Магия чудная магия

Глава 1

В Тихих Бродах магия у каждого была своя.

У кузнеца Прохора огонь в горне разгорался от одного взгляда — за это его уважали и побаивались. Бабка Свирида умела заговаривать зубную боль так, что мужики выли от облегчения. Даже у соседского мальчишки Гришки получалось подзывать рыбу к удочке, и он этим страшно гордился.

А у Алёны магия была — смех один.

Она умела разговаривать с вещами. Не как в сказках, где меч отвечает героическим басом. Нет. Её вещи говорили тихо, ворчливо, по-стариковски. Старый чугунок жаловался на трещину в боку. Дверная петля ныла, что её давно не смазывали. Веник вздыхал, что его держат вверх ногами.

— И на что это годится? — фыркала мать, замешивая тесто. — Лучше б ты, как люди, хоть искру из пальцев пустила.

Алёна молчала. Что тут скажешь.

В тот день она сидела на завалинке и слушала, как старое ведро бормочет про дырку у самого дна.

— Знаю я про дырку, — сказала она ему. — Тебя бы запаять, да Прохор всё некогда.

— А ты ему скажи, — проскрипело ведро. — Скажи, пусть оловом, а не как в прошлый раз, кое-как.

Мимо прошли девчонки. Захихикали.

— Гляньте, Алёнка с ведром болтает!

Она вспыхнула. Сжала кулаки. Хотелось крикнуть что-нибудь обидное, да язык не повернулся. Только закусила губу и стала смотреть в землю, пока их голоса не растаяли за плетнём.

Чудная у неё была магия. Ни огня тебе, ни молнии. Одни жалобы старых вещей.

Беда пришла к концу лета.

Сперва замолчал колодец. Не пересох — вода стояла, чёрная и неподвижная, но вытащишь ведро, а пить нельзя: горчит, как полынь. Потом захирел скот. Коровы перестали давать молоко, куры — нестись. А по ночам над деревней пополз туман — не белый, как обычно, а сизый, тяжёлый, и в нём что-то ворочалось и сипело.

Староста послал гонца в столицу. Через три дня приехали маги.

Их было двое. Высокий, в синем плаще с серебряными звёздами, держался так, будто делал деревне одолжение самим своим приездом. Второй, помоложе, тащил сундук с книгами и всё время утирал пот.

— Проклятие на земле, — объявил высокий, едва оглядевшись. — Старое. Засело в корнях. Сейчас выжжем.

Он вскинул посох. Полыхнуло так, что куры разбежались, а Гришка ахнул от восторга. Земля вздрогнула, туман на миг отступил, заворчал — и вернулся. Гуще прежнего.

Маг нахмурился. Ударил ещё раз. И ещё. Огонь, гром, искры — вся деревня сбежалась смотреть. Красиво. Страшно.

Толку — ноль.

К вечеру высокий маг сидел на крыльце старостиной избы серый от усталости.

— Не поддаётся, — буркнул он. — Я бил в самое сердце. Должно было разорвать. А оно будто... уворачивается.

— Может, не в том месте сердце-то, — тихо сказала Алёна. Она стояла поодаль, у плетня, и сама не заметила, как сказала это вслух.

Маг поднял на неё тяжёлый взгляд.

— А ты кто такая?

— Никто, — за неё ответила мать, дёрнув дочь за рукав. — Идём отсюда. Не мешай людям.

Ночью Алёна не спала.

Туман сипел под окном, и в этом сипении ей чудился голос. Не злой. Скорее... больной. Так стонет старый чугунок перед тем, как лопнуть.

Она встала. Накинула платок. И вышла на двор, босая, по холодной росе.

— Кто ты? — спросила она в темноту.

Туман качнулся. Подполз ближе, обнял её ноги — холодный, как из погреба. И что-то в нём заворочалось, заскрипело, силясь сложиться в слова. Так с ней говорили все старые, забытые, сломанные вещи.

— Бо-о-ольно, — выдохнул туман. — Кости. Мои кости.

— Какие кости? — Алёна не отступила. Сердце колотилось где-то в горле, но она не отступила.

— Под колодцем. Забыли. Зары-ы-ыли и забыли. Темно. Холодно. Никто не слышит.

И тогда Алёна поняла.

Это было не проклятие. Не злая сила, которую надо выжечь. Это был кто-то — старый, давно умерший, забытый под землёй так глубоко, что и памяти не осталось. Кто-то, кого никто не оплакал и не похоронил как надо. И он не нападал. Он просто звал. Болью. Горечью в воде, хворью в скоте, сизым туманом — единственным голосом, что у него остался.

А столичный маг бил в него огнём. По больному-то месту. Снова и снова.

Утром она пришла к старосте. К магам. Сказала всё как есть.

Высокий маг расхохотался.

— Кости? Девчонка предлагает мне копать землю вместо того, чтобы творить высшую магию. Слыхали?

Молодой маг, что утирал пот, вдруг перестал улыбаться.

— Погодите, учитель. Если это неупокоенный... никакое разрушение его не возьмёт. Их не уничтожают. Их... отпускают.

Высокий открыл рот. Закрыл. Засопел.

— Ладно, — процедил он наконец. — Копайте. Только время теряем.

Копали у колодца до самого полудня. Мужики, староста, даже Прохор-кузнец. А под колодцем, глубоко, в слежавшейся глине, нашли их.

Кости. Маленькие. Детские.

Деревня притихла. Бабка Свирида перекрестилась.

— Это ж... в стародавние времена, говорят, голод был лютый, — прошептала она. — Детей, что померли, не всегда хоронить успевали. Так и бросали, где придётся. Прости нас, господи.

Алёна опустилась на колени у края ямы. Туман потянулся к ней — уже не сизый, светлее, будто устал злиться.

— Тебя забыли, — сказала она тихо. — Но я слышу. Мы все теперь слышим.

Кости перенесли на погост. Бабка Свирида прочитала, что положено. Прохор сколотил маленький гроб — руки у него, у здоровенного мужика, дрожали. Девчонки, те самые, что смеялись над Алёной, плели венок из последних летних цветов. Молча. Никто больше не смеялся.

А Алёна стояла у свежей могилки и слушала.

Туман редел. Развеивался. И в последнем его вздохе, тихом-тихом, она разобрала одно только слово:

— Спаси-и-ибо.

И всё стихло.

К вечеру вода в колодце стала чистой. Коровы потянулись к корму. А наутро первая курица снесла яйцо, и Гришка орал об этом на всю деревню так, будто сам его снёс.

Высокий маг уезжал хмурый. Перед отъездом он остановился у плетня, где сидела Алёна.

— Я бил по нему три дня, — сказал он. Не зло — задумчиво. — Самой сильной магией, какую знаю. А развеяла его ты. Тем, что выслушала. — Он помолчал. — Странная у тебя сила, девочка.

— Чудная, — поправила Алёна. И впервые сказала это слово без горечи.

Маг хмыкнул. Сел в повозку. Уехал.

А старое ведро у завалинки проскрипело ей вслед:

— Ну? Я ж говорил, что ты не пустая. Так что там с дыркой моей? Запаяем?

— Запаяем, — улыбнулась Алёна. — Всё запаяем. Я ведь слышу.

И вещи вокруг неё тихо, по-стариковски, забормотали — каждая о своём. А она слушала. Потому что кто-то же должен.