. Скучала по тому, что по ней кто-то шёл. Может быть, она уже и сама не помнит, куда же она ведёт, может быть, ей страшно заговорить со своим первым спутником, может, она даже забыла, как.

Боти не торопила её, просто шла вперёд, прислушиваясь в тишине, изредка нарушаемой тихим шорохом её пальто или рюкзака. Она всё шла и шла, слушая и вглядываясь в темнеющую даль.

Эта дрога была непохожа на любую другую — любая дорога знала зачем она есть и никогда не скрывала этого. Некоторые дороги могли быть скромнее, не рассказывать о себе, но даже они в полной тишине глубокой ночи то и дело шептали, мог их кто-то услышать или нет, это было не важно.

А эта дорога была молчаливой. Боти было жаль — она не сможет залечить каждую ямку, чтобы помочь дороге, она будет рада попытаться, но на это уйдёт очень много времени, а нужно успеть вернуться, вдруг кому-то понадобится срочная помощь!

Может быть, эта дорога просто не желает рассказывать историю? Одинокая, ненужная, пустая, может быть, это именно то, как ей хочется существовать. Она помнит всё, просто, может быть, сама не хочет этого помнить.

Боти приостановилась. Вдали темнел, переливаясь в снежной стене, силуэт чего-то большого, словно старый дом. Те, кто живут там, наверняка расскажут об этой дороге!

Девочка поторопилась, быстрее перебирая ножками, почти нарушая тишину, но, стоило ей подойти к дому, она поняла — он пуст. Старое, едва целое здание, осыпающееся, окна были похожи на разбитый лёд, а дверь больше походила на приложенный к стене старый плот, измученный волнами, а теперь ещё и помёрзший.

Обычно Боти бы бросилась проверять, вдруг кто там живёт, но сейчас она точно чувствовала, что в этом доме уже давно никого нет. Он был слишком сломан, заброшен и не нужен.

Девочка подошла к старому забору, покосившемуся и присыпанному снегом, отчего напоминающему какую-то совершенно невкусную сладость с сахаром и прикоснулась к калитке.

Та податливо скрипнула, почти упав.

В самом доме не было ничего, кроме старой мебели — стульев, столов, шкафа, заполненного пожелтевшими трухлявыми книгами. Двери попадали, шторы съехали с карнизов под тяжестью сырости.

Боти обернулась назад на дорогу. Забор вокруг дома шел наискось и обрывался у дороги, словно когда-то её проложили прямо напролом — не задумываясь, что старый дом, вероятно, нужно снести.

Зайдя внутрь, отряхнув сапожки, Боти скинула с себя рюкзачок и поставила его на единственный целый стул, стоящий у ещё не развалившегося стола. Она вытащила отвертки, небольшие гаечные ключи, достала пакетик, заполненный самыми разными болтиками, гайками и гвоздиками.

Быстро стол, который когда-то мог быть обеденным, превратился в стол её мастерской — все инструменты на виду и готовы, хлебцы и термос поселились на стуле с отломанной спинкой, а запасные сапожки, немного отсыревшие из-за талого снега, проникшего через ткань рюкзачка, встали как часовые у камина.

Боти потерла плечи, выглянула на улицу, тут же заметив сваленные под чудом сохранившемся навесом старые дрова. Вскоре камин прогрелся и, хоть и нехотя, начал обогревать угрюмую комнату.

Боти, переставив на него термос, принялась корпеть над сломанными стульями. Старые, рассохшиеся, отсыревшие и вновь рассохшиеся. Они почти не поддавались её стараниям. Всё, что было в комнате было сломано и всё норовило рассыпаться в её ручках, как бы аккуратно она не бралась за починку. Стон усталости прошел по старым доскам, прогретым впервые за уже долгое время. Сколько же времени в дом не ступала обутая нога, лишь лапы заблудших зверей, да и те быстро покидали холодный, неприветливый кров.

Боти прикручивала ножки стульев, очищала дверцы шкафов, поправляла их петли, заменяла ржавые гайки, выдергивала рассыпающиеся гвозди, чтобы заменить их крепкими и новыми.

Дом тяжело вздыхал, каждая вещь то и дело распадалась назад, вновь прося о починке.

Кто жил в этом доме? Почему ушёл? Почему бросил всё, что когда-то дарило ему уют, на произвол судьбы? Дом не рассказывал об этом. Не было ни красивой посуды, даже её черепков, чтобы рассказать о стеклодуве, не было портретов, которые могли бы рассказать о художнике, не было рукописей, что могли бы поведать о поэте. Не было ничего, кроме скучной, отсыревшей, прогнивающей мебели, которая лишь ломалась, как только Боти чинила её.

Дом чувствовал боль, жаловался на то, как он лишен своей былой чистоты и красоты, об этом Боти слышала от камина, потрескивающего промерзшими дровами, от комода, на котором валялась изодранная кружевная салфеточка, от книг, которые превратились в единую массу бумаги и чернил, скрытую расслаивающимися обложками.

Хруст хлебцев немного заглушал грустные вздохи дома, а горячий чай из термоса отгонял сырую зябкость, норовившую вцепиться в ножки мастерицы.

Боти поставила на место дверь, прикрутила петли, прочистила старый замок, рассчитанный на огромные ключи, через скважину которого ветер проникал как через открытую форточку, поднимая свист, жалобный и угрожающий. Но пустое одиночество, наконец-то потревоженное заботливыми руками, не давало изгнать себя.

В заботливых ручках Боти старые вещи вновь оживали, одна за одной — стулья, стол, шкафы.

Но они всё не кончались.

Боти терла глаза рукавом, дышала в сложенные лодочкой ладошки и продолжала работать.

Вещи не рассказывали ей никакой истории — кто был их хозяин, кто создал их, когда. Вещи лишь просили о помощи, наперебой потрескивая в прогретом доме, всё ещё захваченному сквозняками, врывающимися через окна, раскрытую дверь, дыры в крыше.

Книги хлюпали в руках, ручки шкафов были липкие от холода, доски в полу то и дело громко хрустели, проламываясь. Боти терпеливо поправляла всё, до чего могла дотянуться, прерываясь лишь чтобы отдышаться и похрустеть хлебцем, запив его глотком чая.

Весь дом скрипел, гудел, трещал, прося спасти его от пустоты, каждая вещь, теряя свою форму звала Боти к себе, и она отзывалась.

Винтики, болтики, гвоздики, гаечки, ложились в её ручки всё более неуклюже, словно хотели отдохнуть, отвертка норовила рассыпаться, то и дело протестуя, выкрикивая обиду, проворачиваясь, срывая шляпки старых винтов и саморезов.

Молоток стучал совсем глухо, кашлял, термос хрустел от холода, пакетик, в котором были хлебцы, подскакивал до самого потолка, шелестя, тихо ругаясь.

Боти тёрла глаза, которые покалывали слезы, будто обернувшиеся снежинками, натирала носик, который едва ли чувствовала, забитый запахом холодной трухи.

Пол скрипнул, теряя ещё одну дощечку, стул треснул словно бы дерево не приняло металл нового винта, камин хрустнул, уверяя, что он всё ещё самый тёплый, ножки стола подкосились и подскочили вверх, потолок зарыдал, роняя крупные, пахнущие талой водой слезы.

Боти кивала и поспешила снова закручивать, прибивать, поправлять, двигать, подчищать.

Девочка хваталась за глаза, за нос, растирала пыль по лицу, громко похрипывала, зевая.

Дом умолял не оставлять его в пустоте, дверь громко скрипнула, хрустнула, проседая на петлях, окна звякнули, когда ветер запахнул ставши, вся старая, неизвестно с каких времен пустая конструкция громко клацала своими деревянными зубами от холода и страха.

Боти вновь отпила чай, пожевала хлебец и кинулась вновь — петли, старые книги, брошенные посреди комнаты, нечищеный камин, сервант с дверцей, которая не закрывалась, а лишь открывалась.

Чавкая мягким хлебцем, Боти опрокидывала в себя пресную жижу, скопившуюся после заварки, быстро жуя и хватаясь за инструмент. Секретер, комод, шкаф, двери, окна, книги, камин, стол, стулья.

Хлебец приставал к зубам и хлюпал, чай, пах лимоном, брошенным на столе, Боти хватала инструмент.

Стол, скрипящий, Стул хрустящий, камин трещащий, дверь стучащая.

Боти слышала страдания дома, брошенного кем-то, но обретшего тепло, она вновь вставала, подкручивала петли, заделывала щели.

Всюду был слышен лишь хрип и хруст. Вещи не могли быть целыми. Боти спешила к ним, но вдруг она схватилась за свой лоб.

Что-то вцепилось в неё, тянуло куда-то, не давало достать до плачущего дома, стискивало ей плечики, хватало за голову, поднимало над полом, как бы она не барахталась.

Дом умолял о помощи, а кто-то кричал знакомые слова.

Носик Боти вдруг покрылся испариной — так тепло стало. Широко раскрыв рот, глубоко вдохнув, Боти чихнула, громко, что даже сама вздрогнула. Под плечи её держали крепкие, длинные, очень знакомые руки, а пара рук поменьше помогала им.

Глаза девочки хотели закрыться, спрятаться от белесой желтизны вокруг, но пальтишко, грязное, вымаранное в пыли казалось каким-то лишним, тяжелым и это чувство помогло очнуться.

Знакомый голос кричал о чём-то и вот, Боти почувствовала, как её усадили на что-то. Какое-то сиденье, совсем небольшое, неудобное, но в тот же момент по ногам прокатилась волна тепла — девочка даже не заметила, насколько успела устать!

Но тут же она вспомнила: дом! Брошенный, одинокий дом!

Девочка пыталась встать, ринуться назад, щурясь на яркий свет, запыхаясь от душного воздуха. Она слышала скрип — Дом просил вернуться!

А потом громкий хлопок и чьи-то ругательства. Боти сочла это за ругательства, сама то она не знала никаких грубых слов, кроме, пожалуй, «дурнушка» и «обманщица».

Дом замолчал. Не от успокоения, не от смирения. Это было молчание поражения. Боти проморгалась и, тихо прошептав «Ньё-хо-хо?» уставилась на старое строение. Стены, окна, даже дверь были рассыпающимися, едва стоящими, хотя она ведь ремонтировала их!

Кто-то кричал её имя, направляясь к ней. Множество маленьких рук стремились обнять её, в то время как пара больших то и дело помогала удержаться на сидении.

Дети, радостные, словно случилось что-то невероятно хорошее, кружили вокруг то и дело звали её по имени, были так счастливы…

А рядом стояла её подруга — Люкия, такая необычная, не такая, как всегда. Совсем другая. Боти знала, что такое «надменность» и обычно Люкия выглядела «надменно», хоть и в самом лучшем смысле. Сейчас же Люкия выглядела «устало» и… Невероятно счастливо.

— Боти, — Она слегка растолкала детей и обхватила Боти в объятия, наклоняясь, — как же ты нас всех напугала!

— Ньё-хо? — голос девочки был тихим, почти сухим, — Я же, кажется, — она зажмурилась, причавкнув, словно пробуя что-то несуществующее на вкус, — предупредила, что скоро вернусь!

— Не шути так, Боти, не шути! Давай, нам пора!

Дети закивали, кто-то взял её под руки и, спустя какие-то мгновения, Боти уже сидела в другом, чуть более удобном сидении. Уши заполнил не только рокот радости, окружавший её, но и немного жалостливый гул.

Машина, неспешно ехавшая по дороге, увозившая девочку и её друзей, кучно уместившихся в салоне, назад в город, немного, очень скромно роптала о боли в колесах. Не прося помощи, она слегка подвывала, словно затянула какую-то песню, что её шины стали слишком тонки и вот-вот она совсем износит их.

Боти потянулась рукой вперёд, подергав водителя за рукав, задрала голову, чтобы пересохшему горлу было легче совладать с речью и рассказала о тихой и неловкой просьбе, которую услышала.

— Да, — молодой мужчина со смешной причёской охотно согласился, — я никак не переобую её с зимы, да и те шины были уже изношены до того, как я их поставил.

Боти кивнула и оперлась спиной о сиденье, почувствовав, как на неё нахлынула усталость. Мимо окна пролетела маленькая пташка, не побоявшаяся такой неторопливой машины, а солнечный лучик, протиснувшийся через немытое стекло, отразился от толстых очков девочки, обернувшись ярким зайчиком.

— Я все ногти изгрызла, — тихо сказала Люкия, — тебя не было нигде.

— Но я оставила записку!

— Обычно её оставляют на двери, не в грязи.

— Ньё-хо?

— А потом, даже когда я нашла её, — Люкия поправила свои спутанные волосы, вернее, попыталась, — я не знала, о чём ты говорила в ней. Я долго кидалась то к одной, то к другой дороге, я осмотрела всё вокруг, я даже ездила к тому месту, где был маяк, вдруг ты решила посетить его…

— Маяк?..

— Мне нужно было сразу же кинуться и поговорить с ними, — подруга кивнула на детей, сидящий в салоне, — но я…

— Ты спросила! — оборвал её немного более «надменный» голос, но тут же добавил мягче, — Тебе понадобилось немного времени, но ведь ты смогла!

— Боти, — обладателем более «надменного» голоса, ставшим более мягким, оказалась Масилиса, даже в машине не снявшая, наверняка очень модных, тёмных очков, — Почему ты ушла на целых два месяца? Что случилось?

— Два месяца… — Боти посмотрела на подруг, медленно переводя взгляд, — Это много?

— Это, — Люкия запнулась, пытаясь замять то, как громко вскрикнула, — Это одна шестая от года! Это почти целый сезон!

— Ньё-хо-хоюшки! — мастерица схватилась за голову, — Столько всего нужно починить!

— Без тебя столько всего ломается, — Люкия снова перевела взгляд на дорогу, — Все твои друзья скучали по тебе.

— Все мы! — закивал кто-то из детей, — Мы все очень скучали! Люкия больше всех! Это она смогла найти тебя!

— А зачем меня искать? — к Боти возвращалась её обычная яркость, она вновь начинала улыбаться, чувствуя невероятную лёгкость, — Я всегда готова помочь!

— Я не знаю, что ты пытаешься этим сказать, — Масилиса улыбнулась, приподняв очки, — но не пугай нас так сильно, ладно? Некоторые из нас чуть ли не начали задумываться о том, каков же мир вокруг!

— Ньё-хо? Я не понимаю!

— И не стоит, — Люкия едва слышно всхлипнула, — Тебе нужно домой.

— Ура! Балерина, наверное, очень соскучилась, раз меня не было так долго!

Как только машина остановилась неподалёку от мастерской, маленькая мастерица выскочила из неё, словно её вытянуло сильным магнитом. Она кружила по высокой траве, радостно прыгала по лужам, а, завидев свои качели из шины, тут же запрыгнула в них, повиснув, раскручиваясь.

Все остальные тоже постояли рядом, то смеясь, то просто улыбаясь, но при этом то и дело смотря то на небо, то друг на друга. Боти не понимала, чего же интересного они заприметили там, вверху, если не было ни одного облачка, но она была вежливой девочкой, поэтому не решила задавать такой вопрос. Хочется смотреть наверх, пусть смотрят, ей то что с того?

— Боти, — Люкия отделилась от уходившей толпы на мгновение, приостанавливаясь, немного вздрагивая, — Я завтра приду, хорошо?

— Конечно! — Боти широко улыбнулась, кивая так, что колпак норовил упасть на землю.

— Ничего, если я приду вместе с остальными?

— Конечно!

— Конечно! — радостно вторили дети под тихие и совершенно не обидные смешки Масилисы.

Боти не понимала, чего было такого особенного в том, что Люкия хотела прийти в обычное для самой Боти время — дверь то открыта всегда и для всех!

Смех детей и неловкий голос подруги прочно засели в голове мастерицы, словно бы звон колокольчиков или тонких струн. Она весь вечер, перебирая необычно запылившиеся детали, то и дело начинала что-то напевать, отчего даже балерина переставала ворчать и пыталась сделать какое-то па. Получалось совершенно неуклюже и она то и дело оступалась, но не падала.

— У тебя получится, я знаю, — Боти улыбнулась, — Я сделаю всё для этого.

А потом она рассказала, что завтра будет много гостей, хотя это и не было чем-то необычным. Что необычно — это то, что с ними будет и Люкия. Столько всего можно сделать! Нужно обязательно заварить новый чай! А, может, подруга принесёт какой-нибудь свой! Она ездила куда-то, значит должна привезти сувенир! Боти любила сувениры: чай, хлебцы, красиво упакованные в цветные картонки гаечки и винтики.

Сдувая пыль с разобранного циферблата, Боти замечталась, начав напевать какие-то слова, которых, конечно же, не запомнила, но мелодия обрела невероятно понятную форму. Балерина встала на одну ножку и, боясь и сомневаясь, но отважившись, не собираясь отступить из-за какой-то там возможности опозориться, обернулась вокруг себя. Боти звонко засмеялась, хлопая в ладоши.

Глава 8 — Боти и хлебцы.

Боти была очень доброй, приветливой девочкой. Она всегда держала дверь своего домика на холме открытой, каждый мог прийти в её мастерскую за помощью. Она любила помогать — ремонтировать сломанные вещи, что были кому-то очень-очень важны. Любила она и эти вещи, ведь каждая из них — нечто уникальное, удивительное, способное поведать свою, может даже самую простую. Любила она и своих друзей — всех тех, кто приходил к ней, не важно, со сломанной вещью, с гостинцем или просто так.

Но была ещё одна вещь, которую Боти очень любила, да настолько любила, что могло показаться, больше, чем всё остальное.

Хлебцы.

Сухие, безвкусные хлебцы, от которых отнекивались все в городе — и дети и взрослые. Эти хлебцы, однако, были почти символом местной кухни, потому и подавались чуть ли не в каждом кафе и чуть ли не с каждым школьным обедом. Они липли к нёбу, зубам, вызывали настолько сильную жажду, что, казалось, не хлебцев поел, а пробежался по пустыне.

И именно их, эти нелюбимые никем хлебцы так любила Боти. Она могла есть их без остановки, лишь изредка запивая чаем, но не переживала и когда его не было. Как сладкие конфеты или пряная картошка в ярких пакетиках для всех детей, так и для Боти они были самой желанной едой.

Их ей приносили часто просто так, за починку могли подарить целую пачку, что само по себе странно — если их никто не любит, как их умудряются продавать в пачках?

Люкия, знакомая с Боти довольно долго, практически всегда приносила ей хлебцы, даже пыталась есть их сама, но быстро сдавалась. Стоит заметить, хлебцы Боти любила только «пустые», без сахарных сиропов или сухих ягод и, если ей приносили такие, обычно оставляла их до прихода Люкии, которая, то ли из вежливости, то ли действительно любя, ела их с чаем, рассказывая о своей жизни.

Под хруст хлебцев Боти узнавала о том. что же такое «школа», куда поведёт железная дорога, о чём говорят люди.

Иногда Люкия читала Боти книжки, прикрывая их одной рукой от летевших крошек. Это были и учебники, из которых Боти узнала такие странные слова как «Полипы», «Актинии», которые казались просто странными цветами, но, как оказалось, были чем угодно, но не ими. Очень сильно Боти нравилось слово «Эпидермис», хотя она не понимала, почему нельзя было просто сказать «Кожа», ведь так, вроде, все говорят.

Иногда это были и книги с историями — о дальних краях, наполненных чудесами, необычными зверями и столь же непривычными людьми, даже дома там могли быть совсем другими, да что дома, даже леса и горы, но Люкия обычно говорила, что это называется «география». Боти любила «географию», там можно было иногда услышать о том, как необычно строились дома и о том, как их чинить.

Ещё иногда Люкия, сидя у окна, потому что, по её словам, эти книги слишком дорогие и их нужно будет ещё и возвращать, читала о людях, которых, опять же, по её словам, уже не найти, о делах, которые уже не исправить, о зданиях, которые уже настолько развалились, что их невозможно починить, во что Боти не верила и гордо била себя по груди, говоря, что стоит только пустить её туда и все будет как новое. Особенно внимательно Боти слушала о изобретателях и их чудесных открытиях, но не оставляла без внимания и кажущиеся невероятными рассказы о людях, что были «злыми» и «властвовали» и тех, кто их желал «остановить».

Некоторых слов она не могла понять даже после объяснений, но некоторые Люкия и не пыталась объяснить, начиная рассказывать о чём-то ещё — о чудесах, опередивших время, в таких же забытых миром городках, как их родной город среди холмов, о людях, что эти чудеса создавали, об их приключениях, которые, однако, опять же по словам Люкии, «не признаются историками».

Запомнился Боти день, когда Люкия принесла книжку в грязной, но очень приятно пахнущей обложке. В тот день пришлось убрать со стола детали и вытащить печку, на которой Боти изредка грела еду. Вплоть до вечера в воздухе витал запах муки, ягодного джема и молока. Изо всех сил Боти стремилась помочь Люкии, но, если у подруги получился «пирог с вишней», который нужно было принести на оценку, у самой мастерицы вышел хлебец, да настолько сухой и рассыпчатый, что купленные хлебцы были подобны свежим и сочным пирожкам.

Кроме Люкии с книжками иногда приходила Масилиса, она, с каждым разом, переживала за то, что крошки от хлебцев попадут на них, всё меньше и меньше. Сама Масилиса хлебцы не ела никогда, принося свои. Она иногда называла это «хлебцами», но на бумажке, в которую они были завёрнуты, было написано «Фруктовый батончик».

Боти иногда пробовала их, но они плохо шли с чаем, перебивали вкус заварки и совсем не рассыпались, как это делали любимые хлебцы. Но запах у них был приятный.

С этим запахом приходили разговоры о «моде». Масилиса любила доказывать Боти, хотя та и не спорила, что в этом году все любят какой-то определенный цвет, а шапки, которые когда-то «вышли из моды», снова вдруг «вернулись». Из-за этого долго¸ очень долго Боти думала, что «мода», это какое-то странное место, где сидит кто-то с огромными глазами и длиннющими ресницами и решает, что и кто должен носить, пока Масилиса наконец-то не объяснила.

«Мода» — это не место, это восприятие мира! Не то что бы это помогло или пояснило, но так было проще — хотя бы не придётся отчитываться перед загадочным кем-то с большими глазами и длиннющими ресницами.

Понравился Боти и журнал о радио — множество схем — вот уж что для неё самое «модное» в мире! И программка радиопередач на последней странице, после всех историй, интервью и писем радиолюбителей тоже была полезна, хотя и каждый раз приходилось возмущаться, что там не было написано про «Фрикадельку и Тефтельку», а она уже успела пропустить целых три выпуска. Парень, приносивший журнал всегда извинялся и обещал поговорить об этом недоразумении.

Красивую книжку, которую принесла Люкия в осенний день Боти чуть было не испортила, положив на неё пожеванных хлебец, но вовремя опомнилась, толкнула её, отчего та упала бы на пол, не успей Люкия растянуться на лавке и поймать её у самого пола. В книге было очень много картинок. В тот день Люкия рассказала Боти о каких-то невероятных героях, которые теперь были и правда не настоящими, а не так как в учебнике «истории».

Правда Боти быстро наскучило — у них были такие красивые машины и невероятно сложные приборы, но большую часть времени на картинках были только люди, и немного текста на воздушных шариках. Люкии пришлось пояснять, что воздушные шарики — это просто нарисованные «пузыри», а текст — это слова тех, кто нарисован. Боти кивала, но в то же время больше заботилась о том, чтобы съесть хлебец так, чтобы не рассыпать его.

Масилиса, когда приходила, иногда хвасталась своими новыми платьями, которые и правда были красивые, но Боти всегда волновало, как же быть, если придётся забираться по лестнице, приставленной к стене, чтобы поменять лампочку или точить деревяшку на станке, пилить стальную трубу или чистить её наждачкой, а на тебе такое пышное и цветастое платье. Конечно, по словам Масилисы, такими вещами она сама и не занималась, но ведь никогда не знаешь, вдруг придётся чинить что-то, а Боти будет далеко!

Иногда было много гостей, тогда было много хлебцев. Часто вместе они сидели снаружи, кто на крыльце, кто повисал в шине, подвешенной за ветку дерева, кто-то мог даже забраться на козырёк над входом. Похрустывая хлебцем, Боти слышала разговоры о самых разных вещах, некоторые из которых даже не понимала или понимала, но совсем чуть-чуть. Некоторые рассказывали о своих поездках куда-то, описывали, каково это, ездить в больших автобусах, поездах.

Иногда Боти хотелось спросить что-нибудь, особенно, когда гости говорили о своих семьях — каково это, жить с кем-то, кто как ты, но только больше или меньше. Люкия часто рассказывала, насколько сильно её не понимают и всегда поясняла, что не из-за непонятных слов, а из-за того, как она живёт. Жаловалась, что от неё требовали невозможного, но она, может и хотела бы это сделать, вот только каждый раз, как только ей об этом говорили, становилось обидно и желание даже пытаться, пропадало.

Масилиса поначалу жаловалась на строгость в своей семье, как её практически ото всего, что ей хочется, отрывают, но с каждым визитом она начинала всё больше соглашаться и даже сказала, что понимает, почему так, хоть это и не меняет того, как много ей хочется попробовать съесть, как много куда сходить. По её словам, хлебцы она бы тоже хотела попробовать, на что Боти уже охотно предложила ей свой надкусанный, но показавшийся очень вкусным. Масилиса отказалась, пояснив, что нельзя.

Люкия часто уходила, когда начинали приходить другие, или приходила, когда все ушли, отчего Боти лишь наклоняла голову в непонимании, ведь вместе было бы ещё интереснее, у Люкии столько всего интересного, что она может рассказать, да и столько всего интересного, что может услышать!

Когда Люкия стала проводить время и вместе со всеми, это были самые яркие дни — Боти не только чинила, но и радовалась от приготовлений к приходу — сделать чай, может даже, вытащить стол на улицу, и, чтобы не прослыть неаккуратной, какой её иногда называла Люкия, прибраться. Масилиса тоже иногда начинала чихать, если об уборке забыть.

Иногда, конечно, Люкия казалась врединой — задавала странные вопросы, в ответ на истории, отчего рассказчик мог запнуться, вдруг осознавая, что ответа и нет, особенно, когда эта была история, от которой у Боти захватывало дух, но, что было важнее, когда она приходила и приносила хлебцы, она поднимала пакетик с ними к голове, отчего Боти приходилось даже вставать на цыпочки, чтобы вцепиться в него. Но и это было весело, когда она вцеплялась в руку подруги повисала, а та пыталась удержаться и не упасть.

Люкия часто задевала дверной проём, когда входила, что не случалось больше ни с кем, кто посещал в её домик, но это было не так уж важно.

Важно было то, как увядали запасы хлебцев, которых то было очень много, то они стали пропадать. По ночам не работали магазины, как говорила Люкия, когда они вместе наблюдали за луной, поэтому приносила она хлебцы в пакетике с надписью «на вынос», приятно пахнущем картоном и картошкой.

Иногда Масилиса спрашивала, где же Люкия, и Боти рассказывала, что приходит иногда ночью, посмотреть на луну с холма. Да ещё и часто молчит, потирает глаза и даже самые простые рассказы слушает с удивлением, словно она, Боти, говорит что-то настолько невероятное, что даже самые полные картинок книжки не могут соперничать.

А иногда она сама рассказывала что-то. Боти не понимала почти ни одного слова, но запомнила «экзамены», которые сначала казались каким-то страшным драконом, но оказались чем-то, что происходит в школе, что, в принципе, почему-то не помешало Боти видеть их как дракона.

Иногда в словах Люкии слышалось «сломлена», Боти тут же вскакивала и спрашивала, что сломалось и когда прийти починить. Люкия слегка улыбалась, неуверенно клала руку на голову мастерицы и говорила, что это нельзя починить. Естественно Боти тут же спорила, что же это за ерунда, «нельзя починить»!

Хлебцев становилось меньше, Масилиса принялась приносить их, хоть и говоря, что тяжело объяснить родителям, зачем она их покупает, они вообще не слушают, когда она пытается объяснить.

Вместе с ней они иногда гуляли по городу, то и дело видя Люкию, но днём она была какая-то не такая — усталая, взволнованная, как это назвала Масилиса, «стрессующая». Боти иногда приходила к калитке дома подруги и ждала, но, не дождавшись, уходила, иногда поправив прутья, из которых была сделана калитка, закрутив плафон на светильнике, а однажды, протиснувшись через приоткрытую калитку, удерживаемую цепью, даже зашила дыру в коврике с надписью «Привет!.», зачем-то с точкой.

Ночи, когда Люкия приходила на холм, посидеть на крыльце домика случались всё реже, по крайней мере, по наблюдениям Масилисы за рассказами Боти, сама хозяйка домика на холме лишь чесала голову — она чувствовала, что меньше видит Люкию, но не могла быть уверена, поэтому просто соглашалась.

Однажды Масилиса решила сходить в кафе, взяв с собой Боти. Она уверяла, что это самое «модное» место в городе. Это было очень знакомое кафе, Боти, лишь войдя и почувствовав запах картошки и мягкой кукурузки, тут же развернулась к окну — ей показалось, что там проехал грузовик.

Масилиса ела лишь странное пюре, даже не похожее на картофельное, но, вроде бы, приятно пахнущее овощами. Боти, поковыряв ложкой содержимое своей тарелки тут же попросила хлебцев, даже когда ей принесли красивый тортик, а Масилисе аккуратное, яркое, пахнущее клубникой желе, она просила хлебцев.

Тортик, конечно, был не так уж и плох, но не было в нём того хруста. Но хлебцы она всё-таки получила — ей дали целый пакетик. Она хотела в ответ что-нибудь починить, даже достала маленькую отвёрточку, нацелившись на слегка покачивающийся светильник, но ей не позволили. Тут уж даже Масилиса возмущалась, но в итоге их довольно вежливо, но всё равно попросили уйти.

— Я думаю, — призналась Масилиса, пока они шли по вечернему городу, — что они просто не хотят признать, что кто-то может сделать что-то лучше, чем они.

— Кто они?

— Те, кто получают деньги за эту же работу, конечно! Когда тебе нужно починить свет, ты вызываешь электрика, когда пол или стены — плотника, когда одежду — портного!

— Но я могу починить! — Боти нахмурилась, — Я иногда чинила вещи, что были брошены на улице! Как-то раз я починила эту штуку, которая поднимает машину, — Боти подергала ножкой, словно бы наступая на что-то, — её называют «домкрат». Кто-то оставил её рядом с лавочкой. И ворота тоже! А ещё я починила…

— Я поняла, Боти, это ты главная причина, почему некоторые верят в домовых!

— В кого?

— Не знаю, — пожала плечами Масилиса, — кажется, они помогают по дому и иногда даже могут починить что-нибудь.

— Ньё-хо-хо! Нужно с ними встретиться!

— Нет, Боти, их не существует. Наверняка почти все истории о них, что ходят сейчас, это истории про тебя.

— Но я не «домовой». Я Боти Хекснат, — мастерица улыбнулась, — Я просто чиню.

— Да. Я знаю, — Масилиса поправила свои очки, — уже темнеет.

— Я отведу тебя домой, — Боти принялась вышагивать по дороге как игрушечный солдатик, — Я помню дорогу!

— Вот только я не смогу прыгнуть так, как ты, — покачала головой Масилиса, слегка смеясь, — Не легко было объяснить маме, почему у меня такая разруха в комнате была.

— Твои очки, как они поживают?

— О, это уже новые! Я с тех пор поменяла три пары!

— С тех пор?..

— Да, но, веришь или нет, я храню твои. Я иногда надеваю их дома поверх своих нормальных, сразу чувствую себя шпионом!

Боти не знала, что значит «шпион» и даже не стала спрашивать. Было куда важнее, что её творение, починенное из ничего, было важно и нужно. Посмотрев, как Масилиса заходит в свой дом, Боти отправилась домой уже к себе.

Дорога, ведущая к её холму, уже была переложена, на ней вот-вот построят что-то важное для железной дороги и уже даже привезли какие-то большие планки, покрытые полосками, а по бокам уже торчали две трубы-столбика с проводами. Казалось, что она прошла через ворота, ступив на уже почти немощёную дорогу после этой непонятной конструкции, а, когда свернула на тропинку, словно бы вообще попала в другой маленький мир. Высокая трава щекотала её уши, ночные насекомые уверенно стрекотали в зарослях, а домик на холме манил к себе — ведь там есть чай, а к чаю в пакетики, который она держит в руке, есть хлебцы.

Боти подняла руку.

Кулачок сжимал пустоту. Её тут же осенило — она же отдала пакет с хлебцами Масилисе, когда собралась чинить светильник! Ну уж нет! Нужно заполучить заветные сухие и рассыпчатые хлебцы!

Боти развернулась и побежала назад. Забежав на первую городскую улицу она вдруг поняла — она же не гуляла по городу ночью!

Улицы, хоть и знакомые, казались совершенно иными — фонари давали свет, но не такой, какой дало бы даже самое слабое солнце — они словно бы вырывали кусочек дороги и стен из темноты, превращая улицу из прямого, умеренного в своей сути пространства, выточенного людьми для своих целей, простого и понятного для движения во множество круглых островков. На одном из островков стояла лавочка, на которой валялась засаленная коробочка недоеденной сухой картошки, на другом островке стоял чей-то велосипед, привязанный к столбу.

Боти даже немного запереживала — а не упадёт ли она с этих островков? Может, стоит аккуратнее перескакивать с одного на другой, вдруг в темноте уже ничего и нет? Да, Боти была сильной и ловкой девочкой, но вот летать-то она не умела.

— Осторожно! — крикнула она какому-то позднему прохожему, — не упади!

Но прохожий лишь покачал головой и сошел с островка. Боти же, хмыкнув, оттолкнулась изо всех сил от земли и перескочила на следующий.

На этом островке обитал почтовый ящик, висящий на стене —обшарпанный, старый, но, кажется, всё ещё работающий. Он был переполнен письмами, тяжело вздыхал от этого, но Боти быстро успокоила его — у неё новых писем нет.

Но тут же она и поинтересовалась, нет ли писем для неё. Ящик не мог бы отдать их сам, даже если бы хотел, но успокоил её тем, что пока писем для неё не получал, поэтому нет нужды беспокоиться.

Боти кивнула, поправила крышку ящика, чтобы, если вдруг пойдёт дождь, письма не намокли и прыгнула на следующий островок. Здесь было скучно, на нём не было никого, кроме самого фонаря. Девочка было прыгнула дальше, как заметила, что на островке всё-таки кто-то да жил. Всего лишь сток, ведущий в канализацию, каких много, но уже что-то!

Естественно, он был неразговорчив, и не знал ни про какие очки, хотя почему-то заметил, что это было слишком давно. Боти кивнула и, не споря, прыгнула дальше. Это был последний остров на этой улице — следующим был островок на узкой, длинной улочке, которая вела к школе.

Островки были пустыми, но из-за близких стен они словно бы тянулись тонкими, очень опасными уступами вдоль всей улицы. Прижавшись спиной к стене, отделявшую дома от дорожки, Боти шла бочком, посапывая и наступая только на камешки, на которые падал свет.

— Ты чего это?

Она чуть было не сорвалась вниз, но успела перепрыгнуть на островок перед воротами школы, испещрённый их тенью.

— Ньё-хо! — поздоровалась мастерица с девочкой с косичками.

— Ньё-хо, наверное, — согласилась та, поднимая руку, — что ты делаешь?

— Я стараюсь не упасть вниз! — почему-то Боти очень гордилась этим ответом.

— О! Так ты знаешь историю о том, как ночью, в темных переулках открываются тайные, но вместе с тем явные каждому дороги в невероятный и опасный мир?

— Нет, — перебила её Боти, — просто я не знаю, вдруг в темноте нет дороги, а только глубокая яма.

— Эй, Ньё-хошка, могла бы позволить мне договорить! — девочка с косичками вздохнула, — Даже не спросишь меня, что я здесь делаю ночью?

— А нужно? — Боти наклонила голову набок, поправляя пальчиком очки, — но разве, раз ты здесь, это не нужно?

— Можно и так сказать, — она отвернулась, — а ты что разгуливаешь в темноте? Не боишься?

— Нет! — мастерица помотала головой, что чуть колпак не слетел, — Мне нужно дойти до дома подруги. Я случайно забыла забрать хлебцы.

— Хлебцы?

— Да! Они очень хрустящие и хорошо идут с чаем! Хочешь, я как-нибудь угощу тебя!

— Нет, не нужно. Я слышала о них, не уверена, что смогу с ними справиться. Но ты, похоже, ради них готова рисковать!

— Ньё-х-хо!

— Не смущайся, я не комплименты же говорю.

— Хочешь пойти со мной? Тут не так уж далеко!

— Нет, — девочка с косичками нахмурилась, — я, пожалуй, останусь тут.

— Хорошо, — Боти кивнула и поправила колпак, — Я навещу тебя как-нибудь! А если что-то сломаемся, ты знаешь где искать меня! Приходи в мой домик на холме!

— Не обязательно.

Боти пожала плечами и продолжила пробираться вдоль стены дальше. На это ушло слишком много времени, но вскоре она ступила на новый островок. Дальше нужно было пропрыгать ещё две улицы, чтобы добраться до дома Масилисы.

Улица была широкой и длинной. Фонари светили сильнее, островки были большими, на них вальяжно жили лавочки и даже за два из них держались витрины магазинов.

Мастерица заглянула в одну из них и лицом к лицу встретилась с большой плюшевой игрушкой. Та грустно посмотрела на неё своими глазами-пуговками.

— Никто не забирает тебя? — Боти сочувственно посмотрела на полосатые неровные ножки куклы и крепенькую, покрытую заплатками юбку.

Кукла призналась — не покупают, а ведь она и сама считает, что за неё слишком дорого просят. Боти была бы рада купить её, но таких денег у неё точно не было, может быть даже и не будет никогда в жизни, но кукла, к счастью не расстроилась — придёт и её час уйти к какой-нибудь доброй душе.

Попрощавшись с ней, Боти перескочила к соседней витрине на другом острове. Там покоился вчерашний хлеб, вернее, его остатки. Хлеб не разговаривал с ней — даже если он и мог, то она не понимала его историй. Да и какие могут быть истории у хлеба?

Боти решила поторопиться — скучные островки уже надоедали, так же как балерине надоедала тишина. Она спешно взобралась на освещённую стену и перепрыгнула на другую, прямо перед домом Масилисы. В башенке, где была её комната, всё ещё горел свет. Не думая и секунды, мастерица в один скачок уже повисла на подоконнике, стуча в похожее на дверцу окно.

— Боти? — Прошипела сквозь зубы Масилиса, помогая подруге влезть, — что ты здесь делаешь?!

— Ньё-хи, — Боти высунула язычок, — прищурив один глаз, — Я забыла забрать хлебцы у тебя.

— Нет, ты их забрала.

— Но…

Боти показал пустые руки, принялась стучать по карманам и правый карман штанов отозвался хрустом пакета. Пакет был пуст, не считая горстки крошек.

— Ньё-хо-хо! Кажется, я съела их по дороге!

— «Кажется»? — Масилиса глубоко вдохнула, задержала дыхание и шумно выдохнула, — Боти, ты понимаешь, как темно на улице? Ты одна не должна бродить так поздно!

— Ньё-хох… Мастерица посмотрела в окно, — уже светает. Мне нужно возвращаться, иначе табличка так и останется не вынесенная! А вдруг кому-то надо что-то починить!

— Боти, постой. Я выпущу тебя… через дверь… — Масилиса устало глянула вслед Боти, спрыгнувшей вниз и побежавшей домой.

В комнате в этот раз хотя бы не возник беспорядок, а то разбирать его не было особо времени, когда нужно было мерить новое школьное платье.

Конечно, Боти расстроилась, что хлебцы опять закончились, но, хотя бы, они закончились так, как она и хотела — её силами. Громко здороваясь со всеми ранними прохожими, девочка добежала до загадочных ворот, на которые устанавливали странные красные фонари.

— Что это? — спросила она.

— Переезд, — ответили ей и тут же, не менее удивленно спросили: — Что ты делаешь в такое время на улице? Уже пора в школу? Она в другой стороне!

— Ньё-хо! Я домой иду!

Она прошлась по уже торчащим рельсам, которых, пока эти фонари не появились даже и не замечала, и вприпрыжку побежала к тропинке. Чуть поодаль с холма спустился кто-то в тёплом плаще. Знакомая фигура быстро, торопливо, но так устало двигалась к городу и, сколь бы Боти не кричала «Люкия, Люкия!», та не обернулась, лишь остановившись, словно чтобы перевести дух.

Ну ничего, ведь скоро, наверняка, она снова придёт и принесет ещё хлебцев и интересных, совершенно непонятных историй!

На крыльце Боти поджидал пакет хлебцев, открытый, без одного, видимо, Люкия съела его, пока ждала, а может, пока шла.

Боти, схватив заветный подарочек, буквально провальсировала в дом и тут же заварила чаю. Балерина рассказала о ночной гостье, сидевшей снаружи и что-то грустно напевавшей.

— Я видела, как она уходила, — Боти отхлебнула из стаканчика и тут же сжевала целый хлебец, — Она, наверное, торопится в школу! Эти «экзамены» очень страшные, им нужно доказать, что ты сам не боишься!

Балерина тяжело вздохнула, рассказывая что-то про бревно, каким себя назвала гостья.

— Да. Она так уже говорила, но, разве она бревно? Она же Люкия! Это всё равно, что сказать, что я хлебец! Я не хлебец, я Боти Хекснат! — и тут же добавила второпях, — мне нужно вынести табличку!

Глава 9 — Боти и цветы.

Город, приютившийся среди холмов был непримечателен. Спокойные улочки, деревянные вывески магазинов, старенькие фонари. Даже железная дорога в нём ещё не успела появиться, работа над ней — не лёгкое дело на пару скучных деньков.

Тем, кто приезжал в город, будь то по пути куда-то ещё или для того, чтобы просто отдохнуть, было не на что посмотреть — ни памятников, ни каких-то ещё достопримечательностей здесь не было. Большинство жителей считали, что так лучше, хотя были и те, кто практически мечтал сделать город ярче, чтобы приманить как можно больше гостей.

Многие скажут: «А зачем?» Город и так был уютен — уютные магазинчики, уютные, свободные дороги, прекрасный вид на холмы. Была школа, которая, хоть здание было и старым, гордилась своей историей. В городе было даже своё радио — не всегда доходили сигналы из соседнего большого города, потому своя башня, хоть и не такая современная, была практически обязательной.

Словом, в городе было всё, о чём мог мечтать человек, желавший жить спокойной, даже степенной жизнью. Кто-то мог бы сказать, что было мало развлечений, но и он был бы не прав — был и маленький стадион, походивший, скорее, на большую площадь, заросшую травой и огороженную крепко сколоченными, но невзрачными трибунами, были кафе, где играла музыка, чаще живая, чем та, которую предоставляло радио.

Уже какое-то время одним из главных развлечений жителей, однако, стало наблюдение за тем, как возводился вокзал для строящейся железной дороги. Конечно, это был не большой вокзал, со множеством путей и просторным, похожим на дворец, местом, где пассажиры смогут сидеть и ждать поезда, нет, это было небольшое, даже скорее маленькое здание, особенно в сравнении с вокзалом в соседнем большом городе.

Боти раньше любила ходить к самым оградам, взбираться на них и наблюдать, как кладутся рельсы, как в строительных лесах постепенно вырастает красивое здание, как мощные машины то и дело подвозят новые материалы, даже иногда завидовала, когда видела, сколько деревяшек, болтиков, гаечек и даже красивых стёкол приезжало на стройку.

Однажды она даже подбежала к водителю грузовика, показа ему свою самую любимую гайку, после чего скорчила самую обиженную рожицу и убежала — не желая, чтобы тот завидовал долго, ведь такой гайки ещё поискать.

Шум не мешал маленькой мастерице работать, иногда она даже радовалась, когда стройка начинала шуметь рано утром и с интересом наблюдала за ней из окна, даже не вылезая из кровати, как и не мешал ей стук колёс мощных локомотивов, проходивших мимо, ведь им пока негде было останавливаться.

Это было странное время — дети перестали приносить что-то на ремонт, дел у девочки часто не было, поэтому было очень много времени. Она часто ходила по городу, ища, кому же может понадобиться помощь.

Но в один день кто-то поймал её за руку. Девочка в тёмных очках, на которую с усмешкой смотрели некоторые прохожие — наверняка думали, что глупо носить такие очки, когда лето прошло. Но Боти считала, что эти очки выглядят отлично, даже лучше таких же, которые сделала она.

— Масилиса! — маленькая мастерица запрыгала, держа ту за руку, — Ты так давно не приходила!

— Это не значит, что у меня ничего не ломается, — сразу же ответила та, отводя Боти к скамеечке, — Больше всего сейчас норовит сломаться моя собственная стойкость.

— Ньё-хо?

— Но я не для того, чтобы плакаться, — она улыбнулась, задрав носик, — Я могу пересилить всё! Какая-то там школа меня не сломит! Гораздо важнее, Боти, вот это!

— Ньё-хо-хо! Это же прекрасно! — Боти торжественно приняла конверт и осмотрела его сов всех сторон, поднимая к небу, — А что это?

— Это, — Масилиса едва не упала от такой реакции, — приглашение!

— Ньё-хо! А куда?

— На праздник. Разверни прочитай!

— Но ты же здесь сама! — Боти надула губки, — разве не проще будет рассказать?

— Я потратила на то, чтобы сделать эти приглашения целый день, Боти, это не считая подготовки, я очень хочу, чтобы их смотрели!

Маленькая мастерица кивнула — она понимала — фарфоровая балерина, которая пыталась танцевать, тоже любила, когда её хвалят и смотрят за её попытками.

— Как придёшь домой, обязательно прочти!

Масилиса поспешила по дороге, ведущей к школе, путь куда Боти уже не раз проходила, надеясь найти нуждающихся в помощи среди идущих домой детей.

Только переступив порог своего домика, Боти уже схватилась за конверт, — так было интересно. Сев за стол и вооружившись тоненьким ножиком она с ювелирной аккуратностью открыла его, стараясь не порвать нигде, лишь поддевая клапан, как называлась треугольная приклеенная часть конверта. Очень уж хорошая была бумага — яркая, с маленькими аккуратно выведенными листиками и солнышками, даже не нарисованными и не отпечатанными на типографии, а вытесненными, если провести по ним кончиком пальцев, можно было почувствовать их формы, словно таящие в себе секрет теплых дней.

Девочка даже не сразу вспомнила о том, что в конверте должно было быть письмо, заигравшись с ним самим. Но и письмо, самая главная часть, оказалось невероятно красивым. Нежная, почти похожая на ткань бумага, изрисованная, очевидно вручную, но с невероятным умением, прекрасными цветами — розы, тюльпаны, множество других, которые Боти даже не видела.

Было тяжело оторваться от рисунка, но рано или поздно придётся же прочитать, что же такое в этом письме хотят донести до получателя. Текст был аккуратным, каждая буковка ровная, словно бы по сеточке, но иногда немножко «помятая». Наверняка напечатано на пишущей машинке, догадалась Боти, очень обрадовавшись этому. Хотелось посмотреть на неё, потрогать, может быть, что-то напечатать, а, может быть, если позволят, даже помочь и починить «помятые» буквы.

Пододвинув к себе лампу, девочка поправила очки и принялась читать. Читала она, конечно же, вслух, должна же и фарфоровая балерина узнать, что же такое важное Масилиса захотела сообщить.

«Дорогая Боти, живущая в домике на холме! Этим письмом, уникальным и составленным исключительно для переданного тебе конверта, приглашаю тебя прийти в определённый день в определённое место, принеся с собой определённую вещь. Было бы очень скучно и совершенно не стильно выдать всё и сразу!»

На листе были нарисованы несколько квадратиков, в которых Боти тут же узнала домики на главной улице города — булочная, магазин игрушек, высокое здание, где было самое красивое кафе…

— Интересно, есть ли в том кафе хлебцы! Как думаешь?

Но балерина не ответила, слишком уж она была занята собой. Боти привыкла к этому, поэтому просто продолжила изучать рисунки. Её привлек кружок с нарисованными в нём полосками, ну точно циферблат часов! Они показывали вечернее время, но вместе с тем сам кружок был нарисован не ровным. Он больше походил на семиугольник, каждая из сторон которого была нарисована немного разными чернилами.

Задумываясь о том, сколько же красивых ручек, наверное, использовала Масилиса, девочка рассматривала загадочный рисунок, словно бы ожидая, что тот сам заговорит с ней.

— Точно! — Боти подскочила на месте, поднимая письмо над собой, — это не часы дня! Это неделя! А вечер недели — это пятница! Люкия же говорила, что поспать она может только в субботу и воскресенье, потому что в них не надо в школу!

Девочка прыгала по комнате, радуясь своим догадкам, в которых она не сомневалась ни секунды. Теперь она знала, где и когда, но ей всё ещё нужно было узнать, что же такое нужно принести. Остановившись, она принялась вертеть лист в руках, ища хоть какие-то ещё загадки, но кроме подписи Масилисы ничего не было.

— Наверное, я должна принести цветов! Как думаешь?

Балерина нехотя предложила девочки пойти и нарвать одуванчиков во дворе, скучающе пиная ногой свою сцену. Боти нахмурилась — нет же, одуванчики не пойдут! Мало того, что Масилисе не под стать столь «не стильные», что бы это ни значило, цветы, так они ещё и отцвели, ожидая лишь достаточно сильного ветра.

— Я должна что-то делать! — девочка схватилась за голову, сегодня же четверг! Нужно найти подходящий цветок!

Она выбежала на улицу, тут же повстречавшись с лучами заката, окрасившего всё в рыжеватые тона, от чего запаниковала лишь больше. Нужно было торопиться!

Балерина крикуна вслед, чтобы та возвращалась — на ночь цветы и закрыть бутоны могут, ищи уж там тот самый чудесный цветок. Понурившись, девочка зашла назад в дом. Ей даже показалось, что она почувствовала что-то тягостное, но тут же просветлела, не успев и задуматься об этом. Ведь будет утро! А утром Масилиса будет ещё в школе! Наверняка она и сама должна будет быть в этом самом месте, куда зовёт Боти, но не сможет, пока не закончит учиться.Люкия говорила, что только «отучившись» можно «вздохнуть спокойно и гулять».

Заведя будильник, огромный, громкий, такой, что даже белка иногда падала с дерева, когда он звенел, Боти плюхнулась в кровать, закутавшись в одеяло и зажмурилась.

Она не то что бы устала, день выдался не слишком сложным или интересным, но её было просто необходимо проснуться как можно раньше, когда цветы только начнут разворачивать свои бутоны после сна и блестеть от росы в рассветных лучах.

Сон упрямо не шёл, сколько бы овечек Боти не посчитала, то и дело подгоняя их, такие они были ленивые и пушистые. Балерина же балансировала, стоя одной ногой на воткнутом в землю пастушьем посохе.

— Скажи им, чтобы они прыгали через забор! — настойчиво закричала Боти, глядя на балерину-пастушку, — мне нужно заснуть!

Но балерина лишь покачала головой, объясняя, что она не властна над овцами.

— Но у тебя эта штука! — девочка ткнула пальцем в посох, — пастухи им заставляют овец бежать куда надо!

Но опять у балерины нашлось оправдание – оказалось, что это и не её посох вовсе — так, просто был здесь, а она хочет отработать танец. Нужен пастух — надо искать.

— Не понимаю ничего, — Боти скрестила руки на груди, осматривая ленивых овечек, бродящих по полянке, — кто мог оставить их всех без надзора! Ну-ка, попробую я сама!

Балерина спрыгнула с посоха, предлагая девочки выдернуть его из земли, но как Боти ни старалась, тот прочно держался, словно бы пророс.

Усмехнувшись, балерина предположила, что пастуха можно найти, не оставит же он своих овец совсем одних. Боти согласилась — нужно бы поискать его, может он и правда где-то рядом, отдыхает на пеньке или дремлет в высокой траве. Вооружившись палочкой, свалившейся с дерева после сильного ветра, Боти пошла вперед, наугад, держа свою находку как флаг. Отойдя на пару шагов, девочка обернулась, строго посмотрев на балерину. Та грустно вздохнула, встряхнула головой, поправляя свою синюю тунику и приплясывая, последовала за Боти.

Полянка была не слишком большой, рядом же восседал лес, словно бы множество воткнутых в землю зонтов, укрывающих землю от солнца и дождей. Туда, наверняка, овечек не пустят, да и самому пастуху там делать нечего. Но чем дольше Боти и балерина ходили по полянке, копошась в высокой траве кто палочкой, кто ножкой, тем явнее они понимали — рано или поздно придётся заглянуть в лес.

Две овечки, отбившихся от остального стада, стоило им едва завидеть Боти, начали прыгать вокруг, не давая пройти. Они приносили ей веточки, с которых приходилось сорвать листочки, чтобы покормить их, приносили большие гребешки, похожие на ракушки, чтобы Боти вычесала их, то и дело тыкались в неё своими мордочками. Балерина насупилась. Даже больше — она немного рассердилась, начав топать ногами и толкать овечек подальше от Боти, говоря о чём-то.

— Но мне нравилось помогать им.

Балерина замотала головой, ворча, что эти овечки просто нахулиганили, сломали забор, разломали кусты, которые до этого кто-то аккуратно высадил, а теперь пытаются скрыть это. Боти в ответ покачала головой — она не совсем поняла, одновременно ей и было жалко овечек, но вроде они и хулиганили. А ещё они все непослушные! Девочка надула щёчки, глядя на прыгающих пушистых зверей, практически круглых, похожих на белые помпончики.

— Нужно найти пастуха!

Балерина следовала за Боти очень нехотя. То и дело заводя разговор о чём-нибудь, приостанавливая их поиски. Боти охотно отвечала, на мгновение забывая, зачем же она так настойчиво ворошит палочкой траву и чуть ли не заглядывает под камешки. Ну, ничего страшного — не убежит же пастух куда-то совсем далеко!

— Куда вы направляетесь? — Из старого пенька высунулось круглое личико с огромными черными глазами, слегка прикрытыми яркой чёлкой.

— Мы, — Боти замялась на секунду, осматриваясь и замечая вдалеке пастуший посох, — Мы ищем пастуха! Эти овцы не хотят слушаться! Ты, случаем, не пастух?

— Нет! — маленькое существо нахохлилось, выбираясь из своей норы, — Я похожа на пастуха? Что за глупый абсурд!

— Признаться, — шмыгнув носом, ответила Боти, — я даже и не знаю, как выглядит пастух.

— Зачем тебе нужен пастух?

— Чтобы я могла заснуть, зачем же ещё!

Существо с большими глазами непонимающе наклонило голову, но промолчало. Балерина, стоя поодаль, переминаясь в траве, похожей на зеленые колоски, то и дело сверкала глазами на маленькое существо.

— А ты знаешь, где пастух? — Боти присела перед пеньком, — очень-очень нужно!

— Предположи! — существо распрямилось, — Но он не здесь. Он решил погулять в лесу. Я могла бы проводить тебя, но я потеряла свои тапочки!

— О! — Боти начала радостно раскачиваться туда-сюда, — я сделаю тебе новые! Только проводи!

Девочка подняла с земли несколько кусочков коры и травинки, длинные, мягкие и прочные. Тапочки вышли красивенькие, похожие можно было купить в магазине на главной улице — ими, конечно, интересовались лишь гости города – какая небылица – махонькие тапочки на веревочке! Обязательно нужно взять такие с собой!

Существо недолго думая нацепило новые тапочки, пританцовывая в воздухе, дергая маленькими крылышками. Боти засмеялась и принялась приплясывать вместе с ней — стало очень весело, они увлеклись так сильно, что балерина неодобрительно шикнула.

Маленькое существо надуло щёчки и поманило Боти за собой. Пробираясь через высокие заросли диких колосков, они упрямо приближались к лесу. Маленькое существо с важным видом подлетело к старому дереву, обросшему мхом и село на обрубок низкой ветки.

— Теперь нам надо выйти к речке! Там мы поплывём на лодке!

Балерина, наконец-то пробравшаяся вслед за ними, грозно заворчала, указывая на маленькое существо, которое неистово потирало ноги, требуя, чтобы то отстало от них.

— Но нам нужно узнать дорогу, — поспорила Боти, — Кто ещё моет подсказать нам?

Но балерина была непреклонна — она уверяла и что они сами справятся и что можно подождать, даже спросила, нужен ли этот пастух вообще, ведь и так, как было, всё лишь хорошо!

— Но нам и так как есть тоже хорошо! — Боти подставила руку, позволяя маленькому существу сесть на ладошку, — Втроём мы быстро отыщем пастуха!

Балерина затопала ногами, выступая против самого наличия маленького существа рядом с ними, требуя, чтобы Боти сейчас же отправила его домой, в конце концов, искать старые тапочки.

Боти нахмурилась, наморщила носик и отвернулась. Она-то ничего не имела против маленького существа — оно интересное — бурчит о непонятных вещах, летает, а глаза-то какие! Вместе было весело, ну, может быть не прямо так уж весело, но забавно.Всю дорогу по лесу Балерина не унималась, но Боти успела в какой-то момент привыкнуть к этому, даже отвечала что-то, что, однако, не слишком нравилось балерине. Она указывала на каждое дерево и предлагала маленькому существу поселиться в нём, на каждый листик — спрашивала, не прячется ли там кто из родных маленького существа, а если попадались грибы, то, конечно же, они в глазах балерины были «хорошими столиками», которые маленькому существу стоило «поскорее отнести домой».

— Кажется, я слышу журчание воды! — Боти прибавила шагу и первой выбежала на полянку.

Сколько хватало глаз — вся она была покрыта жёлтыми одуванчиками, словно маленькими солнышками, практически святящимися. Единственное одинокое дерево тоже было желтым и, приглядевшись, Боти и её спутники поняли — одуванчики росли даже на дереве, словно бы вьюны, взобравшись до самой верхушки.

Аккуратно ступая по дорожке, вымощенной большими камнями, Боти приблизилась к маленькому домику, такому же яркому, но более разноцветному — окошки украшали широкие цветочные горшки в которых росли самые невероятные, совершенно неизвестные девочке цветы.

Она постучалась в дверь, потом ещё раз, в третий раз кто-то ответил таким же стуком. Засмеявшись, Боти начала выстукивать какие-то мелодии, что иногда слышала по радио, а кто-то с той стороны двери то повторял, а то и продолжал их. Она настолько увлеклась, что Балерине и маленькому существо пришлось вместе одёргивать её.

Смущенно поковыряв мыском порог, показывая кончик язычка, Боти, наконец-то, крикнула, надеясь, что обитатель дома её услышит:

— Привет! Я Боти Хекснат! Мы ищем пастуха!

— Здесь его нет, — дверь слегка приоткрылась, не давая даже тени возможности разглядеть, кто же там был.

— Я подумала, это его домик! Так много цветов, чтобы подкармливать овечек!

— Нет, это просто цветы, которые радуют глаз, — смягчился голос, — иногда это очень нужно.

— Ньё-хо, — Боти наклонила голову, — А ты знаешь, где сейчас пастух?

— Может быть, он вниз по реке? Уплыл на лодке. Если следовать по течению реки, то не упустишь.

— Ньё-хо-хо! — девочка подпрыгнула на месте, — Тогда мы отправляемся! Спасибо тебе!

Дверь закрылась, но внимание Боти уже полностью переключилось на реку — прозрачную, глубокую, быструю. Нужно было придумать, как же, на чём же плыть.

Балерина предложила пройти пешком, оставив маленькое существо среди одуванчиков, ведь, даже если они не догонят пастуха — ничего страшного! Но Боти была твёрдо уверена – пастух просто необходим, иначе овечки не начнут прыгать через одинокий кусочек забора на поляне, она не сможет их считать и не уснёт вовремя.

— Эй, смотри! — пропищало маленькое существо, указывая на сухое дерево на краю поляны, — Давай на нём поплывём!

Втроём они уперлись в сухую корягу и принялись толкать её, пытаясь вырвать из земли. Конечно, у балерины не было рук, а маленькое существо было слишком мало и Боти пришлось делать всё самой, но она даже не заметила этого.

— Скорее, пока не уплыло! — Боти прыгнула на бревно, раскачав его, — Быстрее!

Балерина грациозно приземлилась на краю бревна, уподобившись фигуре, что украшали корабли, а маленькое существо удобно пристроилось в волосах Боти, поигрываясь её огромными «заколками», больше похожими на большущие гайки, через которые мастерица протягивала и связывала узлом волосы на ночь, но иногда так и оставляла на весь день, чего никто не замечал из-за колпака.

Крепко держась одной рукой за импровизированный плот, Боти потёрла глаза. Ей было, конечно, весело, но хотелось бы уже поспать.

Бревно плыло быстро, словно бы самоходный катерок, прохладные брызги подскакивали и отражали в себе свет солнца, создавая множество разноцветных бликов.

Маленькое существо радостно верещало, радуясь приключению, балерина же настороженно вглядывалась вперёд. Вдруг что-то напугало её, она быстро затараторила — нужно спасаться.

Боти приподнялась, чтобы разглядеть, что же там такое впереди, но лишь нарушила равновесие бревна и, перевернувшись, упустила его. Уходя под воду и даже не понимая этого, Боти видела, как бревно бьется о берега и как балерина и маленькое существо тщетно пытаются удержать его на плаву.

На дне озера было совсем не холодно и, что ещё более смешно, даже совсем не мокро — вода напоминала прозрачный пар, или густой-прегустой снегопад, если бы снежинки были прозрачными. Встав со дна и поправив норовившие уплыть очки, Боти пошла вперёд, расталкивая руками водоросли и случайно пугая рыб, то и дело высовывающихся из укрытия, чтобы посмотреть на дивного гостя.

— Ньё-хо-хо, — пробулькала девочка, помахав им рукой, — Куда уплыло бревно?

Рыбы не ответили, лишь попрятались. Надув щечки, Боти просто двинулась вперед, благо река не была похожа на ветвистый кустик, а лишь на брошенную обструганную ветку — прямая, словно нарочно вырытая и забытая. Может быть когда-то эта река приносила воду маленькой деревушке, а может быть, крутила колесо водяной мельницы.

Боти шла вприпрыжку, подскакивая высоко над дном, что вот-вот оттолкнуться посильнее и высунет голову наверх. Но выплывать или, скорее, выпрыгивать, она не торопилась — здесь было интересно и свежо — прохладные хлопья воды, красивые, раскрашенные в самые разные цвета водоросли и рыбы. Ей даже встретилась эта странная штука, которую она один раз видела в книжке Люкии, и приняла за подводное растение, а сейчас, стоило лишь ступить рядом, она словно бы отлипла ото дна и упрыгала, покачиваясь в потоке брызг.

Обычно Боти засмеялась бы и захлопала в ладошки, но в этот момент она вдруг вспомнила про Люкию. Вот кто смог бы помочь! Но сейчас не приходилось полагаться даже на балерину и маленькое существо, которые куда-то уплыли на крутящемся бревне. Что уж там — их нужно было спасать!

Река журчала, водоросли колыхались, с каждым шагом становясь всё более и более похожими на настоящие заросли. Пробираясь через них, расталкивая навязчивые подводные сорняки, Боти ощущала нечто, о чём редко задумывалась. Накатившая подобно приливу тяжесть, тянущая вниз и облепляющая, словно густая смола. Руки не хотели слушаться и скорее только путались в водорослях, а не отталкивали их в стороны.

Когда Боти наконец-то выбралась из зарослей, выйдя на мелководье, она уже вся была покрыта тиной. Выползти из воды было сложно, выпутаться из приставших скользких водорослей, тянущих куда-то вниз, назад, было ещё сложнее. Небо уже начало темнеть, а ботинки девочки всё ещё были покрыты настырными преследователями с речного дна.

Но делать нечего — нужно найти балерину и маленькое существо, им, наверное, нужна помощь! Боти даже немного приободрилась — она любила помогать, даже не важно, кому! Всем нужно же помочь!

Она поплелась вдоль берега, осматриваясь, иногда пытаясь позвать своих спутников. Что, если они заблудились?

— Ньё-хо-хо, — прошептала Боти, заприметив прибитое к берегу бревно.

Рядом никого не было, лишь немного притоптанной травы. Несомненно, они ушли в лес. Зачем-то.

Боти надула щечки и торопливо кинулась по свежей тропинке, которая, однако, тут же оборвалась. Лес был тёмный, словно ночь в нём уже наступила, самая глубокая, самая тёмная. За кронами деревьев тяжело было различить даже само существование неба, листья не шевелились, хотя совсем недавно ветер сквозил вдоль реки изо всех сил.

Чем глубже в лес, тем меньше травы, взамен — лишь мелкие камешки, смешанные с землёй. Вся эта масса, похожая на раскрошившийся хлебец, скрипела под ногами, делая каждый шаг невероятно громким, что даже деревья вот-вот вздрогнут, но вместе с тем эти же звуки сливались воедино, образуя лишь шорох.

Лес поглощал все звуки, хоть и притворялся, что шумит. Тёмный, непроглядный, он затягивал в себя всё, что находилось рядом и не желал выпускать.

Боти не так желала найти выход, сколь найти балерину и маленькое существо и уже вместе с ними найти выход. Наверняка они заблудились, наверняка у балерины сломался каблучок, на туфельках, которые балерины и не носят, но ни Боти, ни, похоже, сама балерина не знали об этом.

Нужно было как-то позвать их! Но как? Забраться на дерево? Ни один из стволов, видимо, не желал становиться лестницей — у земли они все были гладкими, без единой веточки. Бежать вперёд и кричать? Не поможет — слишком легко начать петлять, споткнуться о торчащий корень или даже угодить в ямку.

Потому Боти просто шла, настолько терпеливо, насколько могла. Идти-то было легко, чай не пытаться летать, вот только лес всё не менялся и не менялся.

Среди деревьев затрепетал огонёк, где-то вдалеке, но вместе с тем так близко.Огибая деревья и перепрыгивая через поваленные коряги, Боти изо всех сил спешила добраться до огонёчка, даже не задумываясь, чем же он был.

Вскоре показались очертания чего-то маленького, похожего на груду обломков, но вместе с тем ещё стоящего и старающегося не рассыпаться.

Домик на полянке одуванчиков, украшенный цветами. Но не было больше цветов, не было и поляны одуванчиков. Все они высохли и опали, даже дерево растрескалось и выглядело просто как дрова для растопки.

— Кто-нибудь здесь? — Боти настойчиво постучалась в дверь, — Я потеряла своих друзей на реке!

Дверь открылась, пропуская девочку внутрь — в тёмную затхлую комнату, заполненную странными книгами, не похожими на книги. Стены были пронизаны трубами, уходящими куда-то в их глубь и даже дальше. Пол усыпан неровными листами бумаги, на каждом — целая история.

— Боти Хекснат, полагаю? — раздался слабый голос с другого конца комнаты.

— Да! — Девочка помахала рукой, — Могу починить всё!

— О, я знаю.

— А ты, Тилли, верно? — Боти прищурилась, делая несколько шагов к центру помещения, поднимая в воздух рассыпающиеся в клочья бумажки.

— Ты ещё помнишь, надо же.

— Почему ты спрятался? Ньё-хо! Мне же нужно найти балерину и…

— Я знаю, Боти Хекснат, — Тилли приподнял голову, сидя в непонятном стуле с двумя большими, похожими на велосипедные, колесами, — чего я не знал, так это того, что ты придёшь сюда.

— Ньё-хо-хо! — девочка пропустила его слова мимо ушей и наивно, совершенно бестактно, указала пальцем на его ноги, прикрытые выцветшим пледом.

— Ну же, Боти Хекснат, тыкать пальцем неприлично.

— Что с тобой? Я могу починить!

— Нет, не можешь, — Тилли усмехнулся, смотря куда-то вдаль, словно бы и не было стен, — есть много вещей, которые нельзя исправить.

— Но можно починить, — стиснув кулачки поспорила Боти, — Я могу починить всё!

— Может и так, если в это верить.

— Тут главное старание! Сколько игрушек, сколько вешалок, сколько самых разных вещей! Но не сейчас! Мне нужно найти моих подруг!

— Заблудились в лесу, верно? — Тилли посмотрел на Боти, — Или ты заблудилась, это не так важно. Вам нужно встретиться.

— Да! Но как?

— Ты же можешь починить всё. Почини что-нибудь для этого.

— Ньё-хо… — девочка потерла подбородок, пожевывая язык, — Я однажды уже чинила то, чего у меня не было в руках.

Её осенило. Больше не нужно бегать, если можно прозвать так, чтобы лес не смог поглотить зов!

— Тилли, мне нужны трубы!

— Можешь брать всё, что есть в моём доме, Боти Хекснат, — он улыбнулся, медленно кладя руки на колёса своего кресла, пытаясь крутить их, — Но что же ты…

— Маяк! — ответила Боти, откручивая от стен трубы, — Я помню, как он работал! Я починила маяк!

— Маяк?..

— Он был таким одиноким, — кивнула Боти, выбегая на улицу и принимаясь копать дыру в земле, — Он сам мне рассказал!

— Неужели?

— Конечно! Всё иногда говорит, если услышать его. Вещи умеют говорить не хуже людей, просто они говорят не так, как люди!

Боти взвалила на себя несколько веток, но Тилли вдруг остановил её.

— Мой дом. Разбери его. Тебе понадобятся настоящие материалы.

— Ньё-хо-хо! Ты уверен?

— Да, — он положил свою руку ей на плечико, — Всё до последней досточки. Почини лучший маяк из всех, что можешь!

— Ньё-хо-хо!

Боти подпрыгнула на месте и бросилась разбирать старенькую хижину, прокладывать и прикручивать трубы, одной ей ведомо куда уходящие, протягивать веревки и создавать странные, невероятные механизмы, каких и быть-то не должно.

Маяк рос быстро, только что была только ямка, но вот уже целый фундамент, а потом и поднимающиеся вверх стены, сколоченные наспех, но с невероятной заботой. Маяк походил на дерево, растущее так быстро, что, казалось, даже время не знало, как ему идти.

— О нет! — Боти схватилась за голову, — Ньё-хо-хо-хо-ха-а-а! Но где же шар! Маяк без лампы, что же он может?

Наконец-то вся тяжесть одернула девочку прямо к земле. Стоя на коленях и ударяя раз за разом по остаткам одуванчиков, Боти наконец-то по-настоящему прочувствовала эту тягучую эмоцию, это тягучее чувство, которое словно бы и не существовало, не должно было существовать, потому что к чему оно вообще нужно? От него только хуже!

— Боти Хекснат, — Тилли посмотрел на девочку, — У меня сохранилось кое-что.

Он протянул, аккуратно прикрывая ладонью, одуванчик. Уже отцветший, опушившийся

— Ньё-хох… Это же просто одуванчик!

Это и был просто одуванчик — просто пушистый шарик, готовый разлететься по ветру, оставив после себя лишь стебелёк, лишь один маленький желтый лепесточек упрямо держался на своём месте, как последний лучик закатного солнца.

— Тебе нужно немного чудес, а это — лучшее, что у нас есть сейчас, Боти Хекснат.

Девочка кивнула, аккуратно взяв одуванчик в руку, и вскарабкалась на невысокий маяк. Он едва ли доставал до середины не самых больших деревьев в лесу, но это было лучшее, что она могла сделать.

Полый стебелёк был похож на маленькую соломинку и практически слился с торчащей, неизвестно для чего нужной тонкой трубой. Изо всех сил стараясь унять дрожь в руках, Боти запустила руку в механизмы, докручивая голыми руками гайки и подтягивая болты ногтями, норовящими вот-вот сломаться.

— Давай же! — причитала она, — Давай же, ты же уже однажды смог!

Темнота леса была совершенно непроглядной, слепящей, поглощающей даже и без того тёмные образы старых осыпающихся деревьев, землю, испещрённую корнями. Казалось даже, что она начала поглощать саму себя, подобно бесконечной спирали становясь всё темнее и темнее, превращая все цвета в пустоту, звуки в тишину, движение в нескончаемый покой, оставляя лишь текущее вокруг самого себя ничто.

— Давай же! — Боти дрожала, чувствуя, что руки словно бы окутало чем-то холодным, не давая ладоням шевелиться с той ловкостью, с который они всегда двигались, — Я починю!

Что-то вцепилось в её ноги, утягивая вниз, к земле и даже куда-то глубже, в пустоту, образовывающуюся вокруг, но изо всех сил она держалась, за неровные перила вокруг смотровой площадки маяка, на которой бы смогло поместиться только маленькое существо, что заблудилось в лесу вместе с балериной.

— Боти Хекснат! — Тилли норовил вскочить из своего кресла на колёсах, — Держись!

— Я держусь! — кричала она, не слыша собственного голоса, — я починю всё!

Уже и не видела она земли, не видела, откуда начинается её маленький маяк, вот-вот уже и не сможет видеть одуванчик, торчащий из труб, а следом и собственных рук.

— Я ещё должна найти самый лучший цветок для Масилисы! — Пыталась кричать она, — Вместе с Люкией мы будем искать его! Люкия много знает! Она поможет мне найти самый лучший из цветов! А потом мы пойдём на главную улицу! Там есть самое красивое кафе. Где обязательно дают хлебцы, Люкия всегда отдаёт мне свой хлебец!

Не ветер, но скорее движение, которое невозможно описать и представить, схватило девочку, пытаясь оторвать он перил, но она лишь крепче стискивала кулачок одной руки, другой ища в чём же была беда с механизмом маяка.

— Люкия почему-то одна не хочет ходить с кем-то из моих друзей, хотя, разве они и не её друзья тоже? Но я знаю, что это не страшно!

Имя Люкии казалось таким важным, как никогда раньше, Боти чувствовала, как нужно ей увидеть её, что она ей сейчас просто необходима. Та всегда заходила в её домик, придерживаясь за дверь, чтобы не удариться о невысокий дверной проём, но ведь это никогда не останавливало её.

Она рассказала столько важных вещей, которые Боти даже и не понимала — про школу, про выбор в жизни, про волнения, а главное, всегда кормила хлебцами!

Но к какому берегу её прибило сейчас? Или вот-вот прибьёт? Это Боти была так нужна ей сейчас, нужна так сильно, как она никогда не была нужна Боти, хотя никого из друзей мастерица не ценила так высоко на своей памяти.

— Держись! — был ли это голос Тилли? Люкии? Может быть даже Масилисы?

Боти уже даже не понимала, даже не задумывалась, когда её утянуло в пустоту вместе с куском дерева, выступившем перилами её маяка. Но дерево было таким холодным на ощупь, словно металл, красивый, резной. Кто-то схватил её за другую руку, а когда она открыла глаза, всё вокруг заполнил яркий свет — маяк, высокий, поднимающийся над лесом словно волшебная башня, освещал ночь, разгоняя темноту, превращая пустоту леса в заросли прекрасных колосков, разноцветных ягодных кустов и красивых, стройных деревьев, раскинувших свои кроны подобно крыльям сказочных птиц.

Тилли держал Боти изо всех сил, пытаясь вытянуть назад, на маяк, пока темнота или, вернее, пустота всё ещё сопротивлялась, пытаясь забрать её и спрятать в темноте леса, неумолимо сокращающейся, но не перестающей биться в гневе.

— Тилли, держи меня! — закричала Боти, хватаясь за него руку второй рукой, — Я ещё должна найти Люкию!

Ладошки девочки не удержались, когда пустота яростно закричала, но вместо рёва это было полное беззвучие, стремившееся снова поглотить все звуки, за которые так боролся маяк, но, вместе с ослепительной вспышкой пришел и громкий, но совершенно не страшный треск.

Одуванчик в центре маяка, казавшийся просто огромным, рассыпал свои пушинки, но единственный желтый лепесток мигом обернулся ярчайшим лучом рассвета, бегущем по лесному пейзажу, а пушинки взлетели к небу множеством ярких, светящихся как малюсенькие солнышки точек. Пустота взвыла вновь, теряя хватку, а Боти вцепилась в длинный хвост, покрытый мягкой, почти шерстистой чешуёй. Тилли, изо всех сил держась за перила потянул девочку к себе, вырывая у ослабшей и растворяющейся темноты, уходящей, словно кто-то починил дыру в старой стене и теперь под аккуратным слоем краски её даже было не заметить.

Трубы маяка радостно гудели, луч не останавливался ни на секунду, наматывая круги и каждый раз, когда он касался дерева, холмика, глади воды, зарослей травы или даже голой земли, словом, чего бы он ни коснулся, оно становилось всё светлее — наступал день.

— Тилли! — радостно прыгала Боти, — Получилось! Я починила!

— Я знал, Боти Хекснат, — парень неуклюже свернулся кольцом, придерживая свой хвост и тяжело дыша, — Я знал, что ты справишься! Знал об этом, как только увидел тебя на пороге своей комнаты!

— Ньё-хо-хо! — девочка схватила его за руки, пританцовывая и даже не ведя глазом на его хвост, — Теперь я найду Люкию! Давай, вместе пойдём! Мы вместе найдём прекрасный цветок!

— Я не могу, Боти Хекснат, — Тилли улыбнулся, вздыхая, — Но я лишь могу подарить тебе кое-что.

Он протянул ей одуванчик. Ещё один одуванчик, который был вот-вот готов рассыпаться на отважные, стремящиеся куда-то вдаль пушинки.

— Ньё-хо! У него тоже остался ещё один лучик солнца!

— Он всегда остается, когда он очень нужен.

— Ньё-хо-хо! Пойдём!

— Не могу, я же говорю, — Тилли опёрся о перила, слегка оборачиваясь, чтобы взглянуть на лес, — Мне нужно уйти в другое место.

— Ньё-хо-хо… Куда? Я же ещё даже не успела починить шкатулку!

— О, ты справишься. А уйти мне надо далеко.

— Насколько далеко? Дальше, чем мой домик?

— О, куда дальше!

— Ньё-хох! Ты отправляется в большой город? Я была там! Там интересно, но там скучно! Все такие упрямые и ничего нельзя починить!

— Нет, — Тилли тихо посмеялся, — ещё дальше. Далеко-далеко, где я снова буду нужен. Ведь в жизни столько всего, что нужно сделать. Столько всего, что можно исправить.

— Я могу помочь! Я могу починить всё!

— Я знаю, Боти Хекснат.

Он задумался и, судя по лицу, хотел сказать нечто важное, настолько важное, что даже вздрогнул, но вместо этого вдруг округлил глаза, указывая куда-то за спину Боти.

— Уже ведь полдень! Тебе же…

— Ньё-хо!!! — закричала девочка, принявшись бегать туда-сюда, как напуганная резким звуком собачка, — Я же опоздаю!!!

Она споткнулась и, перекувырнувшись через перила, рухнула вниз, отчего мелкие детали, неуклюже сброшенные на столе подпрыгнули и звякнули, и им вторила ложечка в стаканчике, в котором остались несколько ягод из принесённого кем-то компота.

Поднявшись с пола и потирая лоб, она уткнулась во что-то, покрытое тканью. Задрав голову, она увидела Люкию, возвышающуюся над ней, стискивающую в руках что-то, похожее на очень важную сумку, которую носили некоторые из тех людей, что ходили в школу.

— Люкия! — Боти вскочила и обхватила её за талию, — Ура! Я так боялась, что мне придётся тебя искать и я не успею!

— Боти, — голос Люкии немного дрогнул, но она тут же улыбнулась, как и улыбалась всегда, — Что случилось?

— Мне нужно найти самый красивый и необычный цветок! — девочка нахлобучила на голову колпак и, схватив подругу за руку, выбежала наружу, — О нет, сколько уже времени?

— Почти два часа дня, — Люкия едва успела пригнуться, чтобы уберечь лоб от столкновения со стеной над дверью.

— Ньё-хо!!!

— Постой, постой, — Люкия присела рядом, останавливая Боти, мечущуюся из стороны в сторону, — Я нашла кое-что. Посмотри!

Она протянула мастерице маленький одуванчик, уже распушившийся, но среди пушинок каким-то чудом торчал желтый лепесток, отказавшийся падать из бутона.

— Это оно!

Боти схватила цветок и побежала по дорожке, остановилась, вернулась, схватила подругу за руку и пуще прежнего рванула к месту встречи, успев перебежать железную дорогу, прежде, чем шлагбаум опустился под крики работника о том, как опасно и необдуманно она себя ведёт. Люкия смогла отцепиться от неё только на подходе, когда они уже почти врезались в двери кафе.

Всё вокруг было наполнено обычным дневным шумом — ездили машины, переговаривались люди, даже где-то лаяла маленькая собачонка.

— Масилиса! — Боти распахнула дверь, входя внутрь здания, — Я здесь! Я принесла!

На голос обернулось несколько человек, сидящих за отдельным большим столом, окруженным украшениями вроде флажков и воздушных шариков.

— Боти! — Масилиса, сидевшая во главе стола, придерживая высокий бумажный колпак, вскочила и кинулась к гостье, — Я-то уж испугалась, что ты и не придёшь вовсе!

— Ньё-хо! Я же получила зов! И смотри! Я принесла цветок, как и просило письмо! Я хотела принести какой-нибудь невероятно красивый цветок, но этот одуванчик тоже совершенно необычный!

— Цветок? — Масилиса посмотрела на одуванчик и вдруг улыбнулась. — Я и не подразумевала цветы!.. Я… забыла нарисовать третью загадку?

Обе девочки показали друг другу кончики языков, наклоняя головы в сторону.

— Но что случилось? — Боти оживилась, — Что-то сломалось и мне нужно срочно починить это, пока, — она перешла на шёпот, — родители не узнали?

— Нет, нет, вовсе нет! Сегодня мой день рождения!

— День рождения?.. Что это?

— Это, — Масилиса прикрыла глаза, сняв очки и принялась жевать кончик дужки, — Это праздник, на который ты приглашаешь своих друзей. В этот раз я наконец-то сама решала, как проводить его, а не родители, потому и позвала всех, кого сама хотела!

— Ньё-хо-хо!!! А Люкию позвала?

— Точно! Без неё всё будет не столь полным, — Масилиса ударила кулаком о ладонь, держа дужку очков зубами, — Я всё пыталась её найти в школе, но ты, наверное, знаешь где она живёт! Мы можем прямо сейчас позвонить ей по телефону!

— Но она там! — Боти указала на заглядывающую в окно Люкию, которая тут же попыталась убежать, — Нет, Люкия, стоять!

Боти выскочила из кафе, в один прыжок, заставив бродячую кошку ринуться наутёк, преодолела всё расстояние и схватила подругу за край длинной вязаной кофты,

— Масилиса сказала пригласить тебя, тогда её праздник будет целым! Значит, я починила праздник!

Люкия пыталась вырваться, но сдалась, когда её усадили за стол, напротив Боти, тут же радостно принявшейся жевать хлебец, выхваченный из большой тарелки. Боти не понимала, отчего её подруга чувствовала себя так неловко, окруженная почти детьми, некоторые из которых едва ли доставали ей до локтя, но те, похоже, были совсем не против, как и Масилиса, радостно рассказывающая о чём-то своём, используя столько непонятных, но несомненно модных слов, насколько только возможно.

— Кстати, — Боти привстала, протягивая Масилисе одуванчик, — Я же принесла его! Он необычный, в нём всё ещё есть лучик солнца! Он всегда есть, когда нужен!

Масилиса взяла одуванчик в руки, рассматривая его, потом, поправив очки, повернулась к окну, выходящему на улицу, где поднялся ветер.

— Может быть, отправим их в путешествие?

— Ньё-хо-хо! — Боти начала подпрыгивать на стуле, отчего некоторые гости тихо засмеялись, — Я знаю, я знаю, они полетят как множество маленьких солнц, каждое в свой лес, чтобы осветить его! А последний лепесток, он же как луч света от высокого и доброго маяка! Он останется освещать свой лес!

Люкия привстала, отодвигая от Боти тарелку, чтобы та не перевернулась. Тут же Масилиса схватила девушку за руку и вложила в неё цветок.

— Пусть Люкия сдует их!

— Почему я? Это не мой праздник!

— Я не смогу сдуть их далеко! — ответила Масилиса, сказав, что у неё что-то, чего не было у Боти, поэтому она и не поняла даже самого слова.

— Тогда, — Люкия взволновано оглядела гостей, некоторые из которых усиленно кивали, — пусть Боти!

— Ньё-хо-хо! — Та вскочила и встала ножками на стул, — Я могу!

Она схватила одуванчик, встала на подоконник и глубоко вдохнула. Все выскочили из-за стола и окружили её, словно ожидая какого-то чуда. Боти поднесла одуванчик к губам и подула.

Вместе с поднявшимся на улице ветром, по её дуновению пушинки сорвались со стебелька, оставив желтый лепесток, который будто бы помахал им на удачу, и полетели ввысь. Из-за крыш домов показались такие же пушинки, которые сдуло с холма и теперь несло куда-то. Пушинки с волшебного, потому что, непременно он был волшебным, одуванчика присоединились к своим собратьям, кружа в потоках ветра, вместе с мелкими листочками деревьев, стремившимися вослед.

— Ньё-хо-хо! — Боти высунулась из окна, чуть не упав вниз, — Они нашли друзей! Эй! Не забывайте о вашем маяке! — она помахала стебельком одуванчика, — Он останется здесь и будет верить в вас!

Люкия обхватив себя за плечи, села на своё место, пока Боти всё ещё прощалась с уже скрывшимися вдалеке пушинками. Масилиса присела рядом, протягивая ей стакан, наполненный приятно пахнущим соком, кажется, яблочным.

— Что случилось? — спросила именинница, придавая себе вид очень уверенный, какой иногда бывал у самой Люкии.

— Я в порядке, — она отпила сок, поморщившись от кислого привкуса, — никогда не пила что-то столь свежее.

— В моём случае приходится, — Масилиса закивала, — пододвигая к себе блюдо с какой-то сладостью, — Но тебе, кажется, грустновато. Я понимаю, — она понурилась, — среди детишек, наверное, совсем неинтересно.

— Да нет, — Люкия улыбнулась, хоть и немного грустно, как заметила Боти, обернувшись на разговор, — Я не думала, что где-то мне будут столь рады.

— Конечно тебе рады! — Боти быстро-быстро закивала, — Ты же замечательная! Ты всегда заботишься! Ты умная!

— Я, — Люкия вдохнула, собираясь в чём-то признаться, виновато глядя на Масилису, но та покачала головой, успокаивающе глядя из-под очков.

— Я знаю, что это ты тогда позвонила маме. Знаешь, не сделай ты этого, то, — она указала на свои очки, — они бы уже не помогали мне, ведь те, что Боти сделала для тогдашней, глупой меня, были настолько похожи на настоящие, что никто бы и не заметил.

— Секреты иногда не стоит держать? — удивилась Боти, — я подумала…

— Это был глупый секрет, который нельзя было делать секретом, — покачала головой Масилиса, улыбаясь, задирая носик, — Но теперь я старше и умнее! Но всё так же я самая модная школьница! А тебе, Люкия, я могу дать парочку советов! — она оперлась локтем о стол, — Сейчас в школе в моде вещи более яркие! Ты могла бы украсить свой воротник брошками с цветами, поярче! Особенно у старшеклассниц в моде сейчас яркие лилии!

— Мне уже поздно следить за школьной модой, — Люкия отпила соку, вновь поморщившись и тут же улыбнувшись, — Не бойся, я учту совет, если когда-нибудь придётся менять образ!

Масилиса немного нахмурилась, но Боти пресекла любой шанс задать какие-то вопросы, начав расспрашивать, чего же такого она может надеть на себя. Она рассказывала о множестве красивый ярких гаечек, которые недавно скрутила с выброшенных кем-то старых приёмников, но не простых гаек, а разноцветных, одна даже была ярко зеленого цвета, только не железная.

Под конец, после рассказов о заколках для волос из широких болтов, которые когда-то держали старый мост, вычищенных и отполированных и проводов вместо шнурков, Масилиса устала возмущаться и хвататься за сердце и просто смеялась, а кто-то, кажется, даже записывал идеи в блокноты. Да и Люкия постепенно словно бы оттаяла и даже перестала озираться по сторонам. Лишь под вечер почему-то очень грустно вздохнула, прежде чем уйти, напоследок спев какую-то праздничную песню. Её уговорили петь, сама-то она уже встала и тихонько двинулась к двери.

Глава 10 — Боти и балерина.

Боти любила браться за ремонт чего-то, что никогда до этого не ремонтировала. После множества игрушек, мебели, небольших радио, которые ей приносили, глотком свежего воздуха мог быть даже ремонт сапог, даже пришивание пуговицы, за что она тоже бралась, хотя ниток и иголок у неё было куда меньше, чем болтиков и гаечек.

Но по-настоящему новым для неё становился ремонт велосипедов, которые так часто страдали, когда их маленькие хозяева уже, вроде бы, и умеют их седлать, но ещё, очевидно, не слишком хорошо умеют останавливаться.

Однажды Боти починила самокат, который больше походил на груду металлолома, что заняло у неё не так уж много времени, но принесло радость не только хозяйке уже бывшей груды металлолома, но и самой мастерице.

Ещё Боти иногда чинила всяческие музыкальные шкатулки, но, обычно, совсем простые, какие можно купить в детском магазине — крутишь валик, барабанчик крутится, и музыка играет, лишь пару раз она добралась до настоящих — с ключиком и даже с красивой крутящейся картинкой.

Но лишь один раз она получила шкатулку с настоящей танцующей балериной. Балериной из фарфора с волосами желтого стекла. Да, она была без ручек, лишь в длинном синем платьице и красивый красный бантик украшал её яркие, немного прозрачные волосы.

Она не очень ловко танцевала — сбивалась с ритма, спотыкалась, но не сдавалась, она была более устремленная к победе, которая рано или поздно непременно будет достигнута. Победе более прекрасной, чем даже самый крепкий велосипед, самые красивые и большие часы.

Но жила она даже не в музыкальной шкатулке — сцена её, а по совместительству и домик были на самом деле маленькой шарманкой, но без ручки, а с ключиком и механизмом, отчего Боти долгое время думала, что просто почему-то не может починить обычную музыкальную шкатулку, коих починила уже много.

Балерине не хватало музыки, под которую бы она могла кружить на своей сцене, не хватало того заветного ритма, для которого она была отлита, обожжена и раскрашена, ради этого ей подарили прекрасные желтые волосы и бантик, который, будь он не плотным, а тряпичным, развевался бы по ветру в такт её танцу.

Лента из плотной бумаги должна была проходить через шарманку, заставляя музыку играть, пока пружинка разматывалась и крутила валики, вытягивая ленту с одной стороны в другую. Но сейчас это больше походило на то, что шарманка показывает язык, насмехаясь над тем, что музыки в ней нет, а может, не было никогда.

Боти не раз садилась за стол, растягивая ленту и пытаясь проделать в ней подходящие дырочки, чтобы подарить балерине то, чего ей так не хватало, но раз за разом получалось нечто столь несуразное, что балерина вместо того, чтобы танцевать, начинала злиться и топать ногами. В какой-то момент Боти, добрая девочка, которая, казалось бы, никогда не злилась на шум, никогда не говорила и не делала обидных вещей ни с кем, вцепилась в балерину и вытащила её с постамента.

Естественно балерина была не очень довольна и настойчиво требовала вернуть её на место, стуча каблучками по столу в такт проезжающему на улице поезду.

Остался совсем небольшой кусок ленты, который Боти дал кто-то, кто поверил в её силы. Она уже не могла вспомнить, как бы ни старалась, кто это был и где найти ещё, она понимала — это её последняя попытка.

Сегодня не было гостей, единственным собеседником была балерина и она больше жаловалась, чем слушала. Боти, конечно, вполне привыкла работать в одиночестве, лишь иногда отвлекаясь на звуки с улицы, а иногда, особенно в последнее время, слушая радио.

Она не разбиралась в музыке и песнях, хотя пару раз и пыталась скопировать мелодию, услышанную по радио, быстро понимала, что шарманке она не подходит.

Боти откинулась на спинку стула, глядя в окно. Вдали, в городе, виднелись часы на башне, поблескивающие в слегка мутном свете солнца. Послышался мерный лязг и стук — поехал ещё один поезд, даже не остановившись у города.

Интересно, куда направляется он, вместе со всеми людьми, сидящими в вагонах? В большой город? Может быть, в город, который ещё больше большого города? А, ведь кто знает, может быть в совсем маленький городок, как город, затерянный между холмов.

Иногда Боти подходила к выходу со станции, нагруженная своим рюкзачком и предлагала свои услуги починки чего угодно, но часто её быстро просили уйти, чтобы не мешать пассажирам проходить на поезд или выходить из него. Девочка обычно просто надувала щёчки и уходила, ища нуждающихся в помощи в городе.

Всё чаще она слышала новые голоса, становившиеся привычными, видела новые вещи, требующие ремонта, всё реже ей приносили игрушки из дерева, всё больше игрушек, попадавших ей в руки, были сделаны из пластика, а у некоторых были даже кнопочки, которые издавали звуки, или, иногда, игрушка издавала звуки, если её наклонить.

Вдали, на месте, где когда-то над лесом возвышался маяк, торчало новое, высокое здание со множеством светящихся мелких окошек, что неплохо — они светились почти всегда, а значит в лесу теперь было тяжелее заблудиться!

Однажды, проходя по городу, Боти заметила странную машину, которую видела впервые — огромный ковш торчал спереди, почти полностью закрывая собой кабину водителя, да и сам ковш был не похож на клюв сытого «пеликана», которого Боти видела в учебнике с надписью «Орнитология», а на пасть крокодила, который затесался на какую-то картинку с кучей птиц в том же учебнике.

Машина двигалась по городу уверенно, но куда? Боти так и не узнала, сколь интересно бы не было, ей нужно было поспешить и доставить отремонтированную вещь.

Иногда вечерами Боти садилась возле переезда и, глядя на мигание огней над путями, размышляла о том, какая же музыка может подойти балерине. Во время размышлений она смотрела на то, как опускались шлагбаумы, как мигали огоньки, слушала, как стучали колеса поезда, останавливающегося на станции, как шипели его двигатели и хлопали двери.

Это был звук движения, которое, хоть и уносило всех этих людей и поезд куда-то, где Боти никогда не была, было несомненно очень важно, ведь вдали, может быть, было так много всего, что жаждало найти своё предназначение и быть единым целым с тем, что нуждалось в нём.

Возвращалась Боти уже поздно, проводив взглядом ночной поезд, мчавшийся без остановки, выстукивающий ритм уже нетерпеливый, торопливый. Поезд нёс людей, может быть, ещё дальше, не имея даже возможности приостановиться, чтобы увидеть этот маленький город, где тоже жило множество людей, где такие же как он иногда останавливались, чтобы отвезти этих людей куда-то вслед за ним.

По пути домой Боти выстукивала своими ботиночками ритм идущего поезда, иногда подпрыгивала, отчего содержимое рюкзака вторило тихим лязгом и шорохом.

Когда спать совсем не хотелось, она вылезала на подоконник второго этажа своего домика и вглядывалась в едва различимое здание, где был маяк. Интересно, наполнено ли оно теми же звуками, которым был наполнено он — старый одинокий маяк, ждавший своего самого главного момента в жизни — момента, когда он сможет помочь кому-то преодолеть темноту? Лязг шестерней, шипение труб, скрип механизмов, звучат ли они там сейчас? Мелодия самоотверженности, звучавшая среди вековых деревьев под проливным дождём, черными как смоль облаками, поглотившими небо, услышит ли её кто-нибудь ещё?

Малюсенькие мотыльки кружили вокруг висящего над дверью домика на холме фонаря, который Боти всегда зажигала по ночам, чтобы, если кто-то захочет прийти, дрога всегда была заметна и ясна. Мотыльки походили на снежинки, мечущиеся на ветру, то светлые, то тёмные, они отбрасывали маленькие тени и не унимались, словно бы фонарь был дверью в загадочные земли, куда им непременно требовалось попасть, потряхивая крылышками или даже напротив, создавая странную звучную тишину, неотличимую от беззвучных напевов.

К утру показывались неуверенные лучики солнца, пробиравшиеся по верхушкам деревьев и крышам домов. Роса на траве и листве то и дело переливалась множеством цветов, постепенно освещаясь, отбрасывая множество бликов, падая на землю, когда насекомые, поднявшиеся спозаранку садились на цветы, ветер встряхивал кусты или трава колыхалась от тяжести проходящего поезда. Это была мелодия, призывавшая сбросить с себя какие-то страшные, тянущие вниз оковы, холодные, обманывающие, требующие просто сесть в холоде и понурить голову

Иногда Боти по утрам шла к школе, чтобы посмотреть на то, как дети одновременно плетутся и торопятся. Она иногда пыталась кого-нибудь остановить и расспросить, но обычно ей отвечали очень кратко и чаще всего говорили, что опаздывают. Тогда она становилась у стены дома напротив ворот и глядела в окна верхних этажей школы иногда даже слышала, как звучит пианино в одном из кабинетов, где было сломано окно, но поломка была такая плёвая, что попроси они — Боти справилась бы быстрее, чем пришлось бы ей подниматься до нужного этажа.

То и дело она видела в открытом окне на четвертом этаже девочку с косичками, игравшую на флейте и слегка пританцовывающую. Когда она замечала Боти, они обе махали друг другу руками и, словно бы, уже и поговорили. Боти видела усталость многих детей, выходящих из школы и торопилась домой, зная, что некоторые из них обязательно придут к ней в гости, чтобы покачаться на качелях-шине, которую недавно пришлось заменить на более крепкую, полученную вместе с ещё одним сломанным радиоприёмником.

От детей из школы Боти даже получила красивые, хоть и немного источенные карандаши и яркие, хоть и почти пустые ручки. Ими она рисовала на бумаге — перерисовывала, хоть и не очень умело, картинки из книг, которые ей приносили, пыталась рисовать деревья или машинки, но лучше ей удавались схемы, они были почти неотличимы от тех, что она видела в учебнике «Технология», который ей оставили, потому что «его всё равно отдадут на переработку».

Ей нравилось листать его, шелест старой, пожелтевшей бумаги напоминал какую-то мелодию, какую она однажды слышала по радио, прямо перед началом сказки.Это была музыка загадок, которые были невероятны, но в то же время на самом деле совершенно просты.

Боти взбиралась на дерево и напевала себе под нос тихую песню, слов которой не знала никогда, прикрыв глаза и даже сняв очки, повесив их за дужки под воротник. Балерина в доме желала танцевать и прислушивалась, постукивая ножками по столу, пока однажды не воскликнула

«Это оно!»

Боти бросилась домой через весь город, перепрыгивая лужи, клумбы и даже проезжающие машины, радостно смеясь, звеня содержимым рюкзака.

С размаху открыла она дверь вскочила за стол, хватаясь за самодельный дырокол и принялась пробивать дырочки в ленте, напевая себе под нос мелодию, так живо пронесшуюся по сознанию, неся за собой множество образов и чувств.

Щелчок за щелчком лента покрывалась дырочками для штырьков шарманки, мелодия, ведомая одной только Боти вот-вот была готова вырваться из неё, чтобы, пройдя в этой ленте через валик, разнестись по округе.

Почти готово, осталось только вернуть балерину на место! Боти схватила фарфоровую куколку и приставила её ножки к месту на сцене и…

«Щёлк».

Боти округлила глаза, втянув губы. Ножки балерины откололись, самые туфельки.

Не часто Боти сама ломала что-то, почти что никогда, но сейчас был самый неподходящий момент. Что-то торопило её, сама балерина, обычно ворчливая и обидчивая даже не разозлилась, а тихо, но очень усердно просила поторопиться с ремонтом.

Боти чувствовала — ей нужно куда-то поторопиться.

Ножки балерины, её туфельки безнадёжно треснули, откололись каблучки, мыски почти рассыпались — старый фарфор не выдержал, устал, может быть даже был плохо сделан, раскрошился, где не был покрыт лаком.

Нужно было что-то придумать и придумать срочно. Боти выскочила на улицу, озираясь — может быть, где-то валялся хороший кусочек красивого металла? Но его же нужно будет как-то сформировать! Куда более удобным будет…

Дерево! Внизу, у маленькой речки, размывшей свои мелкие берега после дождя, валялось бревно, совсем небольшое, будто бы обглоданное после его путешествия, но всё ещё упрямо державшееся за край реки, чтобы, стоит ей снова приподняться, отправиться дальше по течению.

Боти подскочила к нему, доставая перочинный ножик с маленьким затёртым рисунком и вежливо поклонилась. Бревна никогда не говорили с ней, они же не вещи, которые созданы кем-то, чтобы сделать что-то для людей, но в этот раз тихий треск отваливающейся коры сказал ей «можно». Боти аккуратно вырезала небольшой кусочек с корой и, положив руки на торчащие ветки, что есть сил толкнула бревно назад в реку. Маленькое бревно поплыло дальше, покачиваясь на мелких волнах, куда-то вниз. Девочка помахала ему и развернулась — нужно быстрее починить ножки балерины!

Она зажгла лампу, надела поверх своих очков ещё одни и принялась вырезать из коры и ещё немного мокрого дерева ножки в туфельках, но упрямо получалось, что балерина носила какие-то плоские тапочки. Подобные тапочки Боти уже делала кому-то, но сейчас не могла размышлять об этом, и, когда хотела было схватиться за капюшон и снова броситься на улицу искать новый материал, балерина остановила её.

«Они отличные!»

Так заверила фарфоровая балерина. Боти кивнула и, найдя остатки клея, которым подклеивала свой новый стул, склеила ноги балерины с деревянными тапочками. Отломанный кусочек древесины встал на отломанный фарфор как влитой и Боти поместила, уже очень-очень аккуратно, балерину на её место на сцене.

«Я хочу танцевать!» — Говорила балерина, необычно мягко, почти трепетно, — «Я не могу разглядеть сцены! Помоги мне, прошу!»

Никогда балерина ещё не жаловалась на то, как плохо видят её фарфоровые глаза, но Боти, не растерявшись, выкопала из-под завалов старых приёмников тонкий проводок и зажав его в тиски, принялась скручивать. Выходили маленькие проволочные очки, куда встали столь же маленькие стёклышки, прикрывавшие раньше лампочки в какой-то игрушке, которую ей отдали на детали не так давно.

Балерина надела очки, почти прослезившись.

«Я могу»

Она вздрагивала, пока Боти вставляла ленту в шарманку.

«Я могу танцевать! Я смогу, я знаю! Пусть кто-нибудь увидит это!»

Боти кивнула и, закрыв крышку над балериной, которая своим бантиком касалась её изнутри, нахлобучила свой колпак, торопливо сбросила свои испачканные у реки ботинки, надела яркие «кроссовки», когда-то принадлежавшие Масилисе, и повесила через плечо большую квадратную сумку, в которой Люкия раньше носила свой бинокль.

Люкия! Вот кто должен увидеть танец балерины! Боти положила шкатулку в сумку и, придерживая одной рукой её, а другой колпак, выбежала на улицу. Она перескакивала через лужи, заставляла животных отпрыгивать в сторону, запрыгивала на карнизы, даже зацепилась за висевшую длинную вывеску, чтобы перелететь на ней как на качелях дорогу.

Время, как казалось, было самое то для школы, вернее, чтобы из неё кто-то уходил, поэтому, а ещё потому что это было по пути, Боти прибежала туда. Нетерпеливо припрыгивая на месте, она дергала ворота, ожидая, что её заметят, спросят, чего она хочет, но никому не было дела.

Она звала Люкию, ведь, наверняка, она ещё там, ведь она ответственная и умная, хоть и устаёт! Но той всё не было, хотя несколько людей и вышли из здания и ушли куда-то, видимо домой.

Боти окликнула Масилиса, несущая в руках сумку яркого, очень «модного» цвета. Боти рассказала всё — и про балерину, и про мелодию, и про то, как срочно балерина просит найти кого-то, кто сможет насладиться её танцем.

Масилиса покачала головой — Люкия не в школе, да и сама она была там лишь из-за подготовки к началу нового «учебного года». Боти завертелась вокруг себя и, закричав, бросилась по улицам к дому Люкии. Масилиса изо всех сил не отставала от неё. Дом Люкии, куда Боти приходила не так уж часто, был каким-то тёмным и даже холодным. Фонари над калиткой не горели, лишь одно окно самого дома светилось, да и то едва-едва.

— Откройте! — Боти принялась стучать изо всех сил, — Мне нужна Люкия! Это очень-очень срочно!

Никто не отвечал, хоть Боти кричала очень громко и даже Масилиса присоединилась. Нехотя кто-то выкрикнул, что Люкия уже вышла, а с шумными детьми никто разговаривать не намерен.

— Может быть, она пошла… — Боти не смогла вспомнить названия места, но старый магазин, весь обклеенный старыми объявлениями, которые сдирали и приклеивали новые, пока даже стёкла не стали похожи на желто-серую древесную кору, словно бы мигал у неё перед глазами.

— Куда? — поторопила Масилиса, почему-то начавшая так же волноваться.

— Это должен был быть наш секрет, она говорила, что это секрет, который она мне рассказала, но сейчас, — мастерица прекратила тараторить и кивнула, — Нужно идти, это не так уж далеко!

Но, хоть они добежали и быстро, они не наши магазинчика. Была лишь груда старых камней и разбитых стёкол. Там, где должна была быть дверь уже был воткнут столб с каким-то большим объявлением. Чуть глубже копались двое людей со значком радио на кепках.

— Её здесь нет!

— Здесь ничего нет.

Боти прошлась к уже почти убранным руинам, загадывая под камни и отодвигая ножкой доски. Из-под одной из них вдруг показалась змея — длинная, сероватая, с большими желтыми пятнышками на голове. Масилиса, едва подойдя к Боти, взвизгнула и, схватив мастерицу за плечи, отдёрнула в сторону.

— Эй, успокойтесь! — молодой человек слегка смеясь сбросил с плеч какое-то оборудование и подошел к змее, ловко ловя её, — Это всего лишь безобидный ужик. Если он так пугает, я могу убрать его.

— Нет, — вступилась Боти, — он сам скоро уйдёт. Ему нужно куда-то далеко, он, наверное, просто думает, какой дорогой ползти.

— Эй! — вдруг оживила Масилиса, — ты же знаешь, где Люкия?

Молодой человек вздрогнул и смерил взглядом сначала модную девочку, всё ещё прячущуюся от змеи, потом Боти, внимательно изучающую его самого.

Уж тем временем начал выкручиваться из несильной хватки, выпрямившись и перевесив, он выскочил, почти как длинная, неудобная антенна.

— Эй! — Боти не думая о приличиях, о которых она в принципе редко думала, ткнула пальцем, — Спасибо за радио! Они всё ещё пригождаются! Я недавно починила игрушечную флейту, использовала вместо крутящейся затычки мобиль от радио, чуть подрезала его, чтобы были дырочки!

Потирая глаза, молодой человек почти что отступил на шаг, но удержался, лишь слегка вздрогнув.

— Люкия! — поторопила Масилиса, — Мы её ищем!

— Она, кажется, собралась уезжать. Разве она бы… не сказала?

— Как уезжать?!

— В другой город.

— Ньё-хо-хо!!! — Боти замотала головой, — Срочно, срочно!

Молодой человек вдруг кивнул. Крикнув коллеге что-то про необходимость подвести детей знакомых до дома, он указал на стоящую поодаль машину, припаркованную на грязи, когда-то бывшей газоном, и уже несколько минут спустя они вышли у станции.

Поезд уже подходил, скрипя колесами, останавливаясь. Это был вечерний поезд, люди не так часто в него садились, он вообще был одиноким, поэтому было легко прорваться на платформу.

— Люкия!

Девушка, занесшая было ногу, чтобы войти в вагон вздрогнула.

— Люкия, подожди! — Боти бежала, норовя вот-вот споткнуться на ровном месте, — Подожди! Я починила её! Балерина снова танцует!

Люкия, дрожа, отступила назад, чуть не падая и обернулась на Боти и бегущих рядом с ней людей, тоже очень знакомых.

Знакомых, да, но не так, как была знакома Боти.

— Люкия, подожди, — Боти остановилась рядом, торопливо снимая с себя сумку и доставая из неё шкатулку, — Прошу, минуточку! — крикнула она проводнику, высунувшемуся из вагона на шум, — Это быстро! Балерина очень хочет выступить!

Поставив шкатулку за бетонную платформу, из которой торчали камешки, покрытую следами подошв, испачканных после дождя, Боти повернула ключик и открыла крышку. Несколько щелчков и фарфоровая балерина с волосами желтого стекла принялась кружить. Музыка, похожая на тихий, мерный звон колес или ход часов, шелест страниц, капель дождя и снежную, глухую тишину.

Фарфоровая балерина медленно кружилась, наконец-то радуясь своей судьбе, впервые с момента, когда была создана, хоть и без рук, наверняка не нужная никому, кто уверен, что понимает что-то в музыкальных шкатулках, она, прямо сейчас, прямо в эту минуту, пока звенела её мелодия, пока с шелестом протягивалась бумажная лента, была самой счастливой из всех балерин на свете, не важно, фарфоровых или нет.

— Ну как тебе? — Боти вытерла носик рукавом, — Я долго не могла подобрать что-то нужное, балерине всё обычно как-то совсем уж не нравилось, но сегодня я вдруг поняла, что вот именно так должно быть! И балерина была так рада! Она так хотела, чтобы её танец увидели! Особенно ты, она рада, что ты увидела её танец!

Люкия, уронив с плеча сумку вдруг плюхнулась на колени и крепко обняла Боти, прижав к себе. Боти, не зная, что полагается говорить, когда кто-то тихо всхлипывает и при этом не фарфоровая балерина, просто положила голову на плечо Люкии, как домашний зверёк.

— Боти, — прошептала Люкия, словно бы не веря тому, что та только что рассказала, — Это прекрасная мелодия, я же знала, что ты справишься!

— Это благодаря тебе, — Боти улыбнулась, похлопав подругу по спине, — Ты отвела меня в тот старый магазинчик, иначе бы я так и думала бы, что это шкатулка, а не шарманка!

— Поезд уже почти…

— Подождите! — уже Люкия перебила проводника, — Одну минуту, только минуту!

Голос Люкии был какой-то необычный, сравнимый разе что с тем разом, когда она стояла промокшая в лесу, может быть, когда пыталась усадить Боти на какое-то неудобное сидение на старой дороге.

— Возьми её с собой, — Боти, освободившись из трясущихся рук подруги убрала шкатулку в сумку из-под бинокля и протянула её подруге, — балерина будет рада повидать мир!

Та кивнула и тут же схватилась за свою сумку, которую уронила, падая на колени.

— Боти, я хочу, — она торопливо перемешивала всё содержимое своей сумки, так аккуратно уложенное до этого, — Я хочу, чтобы ты тоже кое-что взяла! Кое-что, что очень важно. Пусть оно останется как доказательство... Чего-то важного, эта вещь, она должна быть твоей, я знаю это!

Она вытащила кружку. Обычную небольшую кружку, с обычным рисунком. Она была склеена, не очень умело — кое-где виднелись подтёки сильного клея, оплавившие краску, слегка растопив зеленую полоску внизу, на которой стоял постой, прямой маяк, да и ручка-то была приклеена вверх ногами, отчего клей виднелся из-под неподходящих друг к другу сколов.

— Я знаю, я никогда не буду так хороша, я едва ли могу починить что-то, но… Я обещаю, я буду стараться, ведь столько всего можно починить, стольким помочь, кому нужна помощь…

— Простите, — из вагона высунулся парень одного с подругой Боти роста, — проводник просит поторопить вас.

— Ньё-хо! — Боти подняла сумку со шкатулкой и протянула ему, — Она немного тяжелая, помоги ей!

— Ладно, — ошарашенный, тот послушно схватил сумку, не зная, как поступать дальше.

— Мне, — голос подруги дрогнул, — Мне пора, Боти.

— Ньё-хо… Ты надолго?

— Да, Боти, надолго, — девушка быстро-быстро заморгала, чувствуя, как глаза предательски покалывает, — Но это не значит, что я забуду тебя, Боти.

Протянув мастерице кружку с маяком, Люкия взвалила на себя свою сумку, чуть не выронив из неё что-то, и поднялась в тамбур вагона. Парень, всё ещё державший в одной руке сумку со шкатулкой, вовремя схватил её за руку, не дав упасть.

— Не обижай её. Она… Люкия очень добрая и честная, просто иногда может почувствовать что-то, чего не понимает, но и я часто чувствую что-то, чего не понимаю. Люкия часто говорит мне, что это обычное дело, — девочка принялась медленно идти, ей приходилось перекрикивать звуки трогающегося поезда, — А ещё она любит хлебцы с сушёными ягодами, там, куда вы едете они есть?

Поезд начал набирать ход, Люкия, крепко держась за ручку, норовя высунуться наружу, закричала:

— Боти! Я напишу тебе письмо! Много писем!

Боти продолжала бежать следом за поездом, одной рукой неистова маша на прощание, а другой придерживая кружку, так же аккуратно, как она придерживала все вещи, которые когда-либо чинила.

— Боти! — Кричала девушка, уже не борясь со слезами, — Я не забуду тебя! Никогда не забуду! Ты слышишь?

Поезд уже почти разогнался, Боти спрыгнула с платформы и побежала по промятой траве вдоль путей, а Люкия, то и дело стискивая зубы и едва держась на ногах, видя, как удаляется от неё привычный тихий город, а с ним и Боти, продолжала кричать.

— Я буду очень хорошо заботиться о балерине! Я обязательно сделаю всё, что могу, Боти! Я никогда не забуду тебя и…

Она сорвалась, медленно опустившись на колени. Боти уже скрылась где-то вдали, помахав еще раз напоследок и крикнув своё самое громкое и напутственное «Ньё-хо-хо», поезд взял поворот, проезжая маленькую плотину, сделанную лесными бобрами, торопливо подравнивающими так кстати приплывшее бревно, которое они уже и не надеялись найти после сильного дождя.

Поезд наконец-то пересёк речку, оставив всё её детство где-то позади, среди холмов, в городке в котором всё ещё стояли газовые фонари, которые всё реже и реже, но всё равно зажигали, чтобы не забывать что-то важное, в городке, где вывески магазинов всё ещё были нарисованными, а сами магазинчики маленькими и уютными, где некоторые улицы всё ещё были вымощены мелкими камешками, где поезда и большие машины всё ещё были чудом, а радио было своё, потому что сигнал издалека так плохо долетал.

Парень помог ей дойти до места, в почти пустом вагоне с дремлющими людьми и присел напротив, явно переживая за трясущуюся в слезах девушку, показавшуюся, когда он увидел её на платформе, необычно сильной и даже надменной.

— Ваша сумка, — неуверенно сказал он, протягивая ей сумку из-под бинокля, которую она ту же схватила и, словно боясь обнаружить там что-то совершенно не то, что должна была, открыла.

В ней не было бинокля, была маленькая шкатулка. Вернее — шарманка. Когда-то она казалась огромной, словно бы едва ли помещалась в её руках, но сейчас она была почти что коробком из-под каминных спичек или коробкой от махоньких ароматных карамелек. Деревянная крышка была немного заляпана крошками от сухих хлебцев, поцарапана — так часто её снимали, ключик же начищен до блеска.

Она открыла шкатулку, переложила ленту в начало и повернула ключик. Музыка была не такая, как в любой другой шкатулке или шарманке — даже купленные в магазине для детей музыкальные шкатулки звучали более уверенно и чисто, но эта мелодия и не нуждалась в чистоте. Она не была создана музыкантом.

— Кто это был? — Попытался завести разговор парень.

— Боти, — неуверенно ответила девушка, — Боти Хекснат. Ты не из нашего города. Да? — её губы задрожали, пока она попыталась улыбнуться, но вместо этого вышла странная, одновременно несчастная и преисполненная надеждой гримаса, — Боти Хекснат каждый ребёнок знает, кого не спроси!

— Правда? — парень неуверенно покачал головой, поясняя, что он тут проездом, — Но кто она?

— Она, — девушка дрожащей рукой снова запустила шарманку, — Она просто… Она столько всего делает, она может починить всё что угодно, она не обманывает, когда говорит об этом, она вообще не обманывает. Помогает понять и увидеть многое.

Балерина мерно крутилась вокруг себя, а девушка, снова склонилась над столом, замечая, как на нём появляется всё больше маленьких мокрых пятнышек.

— Понять, что вернётся жизни искра, увидеть, как радость зажигает наши сердца, как Страхи отступят, как печали уйдут, ведь не напрасен был доброй девочки труд, — вторила она мелодии.

Закрыв лицо руками, она всхлипнула. Это не были слезы горя, это были слезы странного чувства, которое едва ли существует, рождается на мгновение, самое важное для каждого человека и так же быстро гаснет, оставаясь лишь в памяти, как ощущение самого яркого чуда, пронизывающего самые ранние воспоминания.

— Она Боти Хекснат. Это всё, что я знаю.

Домик на холме.

Локомотив издал гудок встречному поезду, который мчался туда, откуда уехала юная девушка. Мчался в её детство, в город, окруженный холмами, на одном из которых, самом заросшем у подножия, куда даже не вели мощённые дороги, стоял маленький домик.

По утрам дверь домика открывалась, и его хозяйка выносила табличку, которая гласила «Починю любую поломку. Боти Хекснат», а по вечерам, когда табличка возвращалась внутрь, хозяйка прикрывала дверь, но зажигала фонарь, который был ориентиром для всех, кому была нужна помощь, который светил и летом, и зимой, и в дождь, и в снег.

А рядом с домиком стояло большое старенькое дерево, которое почти никогда не цвело, но летом всегда пахло нежной зелёной листвой, а на ветке висела на длинной веревке шина, в которой многие дети так любили крутиться и качаться.

В этом домике всегда пахло деревом, иногда металлом и маслом и всегда, ярче всех других запахов, хлебцами. Сухими и невкусными ни для кого, кроме хозяйки маленького домика. Пачки с этими хлебцами были разложены по всем полкам, где только было место, а крошки от них можно было найти почти на всём.

И был в этом домике самый необычный чайник, который даже сам давал стаканчик и клал сахар, даже сам мыл этот стаканчик! На такое чудо сбегались посмотреть очень многие дети, даже те, у кого не было сломанных игрушек, а хозяйка домика принимала их с улыбкой.

А сколько чудесных и необычных вещей было в её шкафчике! Многие из них казались одновременно совершенно обыденными, но и невероятными. Этот шкафчик был для неё невероятно важен, как и всё, что находилось в нём, ещё важнее, чем красивые гаечки болтики, чем старые детали и починенные вещи, чем даже хлебцы.

Она с охотой показывала каждую из вещичек, будь то совенок на веточке или стеклянный человечек в зеленом колпачке. Она всегда радостно накрывала на стол, сбросив с него детали, с которыми работала, всегда с улыбкой встречала каждого маленького гостя и всегда внимательно слушала все, даже самые глупые истории, иногда восклицая ошеломлённо «Ньё-хо-хо!»

Для них, детей, она была своя. Они с ощущением чуда наблюдали, как в её маленьких ручках оживал их любимые игрушки, их велосипеды и самокаты, даже книжки. Она не возвращала вещам их первозданный облик, нет, но, как и свойственно чудесам, она возвращала им саму их суть, не давая провалиться в забытье.

Она любила помогать и никогда не прекратит она светиться, как самый яркий маяк. И многие чувствовали в своих сердцах её огонёк, словно она касалась каждого кто приходил к ней чудесным пером, которое пылало теплым, нежным огнём детства и чуда.