Маржена и другие

Все очень-очень просто

Все очень-очень просто. Я — Смерть. Да ты двигайся, двигайся, а то занял весь подоконник — присесть негде.

Вот только не надо тянуть ко мне руки и делать круглые глаза. Ты что, до сих пор веришь в тетеньку в плаще с черным капюшоном и с зазубренной косой в руках? Правда? И в эту ахинею, что под плащом у Смерти ничего нет веришь? Нет, ну конечно, я же понимаю, — ты не имел в виду отсутствие нижнего белья. Можешь перестать краснеть — призраки это не умеют. Правда не умеют — в них кровь не течет. Нет, я не знаю, почему тебе удалось покраснеть.

Кстати — тебе действительно хочется видеть меня такой? Ой, опять покраснел, какая прелесть. Нет, я вообще-то имела в виду балахон там, косу... Это я мигом — наверное, это самое первое чему нас учат: экзамен так и называется «Канонические стереотипы». Что? Ты удивлен тем, что я сказала «нас»? О... Неужели ты и правда думаешь, что смерть справлялась бы со своей работой, будь она одна на этот глупый Мир? Ой, ну насмешил... Вездесущая, всюду поспевающая, неотвратимая — короче, Дед Мороз нервно курит со своим подарочным марш-броском. А знаешь ли ты, сколько геморрою доставляет хотя бы один наш с тобой район?

Что? Ааа, понятно... До тебя, наконец, дошло, что нас учат? Аж поперхнулся... Только ты это... не вздумай подавиться, а то там аукнется... Вон тому симпатичному реаниматору и так не сладко из-за тебя приходится — у него свидание, он уже опаздывает а ты тут, прямо под конец смены. Ладно, не дергайся... Был бы ты моим клиентом — не сидели бы мы с тобой, как два голубя, цепляясь за подоконник и заглядывая в окно...

Что? Нет, конечно внутрь можно... Тебе бы, я даже сказала бы, нужно, а вот мне можно, но не стоит... Возвращайся-ка ты обратно, а то твой ангел хранитель извелся весь. Что? Не признал? Нет, ты угадай, угадай который твой... Вооон они там в уголке тусуются: наверное сплетничают или новостями обмениваются. Ну? С трех раз? Мимо... Вторая попытка... Третья... Ну что же ты своего ангела — да и в лицо не признал... Вон он стоит...

Что? Гы, насмешил, чуть не свалилась... А ты жизнь свою вспомни: сколько ты ему седых волос стоил, сколько раз он эти несчастные волосы на себе в отчаянии рвал?

Понахваталися, понимаешь, у вас, людей, всякого... Нет, конечно, у них тоже свои дурные привычки, а ты как думал? И ногти грызут, и перья из крыл щиплют не хуже попугая в линьке... Ну... ааангелы... Ангелы-то ангелы, но они ведь живые. И рядом с вами чего только не навидаешься, к чему только не привыкнешь... кроме работы моей, пожалуй — сама привыкнуть не могу... Ладно уж, иди, иди: Васька волнуется.

Как кто? Ангел-хранитель твой конечно... Что? Вот тупица-то, прям бы так и дала бы в лоб. Конечно, он твой тезка — тебя в его честь назвали еще при крещении — вот и...

Ладно... Все, утомил. Вали обратно, пока не передумала. Да через стекло же, дурик... какого ты фрамугу открыть пытаешься — ты же нематериален! Да что там спасибо... Ты лучше Ваську-то своего отвлеки на секунду. Зачем-зачем... Дело у меня есть. Гляди крылья какие отрастил — перышко к перышку... так и до греха недолго...

Невысокая, темноволосая молодая женщина остановилась посреди парка, пощекотала кончик носа возникшим словно из ниоткуда длинным белым пером, хихикнула и отправилась по своим делам.

Люська, не реви!

Люська, не реви! Я кому говорю - не реви! Ты мне сейчас весь курсач слезами заляпаешь - как я его понесу сдавать, ты подумала? Хотя могла бы и не спрашивать - ты такими «пустяками» себе голову не загружаешь. Опять «все мысли только об одном»? Да? Опять блондин? Нет? Странно, ты ж вроде с брюнетами зарекалась еще пару веков назад, мне рассказывали... Вообще не мужик? Из ваших, да? Нет? Люсь, я даже не знаю как спросить... Демон что ли? Не шипи, Люськ! Как другого пола?! Люююсяяя, ты меня пугаешь! Мне пора беспокоится? Ты уверена? Точно? Как - подопечная? Люська - ты головой двинулась?! Не в этом смысле, говоришь? Что значит «не в этом», а в каком? Что значит - не хочешь её мне передавать? Люська?! Люська!!! Люська, да не реви же ты, объясни толком!

Вот водичка, из холодильника, не заглатывай сразу - горло заболит. Хотя... пей как хочешь, все время забываю... Может, персену дать? У меня есть, я всегда с собой в сумочке ношу... Что значит зачем? Всякое бывает... Люсь, а Люсь, как дам больно! В ухо! Я помню, что на меня не действуют лекарства и прочие препараты. Это ритуал, Люсь, понимаешь? Ну, маячок такой... Во! Эффект плацебо - слышала? Я персенчика выпью - и мне легчает. Хочешь? Не хочешь? Тебя не возьмет? Жаль...

Травы достать? Сена что ль? Сейчас к соседям сбегаю, у них морская свинка. Что значит - сама морская свинка? Не такой травы? А какой, свежей? Это в зоомагазин только, они пророщенную для кошек продают, но он до десяти. Прикинь - пиво только до девяти можно купить, а пророщенную траву - на час больше. Ты это кому сейчас сказала: "Сама ты кошка драная"? Люся, я ведь не погляжу, что мы с тобой подруги! Ой, так ты про эээту траву спрашивала... Не, Люсь, я не знаю, где такой травы взять, как-то никогда надобности не было. А что, тебе помогает? А, тоже эффект плацебо, и сразу смешно становится? Жаль, что я не знаю, где достать, тебе бы не помешало. Предлагать забить косячок персеном не буду, могу на кухне матэ поискать, говорят, что его тоже иногда курят. Ну, наконец-то, улыбнулась! Люсь, ну давай уже, рассказывай, что там у вас стряслось.

Парень бросил? Фигово, согласна. Хороший хоть парень был? Нет? Настоящая козлина? Ты и отвела? Понятно... А она что, переживает? Ну да, переживает, конечно, что я очевидные вещи спрашиваю. Прям сильно переживает? Говорит, что это был её последний шанс? Люськ, ты шутишь? Напомни мне - сколько ей лет? Сколько-сколько? Люськ, правда что ли семнадцать? И она про «последний шанс» серьезно? Хотя в семнадцать это, обычно, и правда серьезней некуда. Говоришь - жизнь не мила? А вот это скверно, очень скверно. Дай гляну в конспекты. Нет, она у меня не значится. Точно не значится - вот, посмотри сама. У нас уговор - пока у меня сессия, никакого аврала и сверхурочных, а сессия у меня только через пятнадцать дней закончится, вот мне заранее все расписали. Думаешь, не успокоится? Думаешь, что уже все решила?

Люююсь, а Люсь... мы с тобой две идиотки! У меня же только те, кому волей Всевышнего отмерено. А она, если поперек Ему пойдет, сама знаешь, не по нашей канцелярии, это к Чистильщикам. Нет, у меня знакомых у них нет, они с такой мелюзгой, как я, не общаются. Люсь, а Люсь... А если она все-таки руки на себя наложит от несчастной любви? Люська, не дури, у тебя обморока быть не может, хватит притворяться! Ну да, признаю, актерское мастерство ты за столько лет отточила, особенно убедительно схватилась за сердце, которого у тебя нет... Так что будет, если она тогось? Писец тебе будет? Полный и смачный? Охохонюшки...

Погоди, Люсь, дай подумаю... Люська, кому сказала - не лезь, мне подумать надо. Можно конфетку. И бутербродик можно. Заварка на хлебнице. Да бери ты что хочешь, Люсь, но дай мне пять минут тишины! Что значит пролила чай на мои бумаги? Люська, если пострадала курсовая - я тебя убъю! Я серьезно! Не пострадала? Ты её переложила? А что пострадало? Тетрадочка черненькая? Там чаем пару строк смыло? Хм... дай-ка глянуть! Ну что за манера - перьевыми ручками задание писать! Люсь, мне хана... Ну как я восстановлю, ты подумай? Одну так и вообще смыло, если только вторую попробовать... Неч... Герман В... Завтра в 13:52, перекресток Некрасова и Гоголя, наезд на зебре. Герман В... Кто же этот Герман В...? Который еще и Неч...? Точно! У меня на участке Германов-то не так и много, вернее сказать - совсем один. Нечаев Герман Владимирович...

Жалко-то как... Хороший парень, и так рано, ему вот только двадцать пять отмечали летом в кафе этом, на углу... Ну, которое бывшее "криминальное"? О, правильно, "Лоза". Откуда знаю? Так тетушку его я забирала через день после банкета - инсульт. Третий. Там вообще без шансов было, но она такой счастливой уходила... Что значит - забыть о нем? Люськ, как я могу забыть, ведь у меня синим по белому написано... Ай! Люська ты сдурела? Ты чего творишь? Чего-чего? ЧЕГО?! Ну, в общем, да... Ты права... Погоди... Людмила - ты гений! Нет, я не издеваюсь. Да не сержусь я! Нет, вывернуться не получится - песочить будут обоих, с вазелином и музыкой! Причем сначала в моей, а потом в твоей канцелярии, но оно того стоит! Ты, главное, свою-то завтра приводи к без десяти два на перекресток Некрасова и Гоголя. Ну вот, опять! Люська, не реви!

Звук тормозов, хлопнула дверца, потом послышалась весьма эмоциональная фраза, в которой цензурными были только предлоги, повествующая о ненормальной молодежи, лезущей один за другим под колеса, и её месте в мире и автомобиль уехал. - Ну? - на крыше ближайшей пятиэтажки невысокая, темноволосая молодая женщина потянула другую, белокурую и белокрылую, за рукав. - Как по нотам, - кивнула в ответ та, - моя-то успела перепугаться, теперь все мысли, что жить хорошо. - Герман? - повернулась женщина к третьему собеседнику. Симпатичный кареглазый парнишка, вздохнув, развернул крылья: - Выбирай. Я твой должник, - и лишь поморщился, когда одно из перьев перекочевало в руки темноволосой. - Слушайте, а она ему, кажется, нравится! Нет, определенно, нравится - удивленно протянул он, прислушиваясь к чему-то. - Если он её обидит, - начала белокурая... - Люська, не ори! - поморщилась темноволосая, - если он её обидит - я сама за ним зайду. И на этот раз никакой чай не поможет. Так что давай сюда перо из крыла, и пошли... У нас еще с тобой разбор полетов./ - Может мне с вами? - неуверенно предложил третий - Ладно уж, защитник, - отмахнулась темноволосая, - тебе лучше сейчас не отсвечивать, чтобы про вас особо не вспоминали. Так что - глаз с этой парочки не спускать! Головой отвечаешь.

А на утро выпал снег

А на утро выпал снег. Мне так идти никуда не хотелось, Таш, со взрослыми-то намаешься, бывает, а тут - ребенок. Но что делать? Работа у меня такая, пошла я.

Мария-то, когда меня увидела, все поняла - кулак в рот сунула и куда-то схоронилась. Подопечная же её сидела на постели и ногами болтала. Я ей: «Привет, как дела?» А она мне: «Представляешь, у меня ничего не болит! Совсем!!!» Ну, я ее за руку, и скорей подальше от кровати, чтобы... ну, ты сама понимаешь. Как раз к окну и подвела. Говорю: «Марусь, смотри, как за окном светло - это снег выпал. Пойдем быстрее, ты же так хотела погулять по снегу?». А она так голову набок наклонила и спрашивает: «А можно?». Я ей говорю: «Ну, у тебя же больше ничего не болит?! Конечно можно! Ты посмотри, какой снег - ты же так ждала, когда он выпадет». Она возражает: «А мне врачи из бокса выходить не разрешают». А я ей тогда: «Это они раньше не разрешали, а теперь - можно. И из бокса выходить, и маску не носить, и по снегу бегать. Мама же тебе обещала, что когда снег выпадет - будет можно, а мамы они всегда-всегда обещания исполняют». Она так задумалась, а потом кааак взвизгнет, я аж подпрыгнула. «Волосы!» - Кричит. - «У меня волосы выросли! Снова! Надо косы заплести! Мама!». Еле перехватила. Говорю: «Давай я тебя заплету сама, нам торопиться надо. Тебя бабушка Катя ждет». «Бабушка?»- Хмурится она.- «А мне сказали, что она далеко-далеко уехала. На самое небо!». «Ну да»,- отвечаю, - «так и было, она и уехала на самое небо. Просто мы сейчас с тобой туда тоже поедем, она нас встречать придет». И вроде уже собралась Маруська со мной, руку мне дала, и тут остановилась. «А мама?» - Говорит. «А что мама?» - Спрашиваю. «Мама же волноваться будет. Плакать. Она, когда бабушка уехала, знаешь, как сильно плакала?» А я ей говорю: «Ну, ты же знаешь, мамы они такие. Им только повод дай - они и заплачут. Помнишь, когда у вас волонтеры елку устраивали, и ты стишок читала - она же плакала? А стишок был про белого зайца - разве он грустный?» «И все равно», - возражает, - «не хочу, чтобы мама плакала». Тогда я ей и говорю: «А ты тогда подойди к ней сейчас, и скажи, что у тебя больше ничего не болит. И что маме сейчас надо о твоей сестренке думать. Помнишь, ты ведь хотела сестренку, и мама обещала, а потом ты заболела, и начались больницы, капельницы, и мама все говорила, что вот когда ты больше не будешь болеть? Ты не волнуйся, вы с сестренкой еще увидитесь, но позже... И ей о тебе обязательно расскажут. Конечно, она тебя уже любит. И мама тоже! И папа! И бабушка Саша». И она побежала, встала рядышком, руку матери на плечо положила и шепчет что-то. А потом мне говорит: «Все-таки жаль, что сестренку не увижу. Знаешь, как грустно быть единственным ребенком? А я последнее время все одна и одна». И тут Мария, наконец, слезы вытерла и появилась, за руку её взяла. «Ты никогда одна не была»,- говорит. - «Я всегда была с тобой рядом». И крыльями так: хлоп-хлоп. Маруська сразу разулыбалась: «Крылышки! А можно потрогать?! А ты ими так можешь? А так?» И мы пошли. Сначала, правда, по снегу больничному побегали, все втроем, потом за ворота, и дальше... Ну, ты сама знаешь...

Таш, ты как? Может тебе водички? Нет? Держишься? Почему тебя не позвали? Ну, так тебе тоже отдохнуть надо, да Наталья спала, будить не хотели - она за последние дни совсем вымоталась, одни глаза остались. Ты там смотри, следи за ней. У меня в списках она пока не значится, но сама знаешь - столько времени жить ради одной цели, и вдруг разом её потерять. Откуда знаю, что сестренка будет? Не знаю, Наташ... но я людей знаю, ей сейчас вера нужна - так почему бы не в новую беременность? Любовь - лучшее средство почувствовать себя живой. Особенно в такой ситуации...

Да ну тебя! Не скажу. Нет. Ну, каюсь - попросила я за нее. Ну да, по знакомству. А ты что, против? Ну, раз нет, то и... Да ты очумела? Что ты мне тут суешь? Ты в своем уме?! Да ничего ты мне не должна! Хотя.... Перо с тебя. Да не сейчас - вот как она родит, тогда и выберу, а то сейчас и посмотреть не на что.

Таш, ты чего теперь-то? Таш, ну ты чего?. . Тьфу на тебя. Ты думаешь - мне легко? У тебя сколько веков стажа и ты до сих пор привыкнуть не можешь, а я еще учусь... То-то и оно, Наташ, то-то и оно...

Смотри, снова снег... Сыплет и сыплет, и все такое белое становится, и тишина кругом... Хорошо, что утром мне никуда не надо.

Приворотное зелье

Люськ, а Люськ, ну где ты опять ходишь? Тебя только за смертью посылать! Да, я сказала каламбур, ха-ха, очень смешно. Я сколько в этой дыре, называемой гостиницей, должна еще торчать? Мы когда гулять пойдем?

Какие девицы, Люсь? Не пытайся мне зубы заговаривать, и тему переводить. Да какие девицы-то?! А, эти, что из номера выходили? Ну какие ж они девицы — так... старшеклассницы. Чего хотели? Ну чего в их возрасте обычно хотят? Зелья приворотного или там Чорный Приворот. Чтоб «Любовь до гроба, дураки оба».

Ну это ты в курсе, что я готовить что-либо сложней лапши быстрорастворимой и сосисок с пельменями не умею и не люблю, а они у меня про мою квалификацию не спрашивали. Говорят: «Дайте нам, тетенька, приворотного зелья». Ну я и дала.

Люсь, ты чего всполошилась? Кто узнает? О чем?! Какое нарушение кодекса? Люся, ты чего, решила, что я им зелье СВАРИЛА? САМА?! Ну ты даешь... Нет, я знаю, что ты в меня веришь, но посмотри на меня — где я, а где зелье. Нет, зелье я, может, и сварю, если захочу выпендриться и попробую кофе в турке приготовить, но приворотным оно точно не будет. Я им слабительного вручила! Того самого, хорошего, со вкусом инжира, которое мы Санькиному карапузу купили, да отдать забыли.

Кто жалобу накатает? Эти пигалицы? Кому? Своим, чтоб над ними все ржали? Нашим? И как они найдут? Нет, если даже предположить, что они каким-то чудом найдут, кому писать, то что они напишут? «Хотела купить запрещенный препарат»? Они же тоже не дурочки, они же все иносказательно... Мол, так и так, тяжесть внутри, ничто помочь не может, и руку еще так на желудок клали. Слушай, ну если сердце по их представлениям в районе желудка — то двойка по биологии им обеспечена, а так я уверена, что к желудку.

Нет, я не думаю, что это глупая и несмешная шутка. Мне вообще хотелось бы, чтобы эти две дурочки навсегда запомнили эту историю, и держались от магии подальше — хоть белой, хоть черной, хоть серобурмалиновой в крапинку. Как раз — посидят пару дней на горшке, организм заодно почистят, и на всю жизнь запомнят, что любовная магия — штука неприятная, и держаться от нее надо подальше. А то возраст у них опасный, еще сдуру натворят дел, поначитаются всякого, и ну давай экспериментировать. И добро, если дело кончится браком с этим их, привороженным, который будет бухать по черному и поколачивать, скажем, по пятницам, потому что «эта дура» ему и жизнь и предназначение порушила. А ведь может и совсем иначе закончится... Ну, ты сама знаешь...

Старый знакомец

— Ннну? — настойчиво осведомился Археоптэрикс.

— Да тише ты, парней разбудишь, — махнула я на него пеленкой, зажатой в кулаке. — Напугал-то как!

Археоптэрикс довольно нахохлился.

— Вот что, — решила я, — давай-ка на кухню перебирайся, нечего тут... Не дай бог дети проснутся, лечи их потом от заикания. Стой ты, дурень палеонтологический, куда по полу когтями-то? Да и сам видишь — тесновато у нас нынче, не протиснешься у нас без последствий. Сейчас я там окно открою — и перемещайся.

Археоптэрикс, не дослушав, шагнул с подоконника комнаты в ночь, так что на кухню мне пришлось почти бежать.

— Ну что, так и будешь подхвостье студить? — спросила я, когда неожиданный гость появился в оконном проеме кухни.

— Ты пеленку-то подстели, подстели, даром чтоли за нее схватилась, а то сама понимаешь — испачкаю вдруг чего. Но вообще лицо у тебя было...

Археоптэрикс перебрался с подоконника на застеленый пеленкой табурет, встряхнул перья, и переступил лапами.

— Испугаешься тут с тобой, доисторическим... Сколько лет тебя не было, почитай — и не ждала уже...

— Да, давненько — согласился птицеобразный мой собеседник.

Я открыла дверь холодильника:

— Ну что... Из мяса у меня нынче только азу, сегодня купила...

— Халяль? — в голосе послышалось ехидство

— Ревнуешь? — тем же тоном ответила я...

— Молока мне лучше погрей, — сказал Археоптэрикс, и завозился, устраиваясь поудобнее.

От неожиданности я таки выронила пластиковую молочную бутылку...

— Ты чего это? И давно ты? — слова подбирались с трудом.

— «Давно ты», — передразнил он, и вдруг, как по мановению, во всем облике его проступила многовековая усталость. — Мясо, сырое... живот после него болит... Да и перед кем нынче рисоваться-то, а? Где та юная Воительница, что ждала всадника с запасным конем в поводу за углом своего дома?

Я нашла в качестве чашки детскую бульонницу со смешной рыбкой Немо, вылила в нее все оставшееся в бутылке молоко, поставила в микроволновку греться.

— Какая из меня нынче Воительница, — хмыкнула я, — лет-то мне уже сколько? Да и Воительница должна быть прекрасна, стройна и бледна от любовного недуга, от которого пропадает аппетит.

— И месячные, — донеслось из угла.

Я сделала вид, что не услышала.

— Нынче я на лошади пас — седлом можно попу отбить, по любви и страданьям тоже мимо, Прекрасные Принцы меня не интересуют — мой завтра из командировки возвращается, а еще дети... Случись что — как они без меня. А не случись — как я без них? А там, еще лет восемь — десять, и уже им провожатые с конями за углом дома понадобятся, время их придет...

— Ну да, стареем, — донеслось из угла.

— Особенно ты, угу, — хмыкнула я.

Микроволновка запищала, я достала молоко, придвинула гостю — и деликатно отвернулась. Тяжело есть красиво, когда вместо рта у тебя клюв, а на руке то ли три пальца, то ли когти, и все в перьях.

— Угу, спасибо, — я повернулась к столу. На удивление — посуда была целой, Археоптэрикс был чист, и молока нигде не было.

— Ты чего прилетел, случилось что? — запоздало спохватилась я.

— Нет, ничего... Захотелось проведать, посмотреть, как ты...

— Ну вот как-то так... От меня нынче веет обычным земным благополучием: семья, дети — ни тебе безрассудств, ни тебе подвигов. Ты разочарован?

Он не ответил. Мы помолчали немного.

— Ладно, — вздохнул он разом всеми перьями. — мне пора.

— Да, — согласилась я, — пора.

— Можно я когда-нибудь прилечу снова?

— Я буду рада тебе.

— Как сегодня? — мне показалось, что он улыбается, хотя как можно улыбаться клювом?

— Ннннну, примерно. Но мы же оба знаем, что больше ты не прилетишь. Прощай?

Он опять не ответил, процокал когтями по линолеуму, взобрался на подоконник, развернулся левым глазом:

— Так что мне сказать тому, что ждет с запасным конем в поводу?

— Скажи, что мальчик еще не подрос. Пусть ждет.

— И все?

— Он поймет.

— То есть ты не вернешься?

Теперь уже не ответила я.

— Может что-то тебе для связи оставить? Ну перо там...

— Тоже мне, Финист Ясен Перец, то есть Сокол. Сам почуешь, сам прилетишь, если что... Ну, полетел, — я слегка подтолкнула его в ночь.

Он шагнул с подоконника, поймал поток воздуха расправил крылья, сделал два плавных взмаха — и на ночном небе осталась только белая вспышка от его входа в Никуда

— Прощай, — сказала я ему вслед. И взялась за веник — на полу вадядись мелкие пуховые перья. — Как бы это чудо не принесло к нам блох.