Максимка и обыкновенные чудеса

Жажда знаний

У каждого в жизни есть такие моменты, которые запоминаются навсегда. Не всегда это грандиозные победы или торжественные события, чаще всего - это небольшие, смешные и нелепые случаи, которые как будто выхватывают из потока времени и навсегда врезаются в память своим стыдом, абсурдом и неожиданной теплотой.

Первый раз в первый класс - это всегда волнительно. Это ожидание чего-то нового, важного и взрослого. Ты готовишься к урокам, к оценкам, к серьёзным лицам учителей, но жизнь, как обычно, вносит свои коррективы. И вместо заученных стихов и идеально собранного рюкзака именно твоя собственная, детская и наивная логика вдруг подводит тебя «под монастырь» на глазах у всей школы.

Это реальная история - как раз о таком дне, когда самая обычная, физическая жажда, неожиданно превратилась во что-то большее. В ту самую «жажду знаний», которая заставляет совершать глупости, краснеть до кончиков ушей, но в итоге - знакомиться, дружить и запоминать этот день на всю жизнь. Это рассказ о том, как я чуть не опозорился, но в итоге нашёл друга и понял, что самые нелепые идеи иногда ведут к самым лучшим последствиям.

Самым запоминающимся для меня стало, то самое первое сентября, когда я пошёл в первый класс. А запомнилось мне оно потому, что я чуть не опозорился на всю школу.

Дело было так. Линейка, куча народу, все нарядные, выглаженные, банты, белые фартуки, цветы. Я стоял в первом ряду, потому что маленький был ещё, и сжимал в руке огромный букет цветов. Я не знал, как они называются, но они были такие длинные и тяжёлые, что, если бы я отпустил их, они бы, наверное, воткнулись в асфальт как деревья и сразу бы зацвели ещё пуще.

Директор что-то говорила в микрофон, голос у неё был такой громкий и трескучий, будто из радиоприёмника. Солнце припекало макушку, а мне вдруг страшно захотелось пить. До того захотелось, что я сразу забыл про всё на свете: про школу, про будущие пятерки, про почётное звание «первоклассник». В тот миг для меня осталось только солнце, треск директорского микрофона и моя дикая, звериная жажда.

Я потянул маму за руку и прошептал:

— Мам, пить хочу!

— Потерпи, - прошептала она, не глядя на меня, потому что слушала директора.

— Я не могу терпеть, - сказал я уже громче. - Я сейчас высохну.

— Тихо! Сейчас всё закончится.

Но я понимал, что не доживу. Жажда была сильнее меня. И тут мой взгляд упал на… мой новенький, блестящий ранец. И в моей голове, как у Робинзона Крузо на необитаемом острове, родилась гениальная идея.

Я же не просто так летом смотрел передачу про путешественников! А что делают путешественники в пустыне, когда хотят пить? Правильно! Они пьют воду из запасов!

Я медленно, как индеец на охоте, присел, поставил букет между ног, и дрожащими пальцами расстегнул обе молнии на ранце. Потом засунул руку внутрь. Там лежали мои карандаши, пенал в виде собачки, и… о, да! Алюминиевая фляжка! Та самая, которую я выменял у своего дворового друга Кольки на три солдатика. Она была пустая, но я-то знал, что делать. Я её на всякий случай положил утром - видимо подумал, вдруг в школе выживать придётся.

Я вытащил фляжку, открутил крышку и, недолго думая, поднял её высоко над головой, подставив под струю дождя… Но дождя не было. Было только яркое солнце и чистое небо.

И тут меня осенило. Я же видел, как взрослые в гараже набирают воду в ведро из большой бочки! А что такое дождь? Это же вода, которая падает с неба! Значит, надо просто подождать, пока она наберётся. Я стал держать фляжку горлышком вверх, прямо к солнцу, и ждать, когда в неё накапает. Я был абсолютно уверен, что это сработает. Ведь логика-то железная!

Я стоял, вытянув руку с фляжкой к небу, как статуя какого-нибудь известного мореплавателя. Директор закончила речь, все зааплодировали, а я всё стоял и ждал, когда же начнётся дождь, чтобы наполнить мою фляжку.

Вдруг я почувствовал, что на меня все смотрят. Не только мама, которая с ужасом смотрела на мою вытянутую руку, но и все родители, и все учителя. Наступила тишина.

Директор улыбнулась и сказала в микрофон:

— Вот видите, наши первоклассники уже готовы к новым открытиям! Молодой человек, вы уже изучаете астрономию?

Все засмеялись. И это был не злой смех, а тёплый и умилённый. Какой-то дедушка в задних рядах даже вытер слезу от смеха, но в тот момент мне от этого было не легче. Я, красный, как пионерский галстук, опустил руку и пробормотал:

— Я… я воду собирал.

Тут зазвенел первый звонок. Старшеклассник поднял на плечо маленькую девочку с колокольчиком, и она стала звенеть. Все снова зааплодировали, и про мою жажду все забыли, кроме мамы. Она смотрела на меня так, будто я только что предложил собрать воду для всего класса таким же способом.

Наш первый урок назывался «Введение в школьную жизнь». Наша учительница посадила меня за первую парту и, представляя меня классу, сказала: «А это – наш будущий мореплаватель и изобретатель, который уже сегодня пытался вызвать для нас дождь!». Ребята снова засмеялись, но потом наперебой стали спрашивать, как работает фляжка и правда ли, что я был в пустыне. Моя дурь неожиданно сделала меня героем в глазах других детей. На перемене ко мне подошёл мальчик с вихром торчащих волос и серьёзно спросил: «А если подержать её под краном в туалете, это считается?». Впоследствии он стал моим самым близким другом в школьные годы.

Вот таким был мой первый школьный день. Я не стал великим мореплавателем и не открыл новый способ добычи воды, но зато я понял одну очень важную вещь, что иногда самые нелепые ситуации запоминаются намного ярче, чем заученные стихи.

Спустя годы, встречаясь с одноклассниками, мы до сих пор со смехом вспоминаем тот случай. И я ни капли не жалею о своем провале, потому что он подарил нам первую общую шутку, а общий смех, как известно, сближает сильнее всего!

Андрюхина восьмерка

После уроков мы с Андрюхой решили заскочить в «Детский мир». Просто так, побродить, посмотреть. И вдруг – бац! – я увидел его. Он стоял за стеклом витрины, на специальной подставочке, как король на троне. Это был мотоцикл. Не просто пластмассовый пустячок, а настоящий. Почти. Игрушечный, конечно, но такой... такой... Красоты неописуемой!

Весь – ярко-красный, как пожарная машина, а бак у него не просто блестел – он играл бликами, будто его отполировали до зеркального блеска не тряпочкой, а нежными крылышками бабочек. Колеса – толстенные, черные, с белыми полосками по бокам, и протектор на них вырезан, как у настоящего. Руль – широкий, с круглыми зеркальцами заднего вида, в которых можно было бы разглядеть хоть свою рожицу, хоть погоню ГАИ (если бы она была). А фара! Одна-единственная, круглая, прямо в носовой части – она была сделана из какого-то волшебного желтого стекла, и казалось, что, если воткнуть туда батарейку, она засветит на всю комнату, как наша люстра из хрусталя. И сиденье – двухместное, черное, блестящее, будто из кожи дракона.

На баке сияла надпись: «ГРОМ-500». Пятьсот! Представляете? Целых пятьсот кубиков! Ух ты! Я встал как вкопанный.

— Андрюха! — прошептал я. — Смотри-ка!

Андрюха подошел, присвистнул:

— Ого! Здорово! Как настоящий!

— Не как настоящий, — поправил я его, не отрывая глаз от Грома. — Он и есть настоящий! Только маленький!

Мы уткнулись носами в стекло. Я уже представлял, как он стоит у меня на столе, как я беру его в руки, какой он тяжеленький (он же металлический, наверняка!), как я разглядываю каждый винтик, как катаю его по полу, издавая звук мотора: «Дррр-дррр-дрррр!»

Но тут я заметил ценник. Глаза у меня стали, наверное, квадратными. Цифра! Такая, что у меня в кармане в тот момент было примерно в сто раз меньше. Даже у Андрюхи, который иногда находил монетки в диване, столько не было.

— Ого-го! — выдохнул Андрюха. — Дорогой!

— Зато какой! — сказал я с тоской.

И я начал серьезно копить. Это был подвиг, сравнимый разве что с восхождением на Эверест. Я перестал покупать газировку после уроков. Я собирал каждую копейку, которую находил на тротуаре (и даже однажды нашел рубль!). Я копил, копил и копил. Все деньги я откладывал в свою старую жестяную банку из-под монпансье. Я ее тряс, слушал звон, мечтая о красном Громе-500. Иногда доставал, пересчитывал. До заветной суммы было еще далеко, но я шел к ней, как альпинист к вершине!

А потом случилась беда. Не со мной. С Андрюхой.

Мы гоняли на велосипедах с самой крутой горки, все ее называли Селивановка. Андрюха всегда лихо несся первым. И в этот раз понесся. Но что-то пошло не так. Может, камешек, может, слишком резко руль дернул. Только раздался страшный лязг, звон и грохот! Андрюха кувыркнулся через руль, а его велик – новый, красивый – шлепнулся на бок и заскрипел по асфальту.

Андрюха встал, потирая коленку, весь в пыли. А велик… О, ужас! Переднее колесо было похоже не на круг, а на какую-то жалкую восьмёрку. Оно вращалось, но билось о вилку так, что казалось, вот-вот отвалится. А цепь… цепь лежала рядом, разорванная, как мёртвая змея.

— Ой… — только и смог вымолвить я.

Андрюха стоял бледный и грустный. Мы молча поволокли велик к его дому. Его папа, дядя Коля, посмотрел, почесал затылок и мрачно сказал:

— Восьмёрка… И цепь… В ремонт. Дорого, Андрюх. Очень дорого. Сейчас никак. Денег нет, ты же знаешь, копим на холодильник, старый совсем развалился.

Лицо Андрюхи стало еще бледнее. Он молча кивнул и пошел с папой домой. Я видел, как ему обидно. Велик – это же не просто железо, это свобода, это скорость, это наши приключения!

Я тоже пошел домой. Шел и думал. Думал о своем Громе-500. О том, как он сверкает за стеклом. О звоне монет в жестяной банке. О том, как я уже почти… А потом подумал об Андрюхином велике. О его грустных глазах. О том, как он не сможет кататься, может месяц, а может и два! А лето-то в разгаре!

Вечером я достал свою банку. Высыпал деньги на стол. Пересчитал. До Грома все равно еще не хватало, но это были мои деньги, собранные по копеечке. Я долго смотрел на кучку монет и бумажек. Потом взял старый носовой платок, аккуратно завернул в него все до копейки и крепко завязал узелок.

Я немного занервничал, когда подошел к Андрюхиной двери. Постучал. Он вышел, все еще грустный.

— На, — сказал я, сунув ему узелок в руки. — Это тебе. На ремонт велика.

Андрюха удивленно посмотрел на меня, потом развязал платок. Глаза его стали огромными.

— Макс! Это же твои… на мотоцикл?!

— Да ну его, этот мотоцикл, — сказал я. — Он же игрушечный. А велик – настоящий.

Мне вдруг стало как-то легко-легко внутри, будто камень с души упал. Тяжелый, блестящий, красный камень.

Андрюха молчал. Потом вдруг бросился меня обнимать так, что мы чуть не свалились.

— Максимка! Ты что?! Да я… я потом… я тебе все верну!

— Ладно, ладно, — отмахнулся я, хотя внутри аж распирало от какой-то гордости. — Главное, чтоб велик починили. А то с горки мне одному кататься – скучно.

На следующий день мы понесли велик в мастерскую. Я шел рядом и чувствовал, как узелок в кармане Андрюхи тихонько постукивает о его ногу. И знаете? Этот стук был мне гораздо приятнее, чем звон монет в моей банке. Потому что это был стук настоящей дружбы. А дружба, я теперь точно знал, – это не про мечту с надписью «ГРОМ-500». Это про то, чтобы быть рядом, когда у друга колесо стало восьмёркой, и помочь, даже если очень жалко своих сокровищ.

Мама, когда узнала, долго молчала. Потом обняла меня и сказала:

— Молодец, Максим. Человеческий поступок.

И в ее глазах я увидел такую гордость и любовь, перед которыми меркло все – даже ослепительная мечта о Громе-500!

Дневник с фиолетовым морем

Вчера со мной приключилась история! Прямо как в кино! И страшно, и смешно одновременно. И виновник … мой портфель, точнее, я сам виноват, но портфель тоже не без греха.

Дело было так. После школы, мы с моим другом Андрюхой Новобогатовым, шли домой. Шли по нашему обычному маршруту, не спеша, потому что погода стояла – закачаешься! Солнце светит, сосульки капают, а под ногами весенняя каша, по которой так здорово шлепать в сапогах.

Мы шли и болтали обо всем на свете: про новую модель ракеты, которую Андрюха дома выпиливал лобзиком (у него их целых три уже было), про то, как Наташка из нашего двора научилась свистеть двумя пальцами (я пока не умею, но очень хочу научиться) и конечно же, про контрольную по математике. У меня там одна задачка получилась с большим вопросом, а у Андрюхи – вообще сплошные вопросительные знаки.

Дойдя до моего подъезда, я хлопнул Андрюху по плечу:

– Ладно, завтра увидимся! Не забудь ракету мне показать, как доделаешь!

– Не забуду! – крикнул Андрюха и побежал к своему дому, перепрыгивая лужи, как настоящий кенгуру.

Я зашел в подъезд. И вдруг… как будто невидимый кулак меня ударил в живот! Где мой портфель?! На плече его нет! За спиной – пусто! Я огляделся – на лестнице никого, портфеля тоже нигде нет. Сердце запрыгало, как заяц в поле, увидевший лису. Ведь в портфеле было ВСЁ! Тетрадки, учебники (особенно было страшно за учебник по истории – он новый, толстенький, с картинками!), пенал с моим любимым карандашом «Кохинор», который оставляет такие жирные, красивые линии… И самое главное – дневник! А в дневнике…та самая математика с большим вопросом, который мог легко превратиться в жирную двойку! Я представил мамино лицо, когда она спросит: «Максим, а где твой портфель?» – и меня ноги сами понеслись на улицу.

Я выскочил во двор. Бегаю, как ошпаренный: под качелями смотрю, в песочнице шарю (хотя там еще снег местами), за деревья заглядываю. Нигде нет! Мысли стали путаться: «Может, на лавочке забыл? Нет, мы же не садились... Может, Андрюха решил пошутить и прихватил? Но он же не такой... Или вор?!». От одной мысли «вор» мне вдруг стало очень жутко. Кому же нужен мой старый портфель? В нем только учебники да яблочный огрызок! Хотя... там же еще вкусная резинка «Белочка» была, в синей бумажке... Эх!

Я уже готов был реветь, как сирена пожарной машины, но вдруг вижу, Андрюха бежит ко мне со своего двора! Лицо у него красное, глаза вытаращены, и... О ЧУДО! Он тащит мой портфель! Тот самый, с потрепанными уголками и пятном от чернил!

– Макс! – закричал он, запыхавшись. – Ты его обронил! Прямо у подъезда! Я уже почти дошел домой, оглянулся – а он лежит, в самой глубокой луже! Как неподъемная льдина! Я еле его смог вытащить!

Он протянул мне портфель, который был мокрый и грязный, один ремешок оторвался и болтался, как язык у запыхавшейся собаки. Я схватил его и прижал к груди, как самого лучшего школьного друга – ну, после Андрюхи!

– Андрюха! Ты спас меня! Ты герой! – заорал я. – Я думал, его украли! Или он сам ушел! Спасибо!

Мы стояли, улыбались друг другу, как два дурачка, счастливые. Андрюха вытер пот со лба (и нос рукавом, как всегда).

– Да ладно...– смутился он. – Главное, он нашелся. Только смотри, тетрадки, наверное, промокли...

Я распахнул портфель. И…о ужас! Действительно, дно было заполнено холодной, мутной водой. Мои тетрадки плавали в ней, как белые лебеди в грязном пруду. Учебники разбухли, как пирог. Пенал тоже промок. А дневник... ах, дневник! Я вытащил его дрожащими руками. Он был мокрый, страницы слиплись. Но самое страшное – та самая страница с математикой! Там, где стоял мой «вопросительный знак», теперь было огромное фиолетовое пятно! От той промокашки, которую я положил, чтобы скрыть «подвиг». Пятно расползлось и скрыло все, что было под ним – и задачу, и мои каракули, и даже клеточки! Теперь там было просто фиолетовое озеро.

– Вот это да... – ахнул Андрюха. – Совсем ничего не видно!

Я посмотрел на фиолетовое озеро, потом на мокрый портфель, потом на Андрюху. Слезы еще подступали к глазам от жалости к тетрадкам, но вдруг... что–то внутри перевернулось. Эта огромная фиолетовая клякса, скрывшая все мои страхи, показалась таким дурацким, таким нелепым финалом всей этой мокрой истории! И меня прорвало. Сквозь сопли и слёзы я захохотал. Прямо живот свело! Андрюха сначала удивился, а потом, глядя на меня, тоже засмеялся.

– Вот дела! – сквозь смех выдохнул я. – Теперь хоть двойка, хоть пятерка – все равно не видно! Одно сплошное фиолетовое пятно!

Мы просто стояли и смеялись посреди двора. Потом я вспомнил про резинку. Полез в карманчик портфеля – и о радость! Маленькая синяя бумажка была цела! Резинка «Белочка» спаслась!

– Держи, герой! – сказал я Андрюхе, протягивая ему одну половинку. – Твоя заслуга!

Мы разломили резинку пополам, засунули в рот и пошли ко мне сушить портфель и тетрадки. Жевалось как–то особенно вкусно и... победно.

Дома мама, конечно, ахнула, увидев моего бедного «утопленника». Но когда я рассказал ей всю историю – и про забытый портфель, и про Андрюхино спасение, и про фиолетовое озеро в дневнике – она сначала покачала головой, а потом улыбнулась:

– Максим... Герои у нас есть, портфель, слава богу, цел (хоть и мокр), а вопросительный знак... – она посмотрела на фиолетовое пятно – утонул получается. В следующий раз будь внимательнее. И Андрею большое спасибо!

Потом она помогла мне развесить тетрадки на веревочке над батареей. Они висели, как мокрое белье после кипячения и медленно сохли. А я смотрел на них и думал, что Андрюха – самый лучший друг на свете. И что даже из самой мокрой и грязной истории может получиться что–то хорошее. Например, вкусная резинка «Белочка», разломанная пополам. Ведь пополам – это и есть настоящая дружба!

И еще я подумал, что хорошо, когда есть такой друг, который вернется и вытащит твой портфель из лужи, даже если он размером с неподъемную льдину. И что завтра я обязательно поделюсь с Андрюхой своим завтраком – треугольничком молока. Или даже целым! Потому что настоящие друзья – они дороже целого моря фиолетовых чернил и даже двух конфет сразу! Хотя... две конфеты – это уже слишком! Но помечтать–то можно

Главная роль

Началось всё с того, что наша учительница, Оксана Геннадиевна, человек строгий, но справедливый (как она сама про себя говорит), объявила:

– Дети! Через две недели у нас будет большой концерт для родителей! Каждый класс должен выступить!

Тут же в классе поднялся гул, как в улье, когда медведь в него лапу сунул. Все закричали:

– Я буду читать стихи!

– А я – на аккордеоне играть!

– А мы с Петькой сценку разыграем про Незнайку!

А я сидел тихо, как сыч. Потому что талантов у меня особых нет. Рисую я криво, петь – медведь на ухо наступил (причем, как говорит папа, не раз наступил), на аккордеоне – только мычать могу. Даже стихи читаю как будто сквозь кашу.

Оксана Геннадиевна посмотрела на меня своими зоркими глазами, похожими на два увеличительных стекла.

– Максим! А ты что будешь делать?

– Я… я… – залепетал я, чувствуя, как уши наливаются горячим вареньем стыда. – Я… могу флажки держать? Или занавес открывать?

Класс захихикал. Даже Андрюха, мой лучший друг, фыркнул в кулак.

– Максимка, не скромничай! – вдруг сказала Оксана Геннадиевна, и в голосе у нее зазвенела какая–то опасная нотка. – У тебя же замечательный голос!

– У меня? – я обомлел. Никто никогда про мой голос ничего хорошего не говорил. Разве что мама: «Максим, не ори!»

– Да! – подтвердила Оксана Геннадиевна. – Очень… выразительный! И громкий! Ты будешь петь! Солировать!

У меня от этих слов ноги стали ватными, а в животе запорхали бабочки, но не красивые, а какие–то колючие и тревожные.

– Но я не умею! – чуть не плача выдохнул я.

– Научишься! – отрезала Оксана Геннадиевна. – Песня простая: «Во поле береза стояла». Андрей Буков! Ты будешь ему подпевать!

Андрей вытаращил глаза. Он пел еще хуже меня! В хоре его всегда просили… не открывать рот, а только шевелить губами, как рыба в аквариуме.

Так мы и стали дуэтом. Два безнадежных случая. Репетировали мы у меня дома. Мама уходила на работу, а мы с Андрюхой включали папин старый магнитофон с кассетой «Русские народные песни» и орали во всю глотку:

– Во по–о–оле бере–е–еза стоя–а–ала! Во по–о–оле кудря–а–авая стоя–а–а–ла!

Наш сосед сверху стучал по батарее при первых же звуках. А папа, когда случайно застал одну репетицию, просто схватился за голову и пробормотал:

– Ох, сынок… Это же надо так березу загубить…

Но Оксана Геннадиевна была непреклонна.

– Главное – выразительно! С душой! – говорила она.

Мы старались. Очень. С такой душой, что стекла дребезжали.

И вот настал день концерта. Актовый зал школы был полон родителей. Горели огни. Пахло краской, духами и пирожками из буфета. Мы с Андрюхой стояли за кулисами в белых рубашках и галстуках (галстук Андрея вечно норовил съехать набок, как пьяный). У меня тряслись коленки, а во рту было сухо, как в пустыне Сахара.

– Не бойся, Макс! – прошептал Андрюха, сам бледный, как мел. – Главное – не забыть слова!

– А если забуду? – прошептал я.

– Тогда я тебе подскажу! – храбро пообещал Андрей, хотя я знал, что он слова знает еще хуже меня.

На сцену нас вызвали. Прожектор ударил в глаза. Я увидел в первом ряду маму, папу, родителей Андрюхи и… о ужас! Оксана Геннадиевна, которая смотрела на нас с таким ожиданием, будто мы сейчас споем как соловьи разбойники.

Музыка заиграла. Я открыл рот… и ничего! Ни звука! Слова куда–то испарились! Язык прилип к нёбу! Я тупо смотрел в зал, как кролик на удава.

Андрюха толкнул меня локтем и зашептал:

– Во поле! Во поле!

Я глотнул воздух и выдавил:

– Во… во… – и снова молчок.

В зале зашумели. Кто–то засмеялся. Мама закрыла лицо руками. Папа смотрел на меня очень внимательно.

Андрюха, видя мой полный крах, решил спасать положение. Он шагнул вперед, вдохнул полной грудью и запел один, громко и фальшиво, как сирена скорой помощи на повороте:

– Во по–о–оле бере–е–еза сто–о–о–яла!

Это было так неожиданно и так ужасно, что я очнулся от ступора. Инстинкт солиста проснулся! Нельзя же отставать! Я, перекрикивая Андрюху, заорал:

– Лю–ю–ю–ли, лю–ю–ли, стоя–я–яла!

Мы орали вдвоем, перебивая друг друга, как два петуха на рассвете, совершенно не попадая в ноты. Андрюха тянул «о–о–о», я выводил «а–а–а». Береза в нашем исполнении явно не стояла – она металась в урагане! В зале сначала затихли, потом начали покашливать, потом… раздался первый смех.

Я готов был провалиться сквозь сцену. Слезы подступили к глазам. И тут… случилось невероятное. С первого ряда, громко и очень чисто, подхватил мелодию мужской голос:

– Во поле кудрявая стояла!

Это пел мой папа! Он встал, улыбнулся мне и запел дальше, глядя прямо на меня:

– Люли, люли, стояла!

Его голос был сильный, красивый и такой… надежный! Как спасательный круг! Я перестал орать и просто слушал. Андрей тоже замолк, разинув рот. Папа пел одну строчку за другой, а мы с Андрюхой, как завороженные, начали тихонько ему подпевать, уже стараясь попадать в такт и в ноты. Получалось! Не идеально, но гораздо лучше!

А потом… подхватила мама. И Андрюхина мама. И папа Андрея. И еще кто–то сзади. И вот уже весь зал пел нашу «Березу»! Настоящий хор! Моя береза больше не металась – она стояла гордая и кудрявая под общим теплым голосом родителей и учителей.

Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Нам с Андрюхой! И папе! Оксана Геннадиевна подошла к краю сцены, глаза у нее блестели.

– Вот это дуэт! – сказала она громко. – И какой замечательный… бэк–вокал! – Она кивнула папе.

Папа поклонился, как настоящий артист.

После концерта все нас хвалили. Говорили: «Какие артисты!», «Какой неожиданный ход!», «Папа – молодец!». Андрей ходил и всем рассказывал:

– Это же наш план был! Мы так задумали!

Я не стал его разубеждать.

По дороге домой я шел между мамой и папой, крепко держа их за руки.

– Пап, – спросил я, – а я и не знал, что ты так здорово поешь! Почему ты раньше не пел?

Папа засмеялся.

– Пел, сынок, пел. В юности даже в ансамбле был. А потом… потом работа, дела. Забыл, наверное. Спасибо тебе и Андрею – напомнили!

– Но мы же так ужасно начали… – пробормотал я. – Я слова забыл…

– Зато как закончили! – сказала мама, обнимая меня. – Главное не как начал, а как продолжил и закончил. И не боялся, что не получится. Папа тебя выручил, а ты – подхватил! Команда!

– Да, – улыбнулся папа. – Настоящий дуэт получился. Ты, я и… Андрюхины вопли где–то там вначале.

Дома папа достал гитару, которую я видел только на антресолях. Он сел на диван, настроил струны и запел тихо:

– Во поле береза стояла…

Он пел одну песню за другой – и про степь, и про ямщика, и про Костю–моряка. Мы с мамой слушали, раскрыв рты. Я и не знал, что мой папа – такой талант! Он пел, а на его лице было такое выражение, будто он вернулся в свою молодость, туда, где были гитары, друзья и бесконечное лето.

Когда папа закончил, я спросил:

– Пап, а научишь меня играть? И петь? Нормально?

– Конечно, сынок! – папа положил руку мне на плечо. – Начнем с той же «Березы». Только без Андрюхиного сопровождения на первой скрипке ужаса, ладно?

– Ладно! – засмеялся я.

Перед сном, лежа в кровати, я думал о том, как здорово, что у меня есть папа. И что самые большие провалы иногда оборачиваются самыми неожиданными победами. И что взрослые – они ведь тоже хранят свои «березы» – песни, мечты, таланты, о которых мы, дети, даже не догадываемся. Надо просто иногда дать им возможность… спеть. Или сыграть. Или вспомнить. А еще я понял секрет: главная роль – это не когда ты один на сцене. Главная роль – это когда тебя поддержат, даже если ты забыл все слова на свете. Вот так–то!

Волшебник в папиной рубашке

Стояло лето. Мы с Сашкой сидели во дворе, рядом с тополем – вроде бы всё хорошо, каникулы. А нам – тоска. Сидим на скамейке, которую солнце выбелило до блеска, смотрим на тень от листьев – тепло от неё, будто от одеяла. Только одеяло зимой хорошо, а тут... Дышать нечем. Спина к скамейке прилипла.

Чем заняться? Только ногами болтать да смотреть, как муравей сражается с соломинкой. Соломинка – здоровенная, а он – кроха. Но ползет! Упрямец. Нам бы его упорство, чтобы эту духоту пережить.

– Сашка, – вздохнул я, отлепив спину с легким чмоканьем. – Вот бы сейчас стать волшебником, а?

Сашка лениво повернул голову, вытирая лоб рукавом:

– И и что бы ты наколдовал?

– Да все что угодно! – оживился я. – Захотел – раз! И перед тобой целая гора мороженого! Самого холодного, сливочного! Или – бац! – бассейн с лимонадом прямо тут, во дворе! И ныряешь с головой!

Я представил эту прохладу и сладость, и даже сглотнул.

– Угу, – хмыкнул Сашка, но в его глазах мелькнуло любопытство. – А я бы цирк наколдовал. Прямо над нашим домом. С клоунами и акробатами, что под самым куполом летают!

– Вот именно! – подхватил я. – Хочешь сладостей – пожалуйста! Хочешь зрелищ – нет проблем! Быть волшебником – это круче всего на свете! Ничего не надо просить, просто подумал – и готово! Сидишь себе под тополем, жарко… эх! – Я махнул рукой.

– В такую–то духоту о мороженом мечтать? – буркнул Сашка, но я видел – он тоже невольно сглотнул. – Очумел? Жару притянешь! – Он махнул рукой, но мысль о волшебной власти над миром витала в теплом воздухе под тополем.

Мы так увлеклись мечтами о волшебных бассейнах, что не заметили, как из–за угла нашего дома показался папа. Он шел быстрым, бодрым шагом – совсем не по–летнему, размахивая свернутой газетой, словно хотел разогнать душный воздух. Увидев нас под тополем, он сразу свернул к скамейке. Его лицо расплылось в широкой, знакомой улыбке, от которой сразу стало чуть светлее.

– Что, страдальцы солнечные? Сидите тут, как два воробья на раскаленной сковородке. А не махнуть ли нам… – он сделал театральную паузу, глядя на наши ожидающие лица, – …освежиться?

– Куда? – выдохнули мы хором.

Папа загадочно подмигнул:

– А вот узнаете! Шагайте за мной, солдаты удачи!

Мы засеменили за ним по раскаленному асфальту, гадая, куда же он нас ведет. Через несколько знакомых поворотов папа остановился перед невзрачной дверью с веселой вывеской: «Лакомка». Я аж подпрыгнул от радости!

– Ура! – вырвалось у меня.

Мы влетели внутрь, и нас обдало волной блаженной прохлады. Знакомый запах ванили, свежей выпечки и детского счастья встретил нас. За длинной стойкой, как всегда, стояли огромные металлические емкости с самым вкусным в городе мороженым! Особенно их пломбир – белый–белый шарик, такой сливочный и плотный, что ложка стояла, как вкопанная, а сверху – тонкий–тонкий слой инея, будто его вынули из самого пушистого снежного облака. А еще там было волшебное крем–брюле – еще нежнее, с карамельной ноткой. Напротив, через площадь, сияло пестрое здание цирка, но сейчас все наше внимание было приковано к стойке.

Папа купил нам по порции: мне – мое любимое крем–брюле, Сашке – шоколадное. Мы уселись за столик у окна. Я подцепил шарик ложкой… О боже! Он был именно таким: холодный, с хрустящей корочкой инея, а внутри – кремовая нежность, тающая на языке. Я закрыл глаза от блаженства.

Вот бы сейчас… запить это дело газировкой! Лимонной! Чтоб шипела, щипала язык, гнала прочь духоту!

Только мелькнула мысль – папа поставил на стол два высоких стакана. В них бурлил, искрился золотистый лимонный сироп!

– На, хлопцы, запейте свое счастье! Освежитесь как следует!

Я замер с ложкой в воздухе. Сашка фыркнул:

– Чего уставился? У тебя на носу мороженое.

Но я смотрел на папу. Невероятно! Снова! – пронеслось в голове. Словно он читает мои мысли!

Допивая шипучий, леденящий лимонад, я лениво посмотрел в окно. Напротив, через шумную площадь, сиял наш Цирк! Большой, круглый, с синим куполом, упирающимся в небо. Яркие краски, трепещущие флаги. Из распахнутых дверей доносилась музыка и гул толпы. Там сейчас творилось волшебство! Эх… вот бы сейчас туда!

Папа вдруг хлопнул себя по лбу:

– Ах, да! Я же совсем забыл! Ребята, а не сходить ли нам в цирк? Говорят, там новое шоу акробатов – «Полёт над бездной»! Как раз сеанс скоро!

У меня даже дыхание перехватило.

– Пап! Да ты что?! – выдохнул я.

– А что? Разве плохая идея?

– Да нет! Отличная! Просто супер! – закричали мы хором, вскакивая. Опять! Он опять угадал! – ликовало сердце.

Уже у кассы я заметил девочку, счастливо прыгающую с огромным розовым облаком сладкой ваты на палочке. Вот бы и мне! – мелькнуло в голове. – Той самой, что тает во рту, как сахарная пыль, невесомо липнет к щекам!

Получив билеты, мы направились к контролеру. И вдруг папа сделал широкий шаг в сторону, прямо к яркому киоску у входа! Продавщица ловко намотала на палочки три огромных, пушистых, розовых одуванчика!

– Держите, орлы! – весело сказал папа, вручая нам вату. – Без этого в цирке – как без клоуна! Главное – не съесть раньше начала представления!

Я взял свое теплое, воздушное чудо, пахнущее чистым сахаром. Посмотрел на папу, на его добрые, смеющиеся глаза. Как?! Как он это делает?!

Под куполом цирка развернулось невероятное шоу! Акробаты летали, как птицы, ловили друг друга в воздухе, кувыркались на шелковых полотнах! Особенно дух захватывало, когда они, летя с огромной скоростью, хватали друг друга в последний миг! Зал ревел от восторга. Я орал, хлопал, забыв обо всем. Даже папа свистел в два пальца! Это было живое чудо, круче любой сказочной магии!

Когда акробаты, сияющие и счастливые, раскланивались, я обернулся к папе. Ваты на палочке уже не было, только сладкие розовые нитки на пальцах.

– Пап, – прошептал я, глотая комок восторга и благодарности. – Ты сегодня… ты сегодня самый настоящий волшебник! Угадал всё! И мороженое, и лимонад, и цирк, и вату… и вот это! – я кивнул на сияющий манеж.

Папа рассмеялся, его глаза теплели. Он обнял меня за плечи:

– Просто повезло, Максим! Просто очень хороший день выдался! И программа в цирке удачная, и киоск под рукой...

Но я–то знал. Я смотрел на его доброе, немного уставшее лицо, на морщинки у глаз от смеха, и меня вдруг осенило. Ярко, как луч прожектора над ареной. Пломбир, который появлялся, когда очень хотелось. Лимонад, шипевший в самый нужный момент. Цирк, о котором только подумал. Вата, как розовое чудо. И этот полет под куполом...Волшебники, они же не только в сказках! – пронеслось в голове. Они ходят рядом, в обычных рубашках, смеются нашим смехом и знают наши самые сокровенные желания еще до того, как мы их произнесем. Просто потому что они – наши папы и мамы.

Мы вышли, ослепленные закатом, оглушенные счастьем и грохотом аплодисментов. Я крепко держал папину руку. День заканчивался, но внутри осталось что–то важное, теплое и сладкое. Я оглянулся на сияющий купол цирка, потом посмотрел на папу, который что–то весело говорил Сашке. Вот он, настоящий волшебник, – подумал я, и сердце радостно екнуло. И его волшебство – самое сильное на свете.

Бабушкина карта мира

Я влетел на кухню, будто ураган, и с грохотом шлёпнул на стол здоровенный рулон ватмана. От хлопка даже ложка в стакане зазвенела.

– Бабуль! – выдохнул я, потому что от важности аж дух перехватило. – Задание по географии! Просто ужас, какое сложное! Надо сделать карту нашего района. Самую что ни на есть точную! Чтобы все расстояния… до метра!

Бабушка, не отрываясь от кастрюли, где булькало и пыхтело малиновое варенье, только хмыкнула: «Молодец, Максюша. Дело говоришь».

– Так мне надо всё замерить! – воскликнул я и с триумфом достал из–за пазухи папину рулетку. – Бабуль, скажи, сколько метров от нашего подъезда до булочной?

Бабушка на мгновение замерла, подняв глаза к потолку, будто ответ был записан там меж трещинок на побелке. Меж тем рука её продолжала помешивать варенье.

– До булочной? Да это рукой подать! Пока песню любимую пропоёшь – уже там.

У меня аж челюсть отвисла. Я не мог этого понять. Мой мир из цифр и правил вдруг развалился на кусочки...

– Ба–а–б–у–ушка! – простонал я. – Так не пойдет! Мне точно надо! В метрах!

– В метрах? – Бабушка прищурилась, будто увидела на кухне невидимые ниточки. – От подъезда до булочной – это ровно два припева от «Крылатых качелей». А вот до парка – подольше, пока пирожки с мясом в духовке румянятся. Такие, чтобы с хрустом!

Я схватился за голову. Я представил, как сдаю учительнице работу: «Масштаб: в одном метре – пол припева». Меня ждал неминуемый и позорный провал. Аж мурашки по спине побежали.

Сначала я просто сидел, как истукан, уставившись в белый лист. Потом взял карандаш и начал механически чертить улицы и дома. Скукотища смертная. И тут меня осенило. Так ведь почему бы не составить две карты? Одну – для школы, правильную, с цифрами. А вторую… вторую, тайную – «Бабушкину карту мира»!

Меня будто током ударило! Я набросился на цветные карандаши. Здесь не было улиц с дурацкими названиями. Здесь были маршруты! От подъезда до качелей – «5 раз повторить таблицу умножения на 7». Дорога до школы – «3 раза обогнать тётю Лиду с таксой». Дорога до футбольного поля – «пока мяч от ворот до ворот катится»

Расстояния тут были волшебные! До сарая – «три раза оббежать вокруг яблоньки». До старого тополя – «время, пока одуванчик в пух превратится». Высота забора – «пять взмахов вороньего крыла».

А время! «Пол–сказки про Царевну–лягушку», «Два звонка сковородки о раковину», «Пока чайник на плите свистит». Я с увлечением спрашивал у бабушки и записывал. Узнал, что «достаточно далеко» – это «кричи–не кричи, все равно не услышит», а «достаточно близко» – «пока чай не остыл».

В итоге получилась не просто карта, а самый настоящий портрет нашего района – громкий, ароматный и полный жизни.

И вот настал момент её испытания. Бабушка как раз поставила в духовку пирог с яблоками, как вдруг зазвонил телефон. Оказалось, нужно срочно отнести соседке бабе Нине лекарство.

– Максюш, сбегай к бабе Нине, отнеси лекарство! – взмолилась бабушка. – Мне нужно срочно сестре позвонить, а пирог ровно на один разговор и испечется!

Я схватил пузырёк и рванул сломя голову. Перед глазами встала моя секретная карта. Мне нужно было преодолеть расстояние «пока соседский пёс четыре раза гавкнет» (это до угла нашего дома) и «три раза «здравствуйте» сказать встречным» (это до соседнего дома бабы Нины).

Я не бежал, я летел, сверяясь не с часами, а с внутренним бабушкиным ритмом. Я крикнул «здравствуйте!» дворнику дяде Коле, «доброго здоровья!» – тёте Маше с третьего этажа, которая поливала на балконе герань, и выкрикнул «привет!» малышу Славику на велосипеде. Вручил бабе Нине лекарство и помчался обратно.

Я влетел на кухню ровно в тот миг, когда бабушка, закончив разговор, вынимала из духовки румяный, дымящийся пирог.

– В самый раз! – одобрительно сказала она. – Точно в точку!

Ура! Моя карта сработала! Она была самой что ни на есть настоящей!

В понедельник я сдал учительнице географии обычную, скучноватую карту. Она кивнула: «Хорошая работа, Максим». Но, листая мою папку, она наткнулась на второй, пёстрый лист.

– А это что за египетские иероглифы? – удивилась она.

Я покраснел. Всё, сейчас будет смеяться – подумал я. Пришлось, запинаясь, объяснять про бабушку, про припевы и вороньи крылья.

Учительница долго смотрела на карту, и у неё в уголках глаз заплясали смешинки.

«Знаешь что, Максим, – сказала она. – У древних людей тоже не было рулеток. Они меряли всё шагами, локтями, взмахами крыльев. Это очень по–человечески. Твоя бабушка – мудрый картограф. Она измеряет мир не метрами, а жизнью. Это, пожалуй, самая правильная география на свете.»

Вечером я подарил бабушке нарисованную и раскрашенную «Бабушкину карту мира». Она надела очки, стала внимательно разглядывать каждый рисунок. Глаза её заблестели.

– Ой, Максюша, родной ты мой… – прошептала она и вытерла ладонью уголок глаза. – Вот это самая точная карта из всех, что я видела. Здесь все главные места–то есть.

И повесила её на холодильник, на самое почётное место, между моим рисунком «Космического корабля» и расписанием уроков.

Солнечная пушка

Ух ты! Солнце сегодня – прямо как заправский футболист! Так и скачет по крышам, прямиком в наше окно. А чего ему не скакать? Каникулы же! Три месяца – целая жизнь! Как будто воскресенье растянули на весь белый свет, и конца ему не видно.

Сижу я на кухне, чай прихлебываю. За окном – муравейник. Студенты снуют туда–сюда, спешат в институт напротив. Скукотища! А вот бабушка моя – волшебница! Колдует у плиты. И знаете, что там? Оладьи! Бабушкины! Настоящие! Румяные такие, пузатенькие, с пузырями – прямо как маленькие солнышки на сковороде! И запах–то какой! Сладкий, теплый, молочный... Пахнет подрумяненной мукой и чем–то таким... бабушкиным! Отменным! Мне кажется, даже занавеска на окне зашевелилась – понюхать захотела!

Бабушка лопаткой – шух! – поддевает один золотой кругляш, переворачивает его – и он тут же: ш–ш–ш! Зашипел еще веселее! Запах новый пошел – крышу сносит! Один оладушек, видно, самый озорной, с лопатки – шмяк! – сбежал и прилип к бортику. «Ах ты, непослушный!» – бабушка ворчит, но ловко его спасает. Герой!

Вдруг спрашивает:

– Максим, какие планы на сегодня?

Я сразу понял, куда ветер дует. Нам на лето задали кучу книг, а я пока только первую страницу «Тома Сойера» разглядывал.

– С Колькой погуляем до обеда, а потом буду читать «Тома Сойера», – бодро отрапортовал я, стараясь глядеть честными глазами.

Бабушка кивнула, положила передо мной стопку румяных оладий. Я принялся за дело, чавкая от удовольствия. Конечно, читать я не собирался. У нас с Колькой были дела поважнее.

Колька – мой лучший друг, соседский заводила. Рыжий, как осенний клён, весь в веснушках – будто кто–то рассыпал по нему мелкие золотые монетки. Глаза хитрецкие, зелёные, как крыжовник, и всегда блестят, когда он что–то задумал.

Проглотив последний оладушек, я рванул в коридор, натянул сандалии и, грохнув дверью, проорал:

– Я на улицу!

Возле соседнего подъезда восседал дядя Вася. Перед ним – целая деревянная армия! Шахматы! Фигуры выстроились парадным строем, блестели на солнышке. Самый главный генерал, король, сидел и ждал врага, чтобы дать настоящую битву! Топ–топ! Тра–та–та! Бах! Я, конечно, в шахматы играть не умел. Страшно сложно! Зато обожал, как взрослые возле подъезда свои дела обсуждают во время игры. То вентиль починят – бум–бум–бум! То полку прикрутят – зззз–вжик! И всё с такими лицами, будто космический корабль собирают.

Подбежал я.

– Дядя Вась! – кричу. – Кольку не видел?

Дядя Вася уголком рта ухмыльнулся, даже глаз не поднял.

– А он тебя… – буркнул задумчиво. – Искал, искал… Сказал… в «секретном месте» будет.

Я даже не сказал «спасибо» – развернулся на одной ноге и помчался к гаражам! Пятки сверкали. Пробегая мимо четвертого подъезда, я краем глаза засек дядю Гришу. Он стоял в проеме, буравя меня взглядом. На его бугристой руке, оголенной по локоть, аж синел здоровенный якорь. Мы с Колькой его побаивались – уж больно грозно смотрел.

«Секретное место» – это крыша старых кирпичных сараев. Туда мы лазили чаще, чем уроки делали. Вскарабкавшись по забору, я увидел рыжую голову.

– Привет, Рыжий! – крикнул я.

– О, Макс! – Колька даже не поднял головы, увлеченно ковыряя смолу перочинным ножичком.

– Смотри, какой артефакт! – торжественно достал я лупу. Недавно дедушка подарил мне увеличительное стекло! Круглое, толстенькое. Если через него посмотреть – всё сразу в десять раз больше! Прямо как под микроскопом!

– О–о–о! – завопил он. – Да это же настоящая солнечная пушка!

И мы тут же задумали великое дело – выжигать смолу! Прямо первооткрыватели! Ученые–исследователи! Солнце жарило вовсю. Через минуту от нашей «пушки» пошел дымок. Прямо как у паровоза!

Прошло полчаса, а может, час. Вдруг я понял: мы прожгли смолу насквозь! Доски торчат.

– Давай посмотрим, что там! – азартно предложил я.

Мы отковыряли обугленные куски, смола липла к пальцам, как разогретый пластилин! И со скрежетом стали тянуть доски. Постройка старая. Вскоре в крыше зияла дыра размером с бабушкину сковородку для оладий!

Заглянули внутрь – и остолбенели!

Там стоял мощный мотоцикл с люлькой – настоящий, грозный, взрослый! Хром блестит! А вокруг – целые башни! Полки до потолка, забитые журналами!

– Рыжий, давай один достанем! – прошептал я.

Колька сунул руку в дыру и вытащил журнал.

– «За рулём»! – прошептал он.

Мы переглянулись, сунули журнал за пазуху (у меня он жутко щекотал живот!) и дали дёру. Отбежав подальше, плюхнулись под кустом сирени. Сердце колотилось, как мотор у «Ижа»!

– «Волга» ГАЗ–21, – читал я вслух, смакуя каждое слово, – максимальная скорость – сто двадцать километров в час!

– Ого–го–го! – Колька округлил глаза, как фары той самой «Волги». – Это ж быстрее, чем «Москвич» у моего папы! Там всего сто!

Мы хихикали, как сумасшедшие, разглядывая блестящие картинки. И вдруг Колька, оторвавшись от гоночного «ЗИЛа», спросил шепотом:

– А нас... нас вдруг кто засек? Никто не видел?

Тут у меня внутри будто щёлкнул выключатель. Картинки померкли. До меня дошло. Мы же... взяли чужое! Без спросу! Стало так жутко стыдно, уши загорелись, будто на них налили кипятку.

– Надо! – выдохнул я. – Надо вернуть журнал! И.… и дыру заделать! Чтобы никто не узнал!

Колька мрачно кивнул, лицо вытянулось, как у лошади Пржевальского.

– Ладно! – сказал я, взяв командование. (Это ж я лупу притащил!) – За молотком и гвоздями пойду я! А ты, Колька, ищи скорее доски! Любые! Чтобы залатать дырку, как заплатку на штанах!

Припустил я во двор, как ошпаренный. Дядя Вася как раз играл в шахматы с сантехником дядей Степаном. Напряженная партия! Оба насупились. На столе лежала газета «Известия», а рядом – старенький коричневый чемоданчик дяди Степана.

Я подскочил, запыхавшись.

– Дядя Степан! – пискнул я. – Одолжишь... молоток с гвоздями? На минуточку!

Дядя Степан даже бровью не повел.

– Возьми... в чемодане... – буркнул он, не отрываясь от доски. – Только не шуми!

Я распахнул чемодан. Там: пассатижи, отвертка, клубок веревки. Выхватил увесистый молоток и горсть гвоздей – от маленьких до здоровенных. Сердце застучало: «Трах–трах–бабах!» И – бегом к Кольке!

Взобрались на крышу. Колька швырком закинул журнал обратно в щель и приложил к дыре две кривенькие дощечки, найденные в кустах. Я торжественно вручил ему гвозди, солидно замахнулся молотком – прямо как кузнец!

Начали заделывать дыру. Тра–та–та! Бум–бум–бум! Стучали что есть мочи! Гвозди гнулись, летели во все стороны. Но нам казалось – мы возводим неприступную крепостную стену! Ура! Дыры не видно! Почти... И совесть теперь чиста!

Закончив «ремонт», мы спустились и побрели обратно, таща молоток. Шли молча, как партизаны. Стыдно было жутко, но теплилась надежда: вроде исправился!

Подошли к столику. Баталия кипела. Дяди не заметили нас. Я тихонько сунул молоток и гвозди обратно в чемодан. Дядя Степан только кивнул. Я поймал взгляд Кольки – и пошел домой, стараясь ступать тихо, как индеец.

Дома сел за «Тома Сойера». Сделал вид, что читаю.

Бабушка заглянула, улыбнулась:

– Молодец, что слово сдержал.

А у меня на душе кошки скребли. Вот если бы она знала…

Я сидел, уткнувшись в книгу, но буквы расплывались. В голове: «А вдруг хозяин заметит дыру? А если заметил? А если милиционеру расскажут?»

Бабушка почувствовала неладное.

– Ты чего такой кислый? – спросила она, ставя компот.

– Да так… Том Сойер тоже крышу продырявил, – буркнул я не думая.

– Что?!

Я аж подпрыгнул.

Бабушка прищурилась:

– Максим, ты мне сейчас всё расскажешь. По порядку.

Пришлось сознаться. От слова «увеличительное стекло» бабушка вздохнула, от «мотоцикла с люлькой» схватилась за сердце, а когда я дошёл до журнала «За рулём», обмякла и села:

– Сейчас идем за Колькой и идете извиняться! И точка!

– Но мы же всё заделали! – попытался я выкрутиться.

– Досками с гвоздями? – Бабушка фыркнула. – Этот сарай принадлежит дяде Грише из четвертого подъезда. Он там свой мотоцикл хранит. И журналы бережёт, как зеницу ока! Мне стало плохо. Дядя Гриша – гроза всего двора! Бывший моряк! Нас точно на рею поднимет!

Позже мы с Колькой, понурые, стояли перед дядей Гришей. Бабушка рядом.

– Так–так, – дядя Гриша скрестил руки. – Это вы мою крышу штурмовали... с пушкой?

Мы молчали. Уставились в сандалии.

– А журнал хоть понравился? – неожиданно спросил он.

– Там про «Волгу» 1966 года… – прошептал Колька.

Дядя Гриша вдруг рассмеялся:

– Ладно, разбираетесь в машинах – уже не пропащие. Но крышу заделаете нормально. Под моим руководством.

Так мы вместо наказания получили «курс молодого бойца»: учились забивать гвозди, стругать доски и даже немного разбираться в моторах. А журнал «За рулём» дядя Гриша нам… подарил. Правда, сказал:

– Только больше по крышам не лазить! А то в следующий раз – к родителям с повинной.

Перед сном я лежал и умудренно размышлял: «Вот ведь как бывает. Узнал я сегодня, что гораздо лучше сразу признаваться в глупостях. А то потом только хуже. И что взрослые иногда бывают… свои в доску. Настоящие!»

А «Тома Сойера» я всё–таки дочитал. Оказалось – классная книга! Теперь понимаю, почему мы с Колькой так похожи на Тома и Гекльберри... Только, пожалуй, похулиганить мы можем еще лучше

Пломбир за правду

Вторая неделя каникул! Просыпаюсь – и аж дух захватывает! Впереди – целая вечность свободы, как будто лето растянули в резиночку, и конца–края не видно. На кухне – тишина и записка от бабушки: «Максюша, завтрак на столе. Вернусь к обеду. Не балуйся!» Отлично же! Тёплые пирожки с капустой, чай в стакане с гранёными боками... Только я собрался помечтать, как этот чудесный день проведу, как вдруг: БАМ–БАМ–БАМ! Так в дверь колотят, будто пожарные приехали!

– Кто там?! – кричу я, чуть не поперхнувшись пирожком.

– Это я, Колька! Открывай!

Рыжий мой друг! Живет этажом выше, и с ним никогда не соскучишься. Открываю – стоит, сияет, как новенький пятак! Весь перекошенный от нетерпения, в глазах – искры фейерверка.

– Заходи! – предлагаю.

– Не–а! – машет он руками, запыхавшись. – Одевайся быстрее! Я тебе кое–что покажу! Такую штуку! – И уже разворачивается, готовясь бежать.

Колька есть Колька. Через пять минут, в подъезде, на ходу застегивая рубаху и чуть не сбив с ног соседского кота Барсика, я уже во дворе. Колька сидит на лавочке, как на троне, и держит что–то огромное за спиной. Увидел меня – заржал:

– Ты и черепаха, Макс! Я уж думал, к обеду вылезешь!

– Сам черепаха! – огрызнулся я, но любопытство щекотало сильнее обиды.

Тут он с торжеством, как фокусник из цирка, достал… воздушного змея! Такого я еще не видывал! Огромный, пестрый, как попугай, с длиннющим хвостом из ленточек! Прямо сказка, а не змей!

– Папа подарил! – захлебывался Колька от восторга. – Бежим на институтский двор – запустим! Там места – хоть отбавляй!

Мы помчались, как угорелые. Змей трепыхался у Кольки за спиной, будто живой и рвался в небо.

Институтский двор был пуст, как вымерший. Студенты все по аудиториям, слава богу. Мы распутывали нитку, спорили, кто будет запускать, бегали по траве, смеялись до коликов. А змей! Ох, и красавец же был! Взлетал все выше и выше, качался на ветру, сверкал на солнце – настоящий король неба! Я даже забыл про пирожки и про всё на свете.

Через час восторга, когда змей парил чуть ли не в стратосфере, мне в голову пришла гениальная, как мне показалось, идея:

– Колька! – заорал я. – Давай ты его запускаешь, а я буду сбивать камнями! Как в тире! Только по змею, не по тебе!

– Ура! – завопил Колька, дико обрадовавшись. – Военный маневр! – И рванул от меня подальше, таща за собой нитку, как ошпаренный.

Я нашел камушек – гладкий, увесистый, самый сбивной. Прицелился тщательно. Змей так красиво трепыхался, такой огромный, такой Колькин... А я вот сейчас щелкну – и попаду с первого раза! Как настоящий снайпер! «Ага, – подумал я, – сейчас я тебя, пернатый!» Представил, как он звонко щелкнет по каркасу змея. Размахнулся... и БА–БАХ! Только вот беда – камень просвистел мимо пестрого хвоста и прямиком в окно второго этажа!

ТРРРАААХХХ!

Звук был такой, будто разбилась целая хрустальная ваза бабушкиной тетушки Гали. Стекло рассыпалось вдребезги, мелкие осколки брызнули во все стороны, звеня, как злые стеклянные пчелки.

Мы замерли. Стало тихо–тихо, только сердце колотилось: «Бум–бум–бум! Бум–бум–бум!» – прямо как барабан на параде. Мы переглянулись. В глазах у Кольки был написан весь ужас мира. Он вдруг аж присвистнул, тоненько, как пойманный воробышек: «Ой, мамочки...». И в этот же миг мы дали дёру! Бежал я так, будто за мной гнался не просто Бармалей, а целая стая голодных тигров! Сандалии цокали по асфальту, ветер свистел в ушах. Влетел в подъезд, вскарабкался по лестнице, ворвался в квартиру – и наткнулся на бабушку. Она как раз вернулась.

– Максим! – ахнула она, увидев мое лицо. Оно, наверное, было белее мела, а глаза – как у пойманного воришки. – Что с тобой? Испугался чего?

– Да так… – выдавил я, отворачиваясь и пытаясь отдышаться. – В догонялки играли… с Колькой… Он так гнался! Прямо как леопард! – И шмыгнул в свою комнату, будто мышь в норку.

Весь оставшийся день меня грызла совесть. Да не грызла – ГРЫЗЛА! Как голодная белка орех. Пробовал читать – буквы плясали перед глазами. Даже мультик по телевизору смотреть не мог – всё видел это злосчастное окно, рассыпающееся на тысячи злых осколков. Сквозь гул в ушах вдруг услышал – тихонько скребутся в дверь. Раз. Потом еще раз. Я затаил дыхание. Знаю, это Колька. Стоит на площадке, носом в щелку, и ждет. Но я не встал, не открыл. Лежал, уткнувшись лицом в подушку, и слушал, как скребут. Потом тихие шаги – и больше ничего. Стало еще хуже. Вспомнился вдруг рассказ, который мы читали в школе, там было написано: «Всё тайное становится явным». Слова эти звенели у меня в голове громче, чем те стекла. К вечеру я не выдержал. Ноги сами понесли меня к бабушке, которая вязала на кухне.

– Бабушка… – прошептал я, глядя себе под ноги.

– Ну? – оторвалась она от носка.

– Я… я стекло… в институте… разбил… камнем… – выдавил я, чувствуя, как уши наливаются горячим кипятком.

Бабушка вздохнула. Такой глубокий вздох, будто подняла мешок картошки. Покачала головой:

– Ох, Максюшечка… Завтра пойдём. Раньше времени. За содеянное, внучек, надо платить. И не рублем одним.

Этой ночью я не спал. Совсем. Ворочался. Мне чудилось, что вот–вот придут милиционеры в синих фуражках, скрутят меня и отвезут в тюрьму. А там – решётки, злые надзиратели и хлеб с водой. Может, даже на каторгу отправят, в Сибирь, добывать золото! Или на кирпичный завод – бить стекла, раз уж я такой мастер! Бабушка храпела за стенкой, а я лежал и слушал, как стучит мое предательское сердце: «В тюрьму! В Сибирь! На кирпичный!»

Утром мы шли в институт молча. Ноги у меня были ватные, совсем не слушались. Сердце колотилось уже не «бум–бум», а «тук–тук–тук–тук» – как отчаянный дятел. Бабушка шла решительно, держа мою руку так крепко, что я не смог бы сбежать, даже если бы захотел, а хотелось ужасно!

Подошли к вахте. Бабушка сказала вахтёрше, тете Люде, всю правду. Честно–пречестно. Та подняла брови до самого лба, посмотрела на меня так, будто я был не Максим, а Годзилла, разгромивший Токио, набрала какой–то номер и что–то тихо сказала в трубку.

Ждать пришлось недолго. Ко мне спустилась женщина. Строгая. В очках. На голове – пучок, тугой–претугой, будто ее стянули резинкой навечно, а сверху торчала смешная заколка в виде божьей коровки. С папкой под мышкой.

Бабушка снова всё объяснила. Я стоял, уткнувшись носом в свои сандалии, и ждал казни. Вот сейчас скажет: «В тюрьму! В Сибирь! На кирпичный!»

Женщина посмотрела на меня. Потом на бабушку. Потом снова на меня… И вдруг – улыбнулась! Не широко, но улыбнулась!

« Молодцы, что пришли сами, – сказала она. – Честность дорогого стоит. Мы как раз собирались обзванивать мастерские и вызывать участкового.» Потом она вдруг взглянула куда–то вверх и добавила: «Хорошо еще, что кабинет пустовал. А то бы кто–нибудь порезался...» – Она повернулась к бабушке: «Нужно будет оплатить стоимость стекла и работы по замене. Пройдемте в бухгалтерию.»

В бухгалтерии пахло бумагой и казёнщиной. Тетенька за столом щелкала счетами так громко, как будто стреляла из пулемета. Бабушка молча достала кошелек. Я смотрел, как она пересчитывает деньги, и готов был провалиться сквозь этот скрипучий линолеум прямиком в центр Земли. Каждый шелест купюры был как удар хлыста. Расплата!

Возвращались мы молча. Я шагал, чувствуя себя самым последним преступником на свете. В ушах еще звенели счеты из бухгалтерии, шелестели купюры. «Всё, – думал я, – теперь навек опозорен. Бабушка разорена. И мороженого мне теперь до старости не видать!» Вся вечность каникул вдруг померкла. И тут бабушка вдруг остановилась. Не сказав ни слова, взяла меня за руку и подвела к знакомому синему ларьку. Она посмотрела на меня своими спокойными глазами. «Пломбир будешь?» – спросила она совершенно обыденно, будто спрашивала: «Суп на обед будешь?».

Я растопырил рот. От неожиданности. От несправедливости такой! «Как?! – завопило во мне. – После тюрьмы, Сибири, кирпичного завода и полного разорения?! Мне – мороженое?!» Как можно есть мороженое после всего этого?!

– Бу–буду… – прошептал я.

Бабушка купила два брикета. Мы сели на лавочку. Я откусил холодный, сладкий пломбир. Он таял во рту, смешиваясь со слезами стыда и облегчения. Бабушка ела молча. Потом сказала:

– Главное – сознался. И отвечаешь. Это по–взрослому. Молодец.

И вот я иду, ем этот удивительно вкусный пломбир, а в голове крутится: «Всё тайное стало явным. И страшно было… ой как страшно! Но теперь… как–то спокойно. Даже… хорошо».

Вот она – расплата. Оказывается, она бывает не только страшной, но и… сладкой. И почему–то после нее на душе становится чисто и светло, как после грозы.

БА–БАХ

Летние каникулы – это самое–самое! Солнце печёт так, что асфальт плавится, мультики по телевизору крутят без конца. Я сидел, смотрел «Ну, погоди!», волк опять за зайцем гонялся, и думал: «Вот бы так всегда! Чтоб лето никогда не кончалось!»

Потом живот заурчал. Пошёл к бабушке на кухню:

– Бабуль, а что на обед будет?

– Супчик вермишелевый, да макароны с подливкой, – ответила она, помешивая что–то в кастрюле.

У меня слюнки прямо ручьём потекли! Бабушкина подливка – это ж нечто! Я сел за стол и слопал всё до последней макаронины. Потом как вскочу:

– Бабуль, я на улицу! – крикнул и хлопнул дверью так, что стекла задребезжали.

Во дворе на нашей лавочке сидел Санька, мой лучший друг. Сидел, болтал ногами и смотрел куда–то вдаль, на институтские корпуса.

– Сань, чего такой кислый? – подскочил я.

– Да не кислый я! – отмахнулся он. – Просто думаю…

– О чём?

– Об арбузе… – вздохнул Санька.

И тут меня СРАЗУ как током ударило! Арбуз! Раньше я их не очень–то жаловал, косточки эти вечные… Но сейчас вдруг вспомнил – как он сладко пахнет свежестью, как хрустит под ножом, какой он холодненький и сахарный внутри, красный–красный!

– Сань! – заорал я. – Давай найдём арбуз!

Он удивлённо поднял брови:

– А где? В магазине – деньги нужны. У меня – ноль.

– Бутылки! – выдал я гениальную идею. – Пустых бутылок насобираем, сдадим – и арбуз купим!

Санька как прыгнет с лавочки:

– Не голова, а дом советов! Да ты гений, Макс! Пошли!

Мы два часа лазили вокруг института, как сыщики. Заглядывали под каждый куст, в каждую канавку, возле каждой скамейки – искали пустые бутылки. А студенты, видимо, в этот день были очень аккуратными – ни одной не оставили! Чисто!

– Вот незадача–то! – тяжело вздохнул Санька, вытирая пот со лба. – Как же арбуз–то?

Тут я увидел здоровенную фуру, припаркованную у общежития. А на ней – горы зелёных полосатых шаров! Арбузы! Возле фуры толпились студенты, покупали и уносили арбузы в общагу.

– Санька! – схватил я друга за руку. – Гениальная мысль! Давай продавцу поможем разгружать или что, а он нам за это арбуз даст! За труды!

Санька засмеялся:

– Во даёшь! А вдруг? Попробуем!

Подошли, когда последний студент ушёл, сгибаясь под тяжестью арбуза. Продавец, загорелый до черноты, в соломенной шляпе, похожей на тарелку, прищурился на нас:

– Ого! Кого принесло? Арбузца захотелось, орлы?

– Очень–очень! – закричали мы в два голоса, как по команде.

Я, стараясь говорить как можно взрослее, выпалил про наш провальный план с бутылками и предложил помочь: загружать, разгружать, сторожить – что скажет!

Он усмехнулся, добрые глаза щурясь от солнца:

– Помощники? А что умеете–то? Арбузы ворочать – дело не простое.

– Мы сильные! – бодро отрапортовал я. – И быстрые! Честно – честно!

– Честно, говоришь? – Продавец пристально посмотрел на нас, потом хмыкнул: – Ладно уж, раз честные глаза. Вижу, парни вы надежные. Заслужили.

Он ловко залез в кузов фуры и выкатил оттуда два арбуза. Не огромных, но и не маленьких – самые что ни на есть «мальчишечьи».

– На, держите! – протянул он нам по арбузу. – Только смотрите, не уроните!

– Бесплатно?! – аж подпрыгнул я от неожиданности. Санька тоже глаза округли.

– А то! – засмеялся продавец. – Честным глазам не жалко! Несите, пока мамки не увидели, а то отберут! Да не забудьте помочь как–нибудь в другой раз – слово дали!

Мы понеслись домой, сжимая драгоценные, прохладные арбузы. Я уже представлял, как бабушка ахнет, как удивится:

– Максюша, родной! Да ты откуда арбуз–то взял? Золотой ты мой!

– Бутылки сдавал, бабуль! – скромно отвечу я. Не буду же я говорить, что просто так дали! Звучит–то как! А слово я ведь дал помочь потом...

Санька рядом нес свой арбуз аккуратно, двумя руками, как хрустальную вазу. Он то и дело поглядывал на полосатый бок, и я видел, как он улыбается про себя – наверное, представлял, как будет хрустеть сочным ломтем. И вот я уже почти у своего подъезда, торжествую, представляю бабушкино лицо... И вдруг…

БА–БАХ!

Нога моя запнулась о торчащий из асфальта камень. Арбуз выскользнул из рук, взлетел в воздух, перевернулся разок и – шлёпнулся! – со страшным треском разбился об асфальт. Зелёные осколки, красная мякоть… Всё пропало!

Я сел прямо на землю рядом с этой мокрой лужей–кашей и заплакал. Горько. От обиды. От досады. От того, что бабушка теперь не похвалит. От того, что арбуза больше нет. И вранья этого глупого не надо.

Санька стоял рядом. Он молча смотрел то на моё искаженное горем лицо, то на жалкие осколки его мечты, размазанные по асфальту. Потом он вздохнул, крепче сжал свой целый, красивый арбуз, который еще минуту назад так бережно нес, и решительно шагнул ко мне.

«На, Максим, – сказал он тихо, но твердо, протягивая мне свой арбуз. – Бери. Твоя идея была. Ты больше старался.»

Я поднял заплаканное лицо. Стыд за свои слезы обжег щеки. Я видел разбитый арбуз, видел честные, чуть грустные глаза Саньки, видел этот круглый, целый шар, который он протягивал мне – отдавал свою мечту. И внутри что–то перевернулось. Слезы подступили снова, но уже другие – от стыда и вдруг нахлынувшей теплой волны благодарности. Врать бабушке не хотелось. И этот арбуз... он был теперь наш. Общий.

– Сань… – всхлипнул я, вытирая кулаком сопли. – Пошли ко мне! Быстро! Разрежем его вместе! На двоих!

– Ура! – крикнул Санька, и в его глазах снова вспыхнула радость.

Мы шли домой, неся один арбуз на двоих, и я думал: «Вот это друг! Лучший друг на свете! И как же здорово, что каникулы ещё целых два месяца! Целых два!»

Секретные прятки

День замер в раскаленном оцепенении. Даже воробьи, обычно неугомонные и шумные, сидели на проводах тихо–тихо, будто серые носочки, развешанные для просушки. Мы с Сашкой, как вымоченные тряпки, лежали под кустом сирени... Прятаться от солнца было негде, а играть – сил никаких. И вдруг – топ–топ–топ! – по раскаленному асфальту, подпрыгивая в своих сандалиях, как мячик, бежала Олька. Глаза у нее блестели хитро, а в руке болтался старый, ржавый висячий замок без ключа, который мы когда–то нашли в песочнице.

– Эй, сонные тюлени! – крикнула она, остановившись и задыхаясь. – Чего распластались? Пойдемте играть! Я придумала Секретные Прятки!

Сашка только фыркнул:

– В такую духоту? Да я сейчас сам как секрет – меня никто не найдет, потому что не встану!

– А вот и пойдемте! – Олька тряхнула косичками с бантами цвета спелой вишни. – Не простые прятки! С секретом! – И она загадочно подняла замок. – Кто спрячется, тот должен запереться! Изнутри! Чтоб никто не мог подсмотреть или подсказать! А искать – только по одному! И кричать нельзя! Только шепотом! Тсс! Тсс! Тсс! Как шпионы!

Идея показалась нам диковинной. Запереться? От кого? От своих же? Но в глазах у Ольки горели такие искры азарта, что мы с Сашкой невольно поднялись. Сон как рукой сняло.

– Ладно, – сказал я. – Где прятаться–то? Двери–то у всех на ключ закрыты.

– А в подвалах? В сарайчиках? – зашептала Олька, озираясь. – Вот у дяди Миши в сарайчике дверь на крючок. А в подвале под лестницей – там же задвижка! И в старом шкафу на чердаке нашего сарая – он огромный! Там тоже крючок есть! Я проверяла!

Мы пошли. Первым прятаться выпало Сашке. Он выбрал сарайчик дяди Миши. Мы проводили его, помогли зацепить крючок изнутри. Дверь щелкнула. Сашка заперт! Олька зашипела:

– Тсс! Теперь ты, Максим! Прячься! Я буду считать до ста! Шепотом!

Я метнулся к подвалу под лестницей. Там было темно, сыро и пахло землей и старыми картошками. Я влез, нащупал железную задвижку и с громким скрежетом задвинул ее. Теперь я – секрет в коробочке! Слышно было, как Олька шепчет за дверью: «...девяносто восемь... девяносто девять... сто! Иду искать!»

Шаги затихли. Я прижался ухом к щели. Тишина. Только сердце стучит: «Тук–тук–тук!» – как дятел по дереву. Прошло минут пять. Десять. Жарко стало, душно. Я уже начал думать, что Олька меня забыла или сама куда–нибудь заперлась, как вдруг – шорох у двери! Кто–то осторожно дернул за ручку. Задвижка звякнула. Потом тишина. Я замер. Искала? Не нашла? Ушла? Еще минут пять тянулось мучительно долго. Потом шаги вернулись. И вдруг – знакомое шипение:

– Максим! Ты тут? Отзовись шепотом!

– Тут! – прошептал я в щелку.

– Открой! Сашку не могу найти! Пропал! Будто сквозь землю провалился!

Я отодвинул задвижку. Олька стояла вся раскрасневшаяся, глаза огромные.

– Я везде искала! – шептала она. – И в сарайчике крючок снаружи! Дверь открыта! А Сашки нет! И в шкаф на чердаке заглядывала – пусто! Куда он делся?

Мы пошли к сарайчику. Дверь действительно была открыта, крючок болтался снаружи. Внутри – только лопата да лейка. Никакого Сашки.

– Может, он вылез и спрятался еще где? – предположил я.

– Но зачем? – удивилась Олька. – Правила же! Заперся – сиди, пока не найдут!

Тут нас обдало холодком. Что, если... что если он не сам вышел? Вдруг его... увели? Или он испугался там чего? Сарайчик–то темный!

Мы бросились искать. Заглянули за гараж, под крыльцо, в кусты смородины. Нигде! Олька уже начала всхлипывать:

– Сашка! Где ты? Отзовись! Не страшно! Мы не сердимся!

Тишина. Даже воробьи замолчали. Жара давила еще сильнее. И вдруг я вспомнил про старый шкаф на чердаке сарая. Олька говорила, что заглядывала, но... а если он там и притих?

– На чердак! – скомандовал я.

Мы влетели в подъезд соседнего дома. Лестница на чердак была крутая и пыльная. Я полез первым. На чердаке пахло сеном и сухофруктами. В углу стоял тот самый огромный шкаф, темный, с резными дверцами. Я подошел, прислушался. Тишина. Осторожно потянул за ручку. Дверь не поддавалась. Закрыто! Изнутри!

– Сашка! – шепнул я в щель. – Ты там?

Молчание.

– Сашка! Это мы! Олька и Максим! Открой!

Опять тишина. Олька, забравшаяся следом, дернула меня за рубашку:

– Может, он... не может открыть? Или ему плохо? Открывай силой!

Я ухватился за ручку, уперся ногой в шкаф и дернул изо всех сил. Старое дерево скрипнуло, крючок внутри звякнул, и дверь распахнулась. В темноте шкафа сидел... нет, спал Сашка! Сидел, подперев голову рукой, и сладко посапывал. Рядом валялся тот самый ржавый замок.

Мы остолбенели. Олька первая опомнилась. Она ткнула Сашку пальцем в бок:

– Сашка! Ты что делаешь?! Мы тут с ума сходим, а ты спишь!

Сашка вздрогнул, открыл глаза, сонно поморгал:

– А? Что? Нашли? – Он зевнул во весь рот. – Я тут... присел... а тут так тихо... и пахнет черносливом... и уснул. – Он потянулся и вдруг спохватился: – А замок! Я же должен был запереться! – Он сунул руку в карман. – Ой, а ключа нет... Я его потерял, наверное. Поэтому и не заперся. Просто прикрыл дверь. А потом... сон сморил.

Олька замерла. Глаза ее сначала округлились от возмущения, потом сузились до щелочек. Щеки надулись, как у хомяка. Она молча развернулась и поплыла к лестнице с видом оскорбленной королевы. Потом остановилась, обернулась и сказала ледяным тоном:

– Правила игры нарушены. Сашка не заперся. Значит, он... проиграл. И больше в Секретные Прятки мы с ним... – она сделала паузу для важности, – НЕ ИГРАЕМ! Никогда!

Сашка только чесал затылок и смущенно улыбался. Я еле сдерживал смех. Олька, фыркнув в последний раз, гордо спустилась вниз. А мы с Сашкой еще долго сидели на пыльном чердаке, смеялись и ели найденную в углу засохшую курагу, которая пахла солнцем и тем самым днем, когда Олька придумала свои Секретные Прятки, а Сашка их проспал. И до сих пор, когда вижу старый висячий замок, вспоминаю Ольку с ее горящими глазами и строгими правилами, которые были важнее всего на свете. Особенно когда их нарушал Сашка.

Два лишних винтика

У меня есть дедушка, нн самый что ни на есть инженер! Настоящий! С бородой, в очках и с руками, которые умеют всё: и сломанный патефон починить так, что он запоет громче прежнего, и радиоприёмник собрать из каких–то железок и проволочек, который ловит даже голоса из Америки!

Дедушка живёт далеко, но когда он приезжает к нам – это настоящий праздник! Откроет свой потрёпанный чемоданчик, а там... Королевство Загадок: то моторчик от игрушечной машинки, то блестящая шестерёнка с пружинкой, то какая–нибудь штуковина с лампочками. И он всегда рассказывает про них такие истории, что аж дух захватывает!

И вот, в один из таких приездов, дедушка привёз мне подарок. Нет, не игрушку, а... будильник! Но какой! Все будильники – здоровенные, железные, по утрам трещат, будто в них камни сыплют. А этот... Этот был волшебный! Маленький, беленький, весь из гладкого–гладкого пластика, будто выточенный был из кусочка сахара. И звенел он не треском, а как колокольчик! Тоненько так, нежно: «Дзынь–дзынь!» А внутри, за прозрачным окошечком, сидел самый настоящий красный молоточек и стучал по двум серебристым чашечкам. Красота неописуемая!

– Папа, это же слишком дорого! – сказала мама.

А дедушка только улыбнулся, своей хитрой инженерной улыбкой:

– Ничего, ничего, пусть Максимка учится ценить точную механику.

И поставил его на тумбочку в зале.

С тех пор этот белый будильник стал моей звенящей страстью. Каждое утро я завороженно смотрел, как прыгает красный молоточек и слушал его нежный звон. А днём я подходил к нему, брал в руки (он был такой лёгонький!), переворачивал и разглядывал крошечные винтики на задней крышке. Что же там внутри этого белого чуда? Как устроено это королевство, где живёт звонкий красный молоточек? Какие там шестерёнки? Мне так хотелось заглянуть туда, в самую сердцевину дедушкиного подарка! Но я боялся. Дедушка, как инженер, бы понял, а вот мама с папой...

И вот звёзды сошлись! Родители собрались в гости.

– Максим, ты уже большой, посидишь один? – спросила мама.

Я надул щёки, сделал важное лицо, как у капитана корабля, и ответил:

– Конечно! Сегодня я дежурный по квартире!

Дверь закрылась. Тишина. Сердце застучало: «Тук–тук–тук!» – громче дедушкиного молоточка из будильника.

Я подошёл к тумбочке. Будильник смотрел на меня своим круглым глазом–циферблатом. «Максим! – будто шептал он. – Неужели не хочешь узнать мои секреты? Дедушка бы одобрил!»

Мои руки вдруг сами собой потянулись к маленькой отвёртке, которая лежала в ящике стола. И пошло–поехало!

Открутил заднюю крышечку... Ах! Там было целое сокровище! Крошечные, блестящие, как новые монетки, шестерёнки. Тоненькая пружинка, похожая на серебряную ниточку. И сам виновник торжества – красный молоточек на своей изящной дужке. Пахло маслом и... тайной!

Я был счастлив! Я аккуратно, как настоящий часовщик, выкладывал все детальки на разложенную газету. Каждая казалась мне драгоценной частичкой инженерного гения. Я представлял, как расскажу дедушке, что разобрал и собрал его подарок!

Но время, предатель, бежит без оглядки! Я так увлёкся этим шестерёночным конструктором, что не заметил, как пролетели два часа. Вдруг – ключ в замке! Сердце моё сделало сальто и застряло где–то в районе коленки. Родители!

Паника! Я судорожно начал тыкать детали обратно. Шестерёнки норовили укатиться, пружинка выпрыгнула и спряталась под ковёр, винтики путались под пальцами. В голове – полный туман. Что? Куда? Как это держалось? Руки стали ватными.

Дверь открылась. Вошли мама и папа, весёлые, с морозным воздухом.

– Как наш дежурный?.. – начал папа и замер, увидев меня.

Я стоял посреди комнаты, как памятник Любопытству и Раскаянию. В одной руке – белый пластиковый корпус будильника, из которого торчали провода и беспомощно выглядывали шестерёнки. В другой руке – два маленьких, злополучных винтика и та самая серебристая шайбочка, что никак не хотела на своё место.

Грусть на меня нахлынула такая, что аж глаза защекотало. Я погубил дедушкино чудо! Медленно подошёл к папе и протянул ему обе руки: в одной был будильник–калека, а в другой – злосчастные детали.

– Я... я хотел посмотреть, как он устроен... – выдавил я, глядя в пол. – Как дедушка...

Папа взял будильник, потряс его. Мёртвая тишина. Ни шелеста, ни намёка на «дзынь». Он посмотрел на детали у меня на ладошке, потом на маму. Мама прикрыла рот. И вдруг... они засмеялись! Не сердито, нет! Сначала тихонько, а потом так заразительно, что папа даже утёр глаза.

– Максим, – проговорил папа, отдышавшись, – видимо, инженерная кровь дедушки в тебе говорит! Настоящий исследователь! Только вот... метод освоил пока только разборный.

Он потрепал меня по волосам.

На следующий день они отнесли бедолагу–будильник в часовую мастерскую. Мама потом рассказывала, как седой мастер в большом увеличительном стекле посмотрел на кучку деталей, покрутил головой и засмеялся:

– Ого! Да у вас дома юный механик растёт! Знатный «сборщик»! Два винтика лишних и шайбочка – это фирменный знак!

Будильник починили. Он снова звенел своим нежным «дзынь–дзынь!», и красный молоточек бодро подпрыгивал. Но с тех пор мама, стоит мне что–нибудь разобрать (пусть даже просто ручку), смотрит на меня с тёплой улыбкой и говорит:

– Что, сын–инженер? Опять дедушкины гены проснулись? Что на этот раз исследуешь?

И хоть я ещё не знаю, стану ли инженером, как дедушка, но прозвище «сын–инженер» мне нравится. Оно напоминает мне о том белом будильнике, о двух лишних винтиках и о том, что любопытство – это, наверное, самое главное, что передал мне мой дедушка.

Только собирать, оказывается, надо учиться тщательнее!

Лошадкин с лошади упал

У нас в школе, 6 «А» классе, учился Сашка Лошадкин. Лошадкин – фамилия как фамилия, но уж больно подходящая: Сашка был крепкий, шустрый, как молодой жеребчик. И умный! Головастый! По математике – зубр, по русскому – хоть сейчас в академики. Все контрольные на «пять», у доски – бойко, уверенно. Учителя его обожали, особенно наша математичка Ольга Васильевна – у неё прямо глазки загорались, когда Сашка начинал решать.

А у Сашки был брат – близнец Юрка. Тоже Лошадкин. И внешне – копия! Точь–в–точь! Тот же вздёрнутый нос, веснушки, торчащие вихры. Но вот характер – совсем другой. Сашка – огонь, искра, везде первый. А Юрка – тихий, себе на уме, спокойный, как… как лошадь после работы. И учился он… скажем так, не очень. Кстати, в шестом «Д». А главное – они постоянно ссорились! Как кошка с собакой! То из–за велосипеда, то из–за последней котлеты, то просто так – взглянули друг на друга и подрались! Ругательства, кулаки, портфели летят во все стороны!

Руководство школы, да и их родители, устали их разнимать и мирить. И придумали: «Раз они как петухи, пусть живут в разных курятниках!» То есть в разных классах. Сашку – к нам, в «А», а Юрку – в «Д», подальше друг от друга. Вроде бы затихло. Виделись редко, на переменах обходили друг друга стороной.

И вот однажды, перед самым концом четверти, подходит ко мне Сашка, весь такой озабоченный:

– Слушай, у Юрки беда. По математике у него в четверти маячит двойка!

– И что? – спрашиваю я.

– А то, что я придумал! – в глазах Сашки загорелся авантюрный огонёк. – Мы же близнецы! Ольга Васильевна не всех в лицо помнит. Я завтра пойду вместо него на математику! Отвечу! А он… – Сашка хитро прищурился, – …а он пойдёт вместо меня на русский к Алле Александровне. У нас же словарный диктант, там отвечать не нужно. Просто посидит. И всё! Я ему тройку вытяну, а у него двойка не выйдет! Гениально?

Честно? У меня аж дух перехватило. Рискованно! Но… гениально, да. Мы же с Сашкой дружили, и Юрку, в общем–то, было жалко – парень он неплохой, просто ленивый. – Ладно, – говорю, – только смотрите, не попадитесь!

На следующий день – спектакль! Юрка, надев Сашкину рубашку (чтобы уж наверняка), робко прокрался в класс на урок русского языка. Сел на Сашкино место, втянув голову в плечи. Алла Александровна, наша строгая, но справедливая учительница русского языка, даже не взглянула на него – Лошадкин и Лошадкин. Начался диктант. Юрка, бледный как мел, выводил буквы, словно пахал землю. Мы–то знали, в чём дело, и едва сдерживали смех.

А в это время в 5 «Д»… Там был триумф! Позже Сашка взахлёб рассказывал: вошёл он в Юркин класс, такой уверенный в себе.

Ольга Васильевна:

– А, Лошадкин! Выходи, покажи, на что способен!

И Сашка вышел. И понеслось! Теоремы, формулы, задачи – щёлкал как орешки! Говорил громко, чётко, с достоинством. Ольга Васильевна даже прослезилась от умиления: «Вот видите, дети? Вот что значит захотеть! За вечер так подтянуть знания! Лошадкин, ты меня поразил! Молодец! Пять с плюсом!» Тройка Юрки (а значит, и спасение от двойки в четверти) была у него в кармане.

Казалось бы, история закончилась? Как бы не так! Только мы собрались сделать антракт в нашем «спектакле», как дверь в класс распахнулась. Вошла... сама директор, Зоя Васильевна, а за ней – строгая комиссия из районо! Оказывается, у нас сегодня был запланирован открытый урок русского языка! А мы и не знали!

Алла Александровна слегка побледнела, но взяла себя в руки. Диктант закончен. Теперь нужно показать «работу с сильным учеником». Кто у нас самый сильный? Конечно же, Сашка Лошадкин! Алла Александровна, сияя улыбкой под прицелом директорских и районных глаз, объявляет:

– А теперь, уважаемые председатели комиссии, я покажу вам, как наши ученики умеют работать с текстом. Саша Лошадкин, выйди, пожалуйста, к доске!

Воцарилась гробовая тишина. Только Юрка, сидевший на месте Сашки, еле слышно ахнул. Весь класс замер. Мы, знавшие правду, уже давились от смеха, но виду не подавали – страшно же!

Юрка доплелся до доски, бледный как мел (который ему сейчас предстояло опозорить). Алла Александровна, сияя под взглядами директора и завуча, объявила:

– Лошадкин, покажи нашим гостям блестящий синтаксический разбор! Разбери предложение: «Брат читает интересную книгу». Выдели главные члены!

Юрка вцепился в мел, как утопающий в соломинку. Он тупо уставился на написанное. «Брат»… «читает»… Главные члены? «Книгу» – вещь полезная, наверное, главная? Или «интересную»? Она же описательная!

– Саша? – голос Аллы Александровны зазвенел, как натянутая струна. – Подлежащее? Кто?

– Э–это... – Юрка ткнул дрожащим пальцем в слово «читает». – Вот! «Читает»! Оно главное... потому что это действие!

В классе ахнули. Алла Александровна побледнела.

– «Читает» – это СКАЗУЕМОЕ, Саша! ПОДЛЕЖАЩЕЕ! Кто читает?!

– А–а… – Юрка бросил безумный взгляд на «брата». – Это? «Брат»? Но… он же не главный, он… брат! – гениально выдал он.

Директор Зоя Васильевна так высоко подняла бровь, что та скрылась в волосах. Алла Александровна, стремительно краснея, прошипела сквозь улыбку:

– Лошадкин, «Брат» – это ПОДЛЕЖАЩЕЕ! Подчеркни одной чертой!

Юрка в ступоре провёл мелом по доске. Линия пошла... но не под «брат», а под «читает», да ещё зигзагом, как кардиограмма в агонии. Мел с визгом сломался, оставив жирную черту не там, где нужно. Юрка от неожиданности громко:

– Мму–бээ! – и чихнул от меловой пыли.

Тишину взорвал дикий хохот. Кто–то с грохотом упал со стула. Алла Александровна, красная как рак, закрыла лицо руками. Директор встала, загремев стулом. Юрка стоял в облаке меловой пыли с глупо торчащим в руке куском мела и одной чертой под сказуемым – жирным памятником своему провалу.

– Тишина! – крикнула Зоя Васильевна, вставая. – Что здесь происходит?! Лошадкин! – она строго посмотрела на Юрку, который чуть сквозь землю не провалился. – Ты что, с лошади упал? Или заболел? Алла Александровна, что это?

Тут кто–то не выдержал и сквозь смех выпалил:

– Да это же Юрка! А не Сашка! Они же близнецы!

На секунду повисла тишина, а потом раздался новый взрыв смеха, на этот раз от осознания абсурдности ситуации. Алла Александровна схватилась за сердце. Зоя Васильевна оглядела Юрку с ног до головы, потом посмотрела на нас, на Аллу Александровну, и… в её глазах мелькнула странная тень. Позже мы решили, что она тоже с трудом сдерживала смех.

– Так, – ледяным тоном произнесла она. – Лошадкин Юрий, следуйте за мной. И Лошадкина Александра, которого, как я подозреваю, сейчас найдут в 6 «Д», тоже ко мне. Немедленно. А урок… урок продолжим без сюрпризов.

Разумеется, всё выяснилось мгновенно. И про двойку, и про подмену. Сашку вытащили из «Д»–класса, где он ещё купался в лучах славы «исправившегося» Юрки. Братьев отчитали по полной программе. Вызвали родителей. Ольга Васильевна была в ярости из–за обмана. Алла Александровна долго не могла прийти в себя. Юрке, конечно, влепили ту самую двойку за четверть. Сашке – строгий выговор за участие в авантюре.

Вот так Лошадкины и вошли в историю. И знаете что? После всей этой кутерьмы они… помирились. По–настоящему.

Вечером того же дня я увидел их у вешалки. Юрка мрачно ковырял пол носком ботинка, Сашка стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел в потолок. Тишина стояла густая–густая, как кисель. Потом Сашка вдруг легонько толкнул Юрку плечом.

– Что, Лошадь, – буркнул он. – Попался...

Юрка фыркнул. Не то чтобы ему было смешно, но так... с облегчением.

– Сам балда, – пробормотал он в ответ, но без злобы. – А кто придумал эту идею? Кто полез в петлю?

Сашка усмехнулся: – Зато твоя «кардиограмма» на доске – это было круто! Директриса чуть со стула не упала!

Тут Юрка не выдержал и хмыкнул. А потом и Сашка засмеялся. Сначала они смеялись тихо, а потом всё громче, до слёз, держась за животы. Смеялись над своим провалом, над меловой пылью, над тем, как Сашка «купался в лучах славы» в 6 «Д» ровно до появления директора.

– Всё равно двойка, – вздохнул Юрка, вытирая глаза.

– Зато не через четверть, а завтра, – философски заметил Сашка. – Подтянешь. На велосипеде не покатаешься, пока не исправишь.

– Велосипед! – оживился Юрка. – А помнишь, как мы из–за него дрались?

– Помню, – Сашка снова толкнул его, уже по–дружески. – Глупости. Давай так: я тебе с математикой помогу, а ты мне… хоть котлету последнюю уступишь когда–нибудь. Чтобы без драк.

Юрка задумался, потом кивнул: – Договорились. Только котлета – это святое. Одна уступка – одна задача.

– Ладно, скряга, – засмеялся Сашка. И они пошли домой, уже не обходя друг друга за три версты, а плечом к плечу, что–то оживлённо обсуждая. Или споря – но уже по–другому, без злости.