Люмрик и все, все, все...

Люмрик и облака

Люмрик смотрел себе под ноги, а Габа ругалась. Она шумно кашляла и громко кричала: «На облака смотри, на облака!!!». А Люмрик ну никак не мог смотреть на облака. Мама надела не него сегодня совсем новенькие сандалии из розовых лепестков, а утром шел дождь, и Люмрик стр-р-р-рашно боялся их промочить, или, что совсем ужасно, замарать.

Габа была старой. Когда она ругалась, с нее сыпалась какая-то пыль и кусочки смолы, а ругалась она часто. Ругалась и кашляла. Но ее все равно любили. Потому, что она учила находить Пути!

Возле кустов сидела Солька и ждала своей очереди, чтобы учиться. Конечно, она всегда босиком гуляет, у нее мама – самая-самая, а дома есть мокреныши. Вот и сейчас Солька достала из кармана мокреныша, зажала в ладошках и стала ему что-то шептать…

– Вверх гляди! Вверх, машкаленок!, – издалека пыхтела Габа!

– Тут грязь! – чуть слышно прошептал Люмрик. Но Габа каким-то чудом все-таки услышала, совсем закашлялась, а потом за какую-то долю секунды уже оказалась возле него. Сначала она нависла своей большой тушей, так что малыш весь оказался обсыпан пахучими чешуйками, потом сдулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Гря-а-азь?!

– Угу…

– Гря-а-а-азь?!!! – еще раз переспросила Габа?!

Люмрик совсем вжал голову в плечи и перестал дышать.

– Пока ты видишь вокруг себя грязь, ты не видишь облаков. Пока ты думаешь о грязи, ты замечаешь только грязь! Забудь про грязь. Забудь про лужи. Забудь про землю. Думай вверх!!!

От Габы пахло пряниками и дымом… Люмрик отворачивал глаза, и запах от этого становился еще сильнее.

– Облака! Понимаешь? Тебе нужны облака! Все! Иди!

Люмрик не понимал. Он внезапно увидел, как мокреныш, зажатый у Сольки в ладонях выпустил малюсенький пузырик, и тот медленно-медленно взлетел над Солькиной головой и звонко лопнул. Солька довольно захохотала и снова принялась шептать.

– Иди! – пробубнила Габа и подтолкнула его в спину.

Второй пузырь получился огромный, разноцветный, он взмывал все выше и выше, а зачарованный Люмрик шел, забыв про лужи и грязь, и не мог оторвать взгляд. Он даже задрал голову, чтоб не упустить пузырь из виду. А разноцветный шарик все поднимался и поднимался. Он был уже возле самых облаков, когда Солька испуганно закричала: «Люмрик, грязь! »

Еще не понимая, что ему кричат, Люмрик посмотрел вниз и понял, что он идет НАД грязью. Он парит!!! Он шагает над лужами! И поднимается все выше и выше, как за секунду до этого пузырь.

– Получилось! – прошептала внизу зеленая Габа. И потом долго-долго кашляла, хватаясь за грудь…

Солька и пузный шар

Солька сначала злилась. Потом плакала. Потом пробовала снова. И... ничего не получалось. Пузные шары взрывались один за одним. А казалось бы, только два дня назад Солька сама объясняла мокренышу, как делать пузный шар.

– У тебя внутри, – шептала Солька, мокренышу в ухо, – как будто тысячи маленьких муравьишек. Они бегают там кто куда, а ты им приказываешь гордо, да-да, как Королева Якля, можно даже и ножкой топнуть, ты им приказываешь собирать частички для пузного шара. И какая-то часть муравъишек обязательно услышит твой приказ и начнет приносить свои кусочки. Слышишь меня?! – она подергала мокреныша за второе ухо, но тот лишь прищурился и попытался ее лизнуть.

– Потом ты видишь, – продолжила она, – что кусочки собрались внутри тебя в шар и он начинает выходить прямо из твоего пуза.

Солька не стала рассказывать мокренышу, что когда она сама в первый раз увидела такой появившийся из живота шар, она страшно перепугалась, взвизгнула, и даже бросилась было звать маму, но вспомнила, что та очень занята и, если оторвать ее без причины, может запросто надавать подзатыльников. Шар же некоторое время продолжал висеть перед ней, а затем начал таять. Теперь уже Солька испугалась, что он растает совсем, и взялась собирать его руками, как снежок. И, надо же, он собрался. И остался в руках. Он был теплый и пульсировал. Жаль только, что, как выяснилось позже, никто, кроме Сольки, его не видел. Но и в этом были свои прелести. Пузный шар можно был сжать крепко-крепко, так что он становился размером с горошину, и затем точным щелчком запустить в фигурки, которые расставлял на столе длинноногий учитель Зугурдик. Фигурки начинали сыпаться одна за одной, а Зугурдик в непонимании крутил головой.

А через какое-то время пузные шары начали взрываться. И чем сильнее злилась Солька, тем раньше звучал негромкий "чпок". А может и не звучал, потому что его тоже никто не слышал. Даже сопливые пузыри мокреныша и то жили немножко дольше.. Объяснить, что не так, могла только Габа. Но Габу Солька боялась. Пацаны считали, что Солька ничего не боится: она выше всех залезала на деревья, могла пробежать босиком по уголькам и никогда не убегала при виде Жахря... Солька и сама знала, что она не трусиха. Отца у нее не было и приходилось быть смелой и за него тоже. Но Габа... Габа ее пугала.

Солька частенько тайком подглядывала за старухой и понимала, что... ничего не понимает. Габа вела себя... иначе. Она не жалела тех, кого жалели все, и помогала тем, кому помогать никто не хотел. Она могла громко захохотать ни с того ни с сего. Она разговаривала сама с собой. Она была другой. Она была... зеленоватой. А еще, она показывала Пути. А значит, только она могла ответить на вопросы о том, чего никто не видит.

* * *

– Балбес ты, Зугурдик, – кряхтела Габа, – всегда обращай внимание на "случайные" встречи! В этой Вселенной столько дорог, что для того, чтобы пересеклись два путеходца, нужны поистине веские причины...

Солька впервые слышала, чтобы кто-нибудь называл учителя Зугурдика балбесом. Зугурдик был очень умным. Про все, что можно увидеть и потрогать, он знал... все! Солька вжала голову в плечи, выпучила глаза, неслышно развернулась на пятках и уже сделала первый шаг, как вдруг что-то схватило ее за спину. Солька могла бы поклясться, что это Габа выбросила свой длинный язык, если бы вдруг не услышала голос: "Не спеши, деточка! Ты же ведь ко мне пришла, так?!". Не оборачиваясь, Солька закивала, сглотнула и почему-то также задом и пошла к Габе. Но на третьем шаге спохватилась, развернулась резко, чтобы не показать страха и... никакого языка не было. Вообще ничего не было. И даже Зугурдик как сквозь землю провалился.

* * *

– Пузные шары? Ха-ха-ха, – Габа смеялась очень громко, так что Солька испугалась, что кто-нибудь из пацанов услышит и тоже потом будет над ней смеяться. Солька даже осторожно посмотрела по сторонам. В густой листве никого не было видно.

– Пузные?!!! Кхе-кхе-кхе, – в итоге Габа закашлялась и долго отдыхивалась и вытирала слезы... – Сама научилась, надо же! – пробубнила себе под нос, и Солька не поняла, довольна этим Габа, или нет. Потом старуха хлопнула себя по ляжкам, словно на что-то решилась и сказала: "Пустой он у тебя. Пустой, когда – кхе-кхе – "пузный". Уразумела?! Неясно, с какой целью создан, непонятно, чем наполнен. Не нужен тебе "пузный". Баловство это одно. Сердее-е-чный тебе нужен", – и Габа глухо похлопала себя по груди.

– Как это сердечный? – не поняла Солька.

– А вот так это, – вдруг прикрикнула Габа, непонятно на что разозлившись, но, впрочем, тут же и успокоившись. И заходила туда-сюда...

– Бывают такие. Сердечные. Хочешь эмоцией шар наполнить – подними его сначала внутри себя до сердца, а потом уже выпускай... Да улыбайся при этом. А то ишь ты, самоучки... Взрывается у них... Все. Иди... Хватит тебе пока...

– Ага, – Солька слезла с пенька и уже успела подмать, что не такая уж она – Габа – и страшная, как та вдруг сказала: "А про Зугурдика кому расскажешь – ухи оторву и съем!". И Солька припустила, что было сил.

А Габа потом еще долго ходила одна и бурчала: "По твоей терминологии, деточка, и "горловые" бывают... Это если слово передать надо. И "лобовые"... Это – если мысль. И... Впрочем, рано тебе еще все это... Совсем рано. Ума еще не набралась, а уже пузные у нее...". И Габа снова расхохоталась.

* * *

Целый день хулиганка была занята: сначала гоняли с Люмриком рыбок по ручью, потом мастерили шалаш на дереве, потом Люмрика позвала мама, а Солька принялась рыть яму для тайной ловушки... Вернулась домой поздно и застала маму плачущей. За всю свою жизнь Солька никогда не слышала, чтоб мама на что-то жаловалась или, уж тем более, рыдала. Сожмет зубы покрепче и молчит. Маленькая бандитка и сама такой же росла. Поэтому, услышав всхлипывающие звуки, остолбенела, замерев за приоткрытой дверью, и растерялась.

У Сольки всегда жил кто-то еще. Или мокреныш, или прыгун. А одно лето даже прожила целая стайка серебрянок... И у Сольки было много друзей. Правда, все они были мальчишки, но все равно, Солька никогда не была одна. А у мамы была только она. Да еще цветок. Этот цветок давным-давным давно подарил маме отец. И это единственное, что осталось на память от него. Неказистое вроде бы растение стало членом семьи, и Солька даже пару раз заставала картину, как мама разговаривала с цветком. А несколько дней назад цветок начал сохнуть. И вот сейчас мама сидела, обняв полумертвое растение, и рыдала. И Солька совсем уж было собралась разрыдаться тоже и броситься к маме, как вдруг вспомнила слова Габы.

"Улыбаться!", – сквозь зубы проговорила Солька и приказала муравьишкам собирать пузный шар. Когда шар был совсем готов, Солька широко, во весь рот, улыбнулась и на вдохе подняла шар до сердца. Потом задержала дыхание и на выдохе выпустила шар из себя. Дунула на него, и он полетел. Полетел прямо к цветку, как будто знал Солькино желание. Он завис над цветком и не взорвался, а начал менять цвет и менял-менял, пока совсем не растаял. А через мгновенье произошло чудо: цветок начал расправлять листья. Словно почуяв, что что-то не так, мама подняла голову вверх. И в этот момент на цветке лопнула почка и появился первый за все время цветочек. Ма-а-аленький, но настоящий. И тогда Солька шагнула внутрь домика и сказала: "Привет, мам! Я – дома!"

Зугурдик и воин

Зугурдик крался. А как еще назвать способ передвижения, когда поминутно озираешься, прячешься за деревья и петляешь? Ему самому было стыдно за такие маневры – не в его возрасте и положении так себя вести – но поделать он ничего не мог. Если бы любой из его знакомых узнал о его страсти, Зугурдик бы был осмеян до конца дней. Особенно теперь, когда Терх прилюдно назвал его самым умным во всех поселениях на ближайшие несколько дней пути.

Сегодня Зугурдик достал крылышко Солнечной Бабочки и спешил пополнить свою коллекцию. Эти бабочки считались вымирающим видом, и Зугурдик, продвигаясь по лесу со всеми предосторожностями, уже в уме выкопал на одному ему ведомой полянке аккуратную ямку, утрамбовал землю, проложил дно сухим мхом, ловкими длинными пальцами расправил-расстелил крылышко, накрыл это кусочком стекла и сверху присыпал песком. Затем, водя указательным пальцем по кругу, расчистил небольшое окошко и … Зугурдик даже остановился и прикрыл глаза, какая красота должна в итоге получиться… Увлечение Зугурдика было абсолютно детским, мало того, девчачьим, а длинноногий собиратель уже далеко перешагнул за средний возраст, но никак не мог расстаться со своей страстью.

Уже много-много лет, с того времени, как неуклюжим, уже тогда костлявым пацаном, он поймал сачком невзрачную бабочку и сделал свой первый «секретик», Зугурдик частенько пробирался на свою – СВОЮ – поляну и пополнял коллекцию. Всего на опушке было тысяча двести тридцать три ямки со стеклышком. Собиратель помнил их все… Сегодня он намеревался довести число до 1234 – любовь к красивым числам давала о себе знать – и экземпляр был вполне для этого подходящий… Зугудрик крался…

Метров за сто от своего укромного уголка, почувствовав вдруг неладное, коллекционер перешел сначала на быстрый шаг, а затем на бег. Влетая на поляну, Зугурдик уже знал: случилось страшное… Вся, ВСЯ опушка была перекопана, растоптана и раскурочена. Зугурдик даже не задумался, кто это сделал, дикие ли кабаны, злобные шутники или серьезные противники. Ни одной мысли не осталось в голове у собирателя. Только горькая-горькая, по-детски жгучая и соленая обида. Зугурдик опустился на колени и тихонько заскулил-заплакал.

* * *

Смеркалось. Отчаяние заполнило Зугурдика полностью. Весь в грязи ползал он на коленях от ямки к ямке, и на каждой точке только сильнее заливался слезами.

Что кто-то идет, насвистывая, прямиком на его поляну Зугурдик понял уже в самом конце, когда и прятаться было поздно. Так и застал его незнакомец: измазанного, с опухшими глазами и с остатками крылышек в руках.

Что это Воин Зугурдик увидел сразу. Сам, абсолютно не умея драться, Зугурдик посвятил не один год изучению теории воинских искусств, стоек, переходов, тактики и стратегии… Незнакомец двигался, как Воин, смотрел как Воин и даже свистел – как Воин. И еще час назад, увидев его, исследователь бы радостно вскочил, чтобы задать тысячи вопросов, накопившихся в голове. Но сейчас он лишь отметил отрешенно: «О! Воин…» и вновь опустил вниз голову.

* * *

Рух наклонился, поднял осколок стеклышка и как-то сразу все понял. Сидевший перед ним нескладный, долговязый человек был, в сущности, ребенком. И смотрел он исподлобья по-детски беспомощно…

– Ты это… Я … человек походный. Если судьба мне что-то дарит – я беру с благодарностью. А если отбирает – отдаю без обиды. Пожадничаю сейчас – потом пожадничает судьба…- Рух присел перед долговязым на корточки, взял у него из пальцев крылышко и, словно малому ребенку, отряхнул тому от песка руки.

– А если она вот так – сразу много забирает – значится, знак дает: пора что-то менять. Услышал?! Так что вставай, пошли…

– Здесь некуда идти. Мы на большом острове.

– Всегда есть куда идти. А остров – ерунда. Я брожу между Мирами…

– Мир один, – подымаясь, внезапно решил поспорить Зугурдик.

– Это точно! Мир один, – послушно согласился с ним Рух…

Густой туман, появившийся среди деревьев почти спрятал Воина от собирателя…

– Как же ты тогда между ним – одним – бродишь, – решил съязвить Зугурдик. Возникшая из тумана рука Руха схватила коллекционера за шиворот и беспардонно потянула его в белесое марево.

– Да вот так, – раздался голос Воина прямо возле уха…

* * *

Габа слегка вздрогнула, когда возле нее в тумане вдруг появились двое. Старуха потянула носом воздух, словно принюхиваясь, и сказала: «У нас Мирный Мир. Здесь не место воинам».

– А я и не Воин, – ответил Рух. Зугурдик язвительно усмехнулся. Он уже успел заметить наколку на кисти Руха и нисколько не сомневался в его профессиональной принадлежности…

– Дай-ка взгляну, – прищурившись, сказал Габа… – Хм, точно. Много зеленого и чуть-чуть фиолетового… Ты – не воин…

Зугурдик недоуменно окинул взглядом фигуру своего недавнего знакомца.

– Ну-ка, а ты?

Такое запанибратство несколько покоробило исследователя, но он послушно сделал шаг вперед.

– Впрочем, с тобой все ясно… Ну что же. В таком случае, добро пожаловать в наш мир!

Рух и старый путь

Зугурдик привычно щурился, глядя в костер, длинным пальцем потирал себе переносицу и периодически скармливал огню то одну, то другую тоненькие веточки. Вся его поза была какой-то несуразной: плечи согнуты, колени задраны до самых ушей, словно не человек сидит, а зеленый, усталый кузнечик. Мыслитель пришел уже с полчаса назад, но за все время не произнес ни фразы. Рух только хмыкал и ждал… Однако, когда разумник начал ломать палочки, а затем и вовсе крошить их в труху, воин не выдержал и буркнул: «Нууу?! Говори уже, не томи…»

– Бо-боюсь тебя за какое-нибудь бо-больное воспоминание задеть. И вообще… влезть в личное, до чего ни-икому не должно быть дела… Но я же э-э-э-э-э… изучал! Я же вижу… И вот никак э-э-э-э-э понять не могу… И шрам… И ухо… И вон э-э-э-э наколки… Ты же воин. Наемник. Высокого класса. Ви-и-дно же с любого боку. А ты говоришь, что нет. И эта говорит…, – Зугурдик неопределенно мотнул головой в сторону…

– Габа?

– Д-да!

– Слушай, ты же вчера вроде не заикался?!

– Н-ну, когда … волнуюсь…

Рух помолчал. Не спеша подкатил к костру колоду. Зугурдик, втянув голову в плечи, провожал каждое действие воина взглядом, словно выискивая в движениях ответ на свой вопрос. Воин же накинул поверх колоды плащ, высыпал из кисета все содержимое и стал терпеливо перебирать пахучие листья, чтобы лучше просохли… Посидели в тишине... Потом Рух поднял голову вверх и ткнул ручищей в антрацитовое небо.

– Видишь звезды?! Ты еще удивлялся, что они другие, что все не так. Это потому, что ты всю жизнь прожил в одном мире… А я перестал удивляться. Миров много. Звезды везде разные. А люди одинаковые. Везде воюют. Везде нужны такие, как я…

Летучая мышь прошмыгнула прямо над костром, гонясь за невидимой взгляду мошкой. Помолчали еще…

– Был. Воином, да. Тридцать лет. Наемником, бродящим между мирами. И захватывал, и охранял. И убивал в бою... Только звали меня тогда иначе. Уром звали. Уром Телнетом… И нравилось мне все это… движение, суета… жизнь… Но сны стали сниться… Где я то цыганский младенец, то светлоголовая девчонка, то еще кто. И ярко так все, реально… Молоко из крынки… Козы на выгоне… А однажды….

***

…Переход был недолгим – вражье войско было совсем рядом – но Ур почему-то страшно утомился. Он с трудом съел свою кашу, посидел пару минут у огня, и, даже не дослушав байку старого вояки Копта, развернулся спиной к костру и уснул...

Во сне в этот раз он был собой – Уром Телнетом. Стоял в помещении с потолками, уходящими в небо, за спиной у странного старика с артритными, узловатыми пальцами. Старик раскладывал безумно сложный пасьянс из миниатюрных карт. Он не оборачивался к Уру, но говорил, и говорил, и говорил. При этом суть монолога напрочь ускользала от внимания. Ур понимал каждое отдельное слово, но никак не мог связать их между собой. От этого монолог казался глупостью, а вся ситуация – нелепостью. Сильно хотелось начать крушить все подряд. И тут дед заговорил о бое... Ур понял, что это – самое важное,... но суть по-прежнему оставалась туманом, она растворялась, словно дымок от капольты. Ур стал напрягаться, чтобы ухватить, образы поплыли, поплыли...

Утром Телнет снова чувствовал себя плохо. Нет, его не тошнило, как в прошлый раз, но голова отказывалась думать, а мышцы казались мертвыми ящерицами. Он не заметил, как мальчишки надели и затянули на нем доспехи, он не понял, как вместе со всем отрядом наемников прокричал-пропел сарку, он смутно помнил, как они бежали и как остановились перед войском Нарда – все как положено: тысяча на тысячу.

Началась схватка. Бойцы по всем правилам разбились по парам – разобрался с одним, ищи свободного противника – и Ур уже с кем-то столкнулся, подсел, отбил, увернулся, замахнулся... и тут он вспомнил...

– Нет смыла в битве. Нет смысла в бою, – говорил старик. Когда ты на что-то давишь, – это что-то с тем же усилием давит на тебя. И когда тебе кажется, что твое усилие больше, ты поломал это нечто и победил, – плачь, это значит, что ты поломал что-то внутри себя. Вселенная – бычий пузырь, наполненный водой. Продавил в одном месте – вылезло в другом. И так будет всегда, пока ты воздействуешь на что-то внутри шара, сам находясь снаружи… Войди внутрь вселенной, растворись в ней, и ты найдешь как изменить то, что тебе нужно.

…Нельзя победить при помощи борьбы, при помощи силы. Это касается и битв с самим собой. Прими объект своего неудовольствия. Позволь ему слиться с тобой. Полюби его. Полюби его!!! ПОЛЮБИ ЕГО!!! И он растворится в твоей любви. И станет с тобой одним целым. И не с кем будет биться...

Ур так и застыл с поднятым в замахе лабрисом. Внезапно он увидел все детали этого боя. Он увидел своего противника – молодого мальчишку. У того прядка выбилась из под шлема и мешала биться, но он боялся на нее отвлечься. Как и вообще – боялся. Ур увидел веснушки на носу этого пацана, пот на лбу. И... расхохотался. Он бросил в сторону топорик, чем еще больше напугал мальчонку, он скинул шлем и начал сдирать с себя доспехи.

А вот и Копт в очередном замахе случайно заметил дикую картину: Ур раздевался. Прямо в гуще схватки. Копт забыл отбить удар. Он остановился, повернул голову, затем все тело. Его противник, не понимая, что творится, также посмотрел туда и тоже остолбенел.

А Ур Телнет смотрел на небо. Оно было красивого стального цвета с фиолетовыми отливами. Изредка сверху падали снежинки, но от тел бойцов исходил такой жар, что кристаллики прямо в воздухе превращались в дождь.

Вот еще несколько бойцов прекратили схватку, пытаясь понять, что происходит.

Ур смотрел на небо и раздевался. А небо на глазах менялось. Вот прямо над полем разошлись две тучи, и оттуда выскочил мягкий солнечный лучик. Ур даже засмеялся от удовольствия. Все вокруг были такими... замечательными. Вон Стен – у него шестеро детишек, а вон Олаф – он сам печет оладьи. «Я же всех здесь знаю. Я же их так всех люблю», – думал Ур.

И тут он начал взлетать. Он не понял, как он это делает. Одновременно он стоял на земле и поднимался к небу. И уже оттуда, сверху, он увидел эту картину: черная, растоптанная земля, кровь, свинцовые отблески доспехов. Схватка еще идет. Он стоит белым пятном в своей нижней рубахе посреди боя, а от него во все стороны, словно волна, битва замерзает. Старые вояки опускают мечи, не понимая, что происходит, поднимают головы к солнцу, смотрят на внезапно ставшее синим небо и... разбредаются в разные стороны...

Нет смысла в битве. Смысл есть только в любви. Рр-р-р-раз, и он снова на земле в своем теле. Но дело сделано: он ПОНЯЛ!!!

***

– Я ушел в туман. Ушел в другой мир. И в первом же из миров встретил светловолосую девчушку из своего сна. Она увидела меня, засмеялась и назвала меня Рухом. Я не знаю, что это был за язык, и что означает это слово. Просто… я стал Рухом. И все. И не воюю больше…

Рух и новый путь

Картинки в голове Руха не успевали, они наползали одна на другую, потом мчались сплошным разноцветным потоком, а затем и вовсе сложились в один огромный кирпич. Этот груз придавил голову к земляному полу и Рух на время потерял способность шевелиться. Потом все тело начало трясти, словно в телеге на каменистой дороге, выдавливая изнутри все косточки и внутренности, так что Рух ощутил себя безвольной медузой. А после началось совсем уже такое, что никак не должно происходить со старым опытным воином и о чем стыдно рассказывать. Когда подобное повторилось и на третью ночь, собрав себя с утра, Рух двинул к Габе…

– Ну, чего надо? – Габа всегда и всех встречала крайне недружелюбно, как бы сразу отсеивая тех, кто пришел к ней по пустякам. Такие предпочитали тихонько ретироваться… Рух остался.

– Дык это…

– Уууууу, – сощуривши один глаз, Габа внимательно осмотрела солдата, ткнула пальцем в топчан и приказала: «Садись». – Добралось таки… Думала, тебя, побывавшего в сотне миров, не поймает…

– Хто?

– Ты разве не понял? Тебя тошнит воином, который живет внутри тебя.

Рух задумался, пожамкал губами, пошевелил бровями и пробубнил: «И шо ж теперь? »

– Ну, для начала прекрати строить из себя тупоголового солдафона с ограниченным набором фраз. Это хорошо усыпляет осторожность противников, но я то тебя ВИЖУ. Твоя голова бежит быстрее сердца. Поэтому, разговаривай со мной без страха…

А что делать… Есть два пути: первый – уходить из нашего мира. Делать то, чем ты занимался раньше – воевать за деньги в иных мирах…

Рух упрямо замотал головой…

– Да знаю я, воин-не воин, что ты больше биться не желаешь. Обет дал? Да неважно... Видно, в нашем мире для тебя мало просто «не биться»… Надо подумать…

Габа завозилась, пристраиваясь в углу, вся как-то раздулась, приобрела коричневатый оттенок и застыла.

Рух ждал довольно долго, пока не заболела спина, затем чихнул.

– А и сделаем! – промолвила Габа, словно и не замирала изваянием, – Завтра придешь ко мне огород поливать…

***

Огород у Габы был огромный, а ведерки казались малюсенькими…

– Лей воду на каждый кустик то-о-о-ненькой струйкой. Понял, деревянная голова? Лей и следи за каждой капелькой: как упала, куда упала, как дальше потекла. Понял?

– А может, давай я тебе лучше дров нарублю?

– Дурак ты, – огрызнулась хозяйка огорода и бесцеремонно двинула Руха деревянной поварешкой по мягкому месту. Выше она просто не доставала. – Все. Поливай.

… И Рух принялся следить за струйками и каплями. Удавалось плохо. Образы внутри головы бились, кричали, звенели доспехами. К обеду за забором появилась голова Люмрика, прошептала «Ага! » и исчезла. Через полчаса на заборе сидел уже двое: Люмрик и Солька, и о чем-то тихонько шептались. Рух поливал. Через какое-то время он заметил, что его затянуло в процесс, ему нравится смотреть на серебристые капли и змейки-струйки. А образы из его головы выстраиваются в стройные ряды и утекают вместе с водой. Голова становилась пустой и звонкой.

Как только он это заметил, в другом конце огорода появилсь Габа, задыхаясь заспешила к нему, и закудахтала: «Стой, стой, солдатик. Пора менять задание. Вот эту часть поливай, наблюдая не за водой, а за растениями: как вздрогнули листочки, трепещут ли лепестки, не вылез ли корешок…»

– Давай, я канавы тебе пророю? В одном месте льешь, по всему огороду течет?

– Дур-р-р-ак ты. Растениям воды и так хватит. А вот где они возьмут твое внимание? А без твоего внимания где они возьмут знание, как тебе помочь?

– Кто? Кустики?

– Ну, я ж говорю, дурак… Поливай!

… Вечером Габа спросила, что он заметил. Рух ответил, что яблоня в безветрие качала ветками, а на морковь сползлись десятки божьих коровок. Габа немедленно пошла в огород, сорвала яблоко, вырвала морковь и прокряхтела: «Дома, тщательно пережевывая, съешь. Завтра приходи, купаться будешь»…

***

Рух привык к многокилометровым пешим переходам, его не страшили броски бегом на длинные дистанции, но то, как шла сквозь лес Габа, его пугало. Ее толстое, неуклюжее тело словно расплывалось между деревьев с тем, чтобы возникнуть уже в пяти метрах впереди. Рух еле успевал.

– Пришли.

Перед старым воякой лежало озерцо. Слева со скалы вниз ронял свои жесткие струи водопад. Справа – развернулась серой скатертью полянка.

– Задача у тебя простая: встаешь под водопад и стоишь, пока не замерзнешь. Потом плывешь на Полянку, ложишься и катаешься по ней, пока не согреешься. Согреешься – снова под водопад. Время – до заката. Отдыхать – нельзя. Сам дорогу домой не найдешь, так и знай. Небо порозовеет – залезешь на скалу, и будешь смотреть, как тонет в зелени солнце. Все понял?!

– Дык а что тут…

– Вот и славно, – и Габа растворилась между деревьями.

Рух выждал еще пару минут для приличия, затем скинул с себя одежду и нырнул под струи. Било ледяным и упругим. Подставляя водяным пальцам то плечи, то макушку, он развлекал себя, пока не окоченел. Затем в три гребка добрался до полянки и обнаружил, что ее покрывает толстый слой пыли и пепла. Покрутив головой по сторонам, Рух улегся, зажмурил глаза и принялся кататься. Вскоре он не только согрелся, но и покрылся толстым, шелушащимся слоем серой дряни. Поэтому снова нырнуть в озеро было наслаждением.

Через некоторое время от такой работы болело все тело, кости превратились в пластилин, а мышцы – в камень. Однако, забравшись к вечеру на скалу и уставившись на розовый персик солнца, Рух понял, что ему очень хорошо…

…Огненный шарик уже давно гулял по другой стороне мира, первые звездочки вылезли на небосвод, а старухи все не было. Рух снова стал подмерзать, но желания снова покататься в пыли отчего-то не возникало. Тогда он встал на скале и исполнил свой древний боевой танец, громко топая ногой и выкрикивая «Эва»…

– Танцуешь?! – Габа появилась словно из ниоткуда. Рух мигом осознал, что он не одет и присел в нелепой позе. – Это хорошо. Значит, тело воина все помнит, независимо от головы. Держи. – Рух на лету поймал тряпки, обмотался и подпоясался.

– Не спеши, у нас еще одно дельце. Огонь разводить умеешь?

– Обижаешь.

– Ну-ну… Огонь огню рознь. Иди, собирай хворост.

В какой-то момент Рух с удивлением обнаружил, что пока он ломал и таскал сухостой, Габа тоже была занята приготовлениями: она охапками носила зеленые ветки и складывала их вокруг полянки.

…Хворост задорно потрескивал и Рух с удовольствием вдыхал запах дымка. Так же сидел он тысячи раз в окружении друзей, а иногда и недругов. Все вокруг могло быть разным, а огонь всегда оставался одним.

– Смотри, смотри в огонь. Не на угли, а в огонь, дурья башка. Видишь, как кричат языки? Видишь, что они поют?

Рух ничего не видел и честно пожал плечами.

– Теперь зажмурься и слушай. – Габа схватила охапку зелени и бросила в костер. Все вокруг заволокло дымом, смотреть и дышать стало невозможно. Рух обратился в слух. Он слышал, что Габа каким-то образом ориентируясь в сплошном дыму, перемещается вокруг него и что-то бормочет. Слышал, как шумит листва. Слышал, как тренькает птичка…

– Смотри на огонь!

Языки пламени выросли, стали разноцветными и яркими. Они завораживали и тянули к себе.

– Зажмурься!

Новые порции дыма окутали пространство. Сквозь закрытые веки Рух видел, что дым приобретает цвет и плотность, синие, зеленые, яркие, разноцветные полосы дыма текли сквозь Руха как вода, они наполняли его изнутри и снаружи, гуляя, где им захочется. А затем Рух услышал песню. Откуда-то он знал, что это песня Дыма. И поет ее Дым. Тоненько, витиевато и непонятно. А огонь басит на заднем плане очень внятно и размеренно. Песня становилась огромной, как Мир, песня сама становилась миром…

– Проснись! Мы закончили!

Видимо, Рух заснул всерьез, поскольку по затухающим уголькам уже бегали умирающие искорки, выискивая безопасные щели, а Габа откуда-то достала большую кружку и отхлебывала оттуда дымящееся варево.

– Сколько времени ты уже не воюешь?

– Почитай три года.

– И как, удавалось? Подзадоривали же небось? Дразнили? На бой вызывали, трусом называли.

– Было. Все было. Удавалось… Потому что – Решил!

– Угу… Ага…Ну вот и ясен той новый Путь. Будешь учить других как Уходить От Битвы…

Люмрик и рух

Это все из-за снега. Сначала Люмрик ему даже обрадовался. Внезапно выплывающие из неба снежинки были огромные и мохнатые, он шел по тропинке и ловил их ртом. А потом навстречу появился Гурька.

– С дороги, карапузина, – сквозь зубы прошипел он и отодвинул Люмрика рукой. А Люмрик неожиданно для себя негромко ответил: «Сам ты карапузина! ». Гурька был не выше его, хотя и на год старше. В его прическе все время плясали ведьмы, а один зуб был отколот. Гурька резко встал на месте и несколько секунд внимательно смотрел на соперника…

– Я за мамочкой не бегаю! И заусенки не грызу.

– Конечно не грызешь! У тебя там под ногтями грязи, как на Вельском болоте.

…И они подрались… Если бы не снег, еще неизвестно чья бы взяла, но в один момент на свежей, белой, тающей простыне Люмрик подскользнулся, упал, приложился затылком о пенек, а потом еще получил ногой от Гурьки. И непонятно, что из этого было обиднее. Потому что Гурька – никогда не завязывал шнурки, и ничего – ходил, не падал, а Люмрик научился плести замысловатые узлы еще год назад, его обувь была всегда аккуратно зашнурована и все равно – за неделю – третий раз оказывается на земле…

Синяк на щеке вспух сразу, Люмрик наскреб с травы снега и приложил к пульсирующему жаром месту, глядя, как уходит по тропинке недруг. А потом заныла голова. Шишак на затылке тоже получился знатный. Внезапно ветром с дерева сдуло шишку и она небольно стукнула Люмрика по плечу. Не больно, но зато как обидно! Вот тут мальчишка не выдержал и заплакал…

Так, размазывающим сопли по лицу его и застала Габа. Она молча обошла вокруг него, а затем ступила за спину, кряхтя опустилась на колени и потянула носом, как мама мокреныша.

– Что ты делаешь? – не выдежал Люмик.

– Слушаю твою тень…

– Но тени же не умеют разговаривать

– Еще как умеют. Просто никто не хочет слушать…

Габа еще минутку пожевала воздух, а потом сказала: «Тебе нельзя драться, машкаленок! В этом ты слаб. Нет пружины, нет толкача. У тебя очень богатое воображение, и в этом твоя сила… но пока что в этом и твоя слабость. Слишком живо все представляешь…

Тебе нужно двоих – одного сильней тебя – чтобы ты видел к чему стремиться, и одного – слабей тебя, чтобы ты чувствовал груз ответственности. Сильный есть. Слабого пока нет. Видимо стоит ждать гостей в нашем мире».

Габа пошамкала губами. Поскребла в затылке. Еще разок нюхнула воздух и сказала: «А завтра пойдешь к Руху…»

Руха Люмрик боялся. Еще с первого раза, как увидел. Все ребята боялись Габу, а он видел, что внутри нее теплый огонь. А у Руха – шрам через все лицо и нету половины левого уха.

Когда они пришли вдвоем с Зугурдиком, слух разлетелся по селенью быстро, ребятня их встречала первая, прячась за заборами. Зугурдик, несмотря на застенчивость, а может быть, именно из-за нее, да еще из-за своей неуклюжести, быстро со всеми сошелся, и остался в поселке – учить детишек и даже некоторых, взрослых. Умник – он везде умник. А Рух сразу утопал в самый дальний дом, поселился на отшибе и стал все время куда-то надолго пропадать.

В общем, Люмрика он пугал… Но ослушаться Габу было нельзя, Габа никогда не ошибалась и все помнила!

…На следующий день мальчишка подговорил Сольку и они отправились к воину вдвоем….

– Нет, – сказал Рух, – я не учу драться! Я бился слишком много и… в этом нет толка. Если хочешь, я буду учить тебя уходить от битвы. Избегать боя!

– Но ведь это трусливо!? – полуспросила, полуобвинила Солька. А Люмрик промолчал.

– Трусливо – ввязываться в драку, забыв о последствиях. О своей ответственности перед семьей, детьми, матерью… – Рух взглянул на раздувшуюся щеку мальчишки. – Да, перед матерью…

– Но…- Люмрик пялился в землю. Задирать голову и смотреть под лохматые брови Руха было неудобно и страшно.

– Что, пацан?

– Но… Если правильнее бегать от драки, то тогда зачем становиться сильным? Слабый может делать это не хуже.

– Бегать может кто угодно. А не принимать бой – может только сильный. Смотри…

Рух приподнял старую, полуразвалившуюся колоду, смахнул щепки и аккуратно двумя крепкими пальцами достал из трухи жирную, белую личинку. Внимательно рассмотрел ее со всех сторон и протянул Сольке.

– На!

Он еще не успел договорить, а Солька уже с визгом отпрыгнула от него на полметра. Змей и червей она терпеть не могла.

– Тогда ты! Разорви на две половины…– Рух положил шевелящееся тельце Люмрику на ладонь. – Рви!

Люмрик задумчиво посмотрел на личинку, взялся за нее второй рукой, а потом сказал: «Нет. Не буду. Жалко».

– Вот! Чувствуешь разницу! Девчонка не может. А ты – можешь, но осознанно не делаешь! Для этого нужна сила! Стой на месте!

Неожиданно Рух легко подхватил Сольку, посадил Люмрику на плечи и сказал: не шевелись. Сам ушел в избу, и вернулся, неся в руках небольшую кружку с какой-то жидкостью.

– Пей, пока не напьешься! Но малюю-ю-юсенькими глоточками!

Люмрику показалось, что он с маху выпьет все, было сладко и вкусно, но на пятом глотке он понял, что больше не может влить в себя ни капли.

– Все!

– Отлично. Ты, девчонка, все время в одном ритме легонько похлопывай пацана по макушке, – Рух забрал у мальчика кружку, – А ты – давай, начинай движение. Габа сказала, значит будем тренироваться…

Люмрик и муранга

Люмрик сидел и смотрел на мурангу. Та сказочным полураскрытым цветком возвышалась на соседнем пеньке на расстоянии двух шагов, но даже и оттуда до Люмрика добирался ее удивительный, восхитительный аромат, заставляющий ежеминутно сглатывать слюну. На пеньке чудный фрукт оказался не по своей воле. Люмрик возложил его туда сам. Собственной рукой разрезал на десять равных частей, так, что те теперь сочились мелкими, сладкими каплями, и отошел подальше. Чтобы нельзя было протянуть руку и положить тающую мякоть с нежной шкуркой на язык. Нельзя – потому что нельзя! Люмрик тренировался. Люмрик упражнял волю. А синявка ползла так медленно!

***

Все началось два дня назад, на занятиях у Руха, когда Люмрик после очередного падения не захотел подниматься. Прошептал: «Все! » и уставился в синь, на кудрявые облака. На приказы Руха вставать он только мотал готовой и не шевелился. Какая то мурашка переползла с травинки ему на щеку, но Люмрик лишь сдул ее, скривив в сторону рот, и продолжил пялиться в небо. Воин понависал над ним какое-то время, сказал «Понятно» и вскоре неподалеку методично заработал топором. Колол дрова.

Замерзнув лежать, Люмрик встал, отряхнул одежку и пошел на звук.

Рух широко возносил руки вверх и со звучных «Хух» опускал тяжелый инструмент вниз. Полешки красивыми дугами разлетались в кучки. Воин был полностью сосредоточен на процессе и ни капельки не выглядел сердитым. После очередного «хуха» он воткнул топор в колоду и, глядя на свои ладони, спросил.

– Чего тебе не хватило, чтобы встать?

– Силы.

– Подкати-ка вон тот спил. Да, этот. Вот сюда. Видишь, машкаленок? Сил у тебя еще достаточно. Так чего?

– Я не знаю…

– Победа любит гармонию. А гармония собирается из трех сил: силы тела, силы ума и силы воли. Тебе нужно тренировать волю. Без воли и ум и сила бесполезны.

– Эээээ. Я не понимаю. А ты натренируешь?

– Нет, малыш. Я уже тренирую твое тело. К Зугурдику ты ходишь тренировать ум. Ты уже выучил названия ста растений? Молодец! Вот это что за листок?

– Влажница!

– Верно. А для воли, малыш, есть лишь один учитель. Ты сам.

Люмрик почесал коленку, нахмурился и пожал плечами, показывая, что не соображает.

– Для тренировки воли есть только два упражения. Они очень простые. Но выполнять их поначалу очень сложно. Первое: нужно не делать то, что делать очень хочется. Второе: нужно делать то, что делать очень не хочется. Вот что ты больше всего не любишь делать по дому?

– Мммм. Выбирать клюх из шкуры на лежаке. Они мелкие и воняют, когда их ловишь.

– Вот и славно. Завтра порадуешь маму. Выберешь всех клюх с лежака отца. Он самый большой.

– Но…

– Это твоя первая тренировка воли. Следить за тобой будешь только ты сам. И только ты будешь знать, как ты справился. А что ты больше всего любишь? Например, из пищи!

Люмрик задумался лишь на мгновение и тут же выпалил: «Мурангу!!! ». Мурангу он пробовал лишь единожды, давным-давно, когда Сум Куринь вернулся от своего дяди из Дальней Земли и зашел поблагодарить отца за теплую парку. Здесь муранги не росли и изведать фрукт на вкус сбежалась половина жителей. Люмрику достался лишь крохотный кусочек. И это было сладкое, сочное волшебство. Чистый восторг!

***

С клюхами получилось неплохо. После завтрака Люмрик сопел, вздыхал, насобирал уже почти полную плошку, но при этом выбрал только третью часть лежанки. Решив, что на первый день, наверное, тренировки хватит, Люмрик понес клюх в огонь, но тут заскочила Солька и предложила пойти рвать траву для куколок. Для куколок! Х-ха! Девчонки!

– Я не могу! Я тренирую волю! – и Люмрик уселся продолжать начатое.

Вникнув в ситуацию и выслушав все подробности, Солька немедленно схватила вторую посудину и присоединилась к чистке. За кампанию она готова была тренировать что угодно, хоть волю, хоть командирский голос, хоть мокреныша. В четыре руки они избавили отцовскую лежанку от вредной мелочи еще до обеда и после, гордые собой, ускакали на стимкин луг.

***

А сегодня утром Рух принес мурангу. Это было невозможно, нереально и еще раз невозможно. Но сразу после небесных розовых перьев старый Наемник просунул голову в дверь, буркнул: «Выйди-ка, че покажу» и смылся.

Муранга. Самая настоящая. Здоровенная. Где? Откуда он ее взял?

– Это тебе. Можешь съесть!

Люмрик недоверчиво поднял взгляд на Воина. Ему одному? Вся муранга? От одного только запаха закружилась голова, а рот наполнился слюной.

– И это тоже тебе! – Рух взял вторую руку Люмрика и вложил туда… синявку?

– Фу! Зачем?

– Посадишь на ствол кляквы. Найдешь мелкую, с тебя ростом, и выпустишь синявку у корня. Синявка всегда ползет куда? Вверх. Вот и сиди, жди. Пока до макушки не доползет, чтобы к муранге и не прикасался. Понял! Тренировка!

Люмрик, гипнотизируя фрукт, закивал головой, бережно прижал ароматный шар к животу и пошел разыскивать клякву… Тренировка есть тренировка.

***

– О! Люмрик! А ты чего это делаешь? – Солька появилась из-за спины, заставив вздрогнуть. – Ух тыыыы!!!! Муранга! Можно?!

Не дожидаясь разрешения, вредная растрепа схватила здоровенный ломтик, сочно откусила, прижала мякоть языком к нёбу и зажмурилась от удовольстия.

Это было так обидно, что Люмрик чуть не закричал. Он выпучил глаза, сглотнул, набрал полную грудь воздуха и … увидел, что синявка уже почти доползла. А значит, он дотерпит!

И съест тоже ровно одну дольку. А потом спустит синявку вниз. И снова будет ждать. Еще восемь раз. Ну ладно, четыре... Потому что гармония собирается из трех сил: силы тела, силы ума и силы воли.

Люмрик и Гурька

Затрещина была такой силы, что Люмрик с резким выдохом покатился в траву, распугивая мелких кусявок и, кувыркнувшись, шмякнулся на спину. Полежав мгновенье, он вскочил и снова бросился на Руха.

– Стой, стой! – воин вытянул ручищу и уперся ей Люмрику в лоб, – Что ты собрался делать?!

– Драться!

– Четыре раза ты уже нюхал песок. Ты можешь победить размахивая кулаками?

– Ну… нет. Ты – вон какой… громила. – И люмрик еще пару раз махнул в воздухе кулачками.

– Значит что нужно сделать?

Люмрик недовольно прищурил глаз и сердито вздохнул.

– Уйти от боя, как ты учил!

– Нет! Ответ – садись – неверный. – Рух потянул мальчишку вниз, на узловатое бревно. – Уходить нужно было ДО боя. Если ты уйдешь сейчас, он получит, что хочет.

– А чего он хочет?

– Власти и унижения. Своей власти и твоего унижения.

Рух сорвал травинку и сунул ее в рот. Люмрик никак не мог отдышаться.

– Когда кто-то тебе навязывает бой, а ты от схватки уходишь, ты, во-первых, показываешь, что власть – не его, ты сам выбираешь правила, а во-вторых, если противник явно сильнее, ты лишаешь его возможности тебя унизить. То есть, ты оставил его без двух нужных ему вещей, сам ничего не теряя. Значит, ты победил.

– Сильно!

– А в случае, если ты уже ввязался в бой, но шансов победить мало, что нужно делать?

В небе, еле слышно цвиренькая пролетела сюшка. Люмрик проводил ее взглядом, внимательно, снизу вверх, посмотрел на Руха, отвернулся и пожал плечами. Он не знал.

– Нужно менять тактику. Горло. Тебе нужно добраться до горла. Знаешь зачем?

Люмрик слегка вжал голову в плечи и негромко спросил: «Перегрызть? ». Рух хлопнул себя по ляжке и гулко расхохатался, видимо представив, как маленький, щуплый веснушчатый Люмрик в своих салатовых шортиках вцепляется зубами в какую-нибудь жилу на шее великана.

– Нет, не грызть. Иди сюда. Эту руку вот так, а эту – в замок. И дави... Накачать мускулы на шее – да дави, не бойся, это называется «удушающий прием» – практически невозможно. Горло – всегда беззащитно. Но главное – не…., – тут Люмрик стянул руки, что было сил и Рух слегка поморщился, – …это. Для тех, кто хочет власти и унижения, очень важна зрелищность. А для тебя должно быть главное – эффективность. Для соперника размахивание кулаками, обмен ударами, даже если пару раз он получит по морде – имеют ореол мужественности, а когда ты добираешься до его горла, и потом валяешь в пыли, в этом никакой мужественности нет. Садись. Значит, ты опять – в лучшей позиции. Тебе не нужно красиво. Ты можешь делать что угодно. Не по правилам. И этим ты снова лишаешь его власти.

– Но…- Люмрик подумал, стоит ли продолжать, и все-таки спросил – он ведь все равно сильнее, а значит в итоге все равно побъет меня. Унизит. Получит то, что хотел.

Рух поскреб в затылке, как бы соглашаясь и выплюнул травинку.

– Сколько раз ты сегодня падал в траву от моих ударов?

– До обеда – семь и потом четыре.

– Было больно?

– Да…

– Само собой. Мало кто еще сможет дать тебе такую оплеуху, как я. Но ты не плакал, а вскакивал и снова рвался в бой. Потому что тебе было плевать на результат. Для тебя бой был – игра. Дело в восприятии. Ты не бился, ты играл. Не было страха. И это самое сложное: воспринимать любой бой абсолютно серьезно. Но при этом играть, быть в игре. Не знаю, как объяснить. Смотри, солнце уже прячется в ветки. Мать будет волноваться. Беги ка домой. Нет, стой!

Рух двумя крепкими ударами по спине и груди сбил с Люмрика всю пыль и тот помчал в сторону дома, словно и не провел полдня в упражнениях.

***

…Гурька подкрался из-за спины и что есть силы толкнул Люмрика в кусты кучины. Те были страшно жгучими, руки до локтя моментально защипало и Люмрик уже почти расплакался, как вдруг вспомнил про Игру и обернулся, широко улыбаясь, одновременно пытаясь прикинуть, как проще добраться Гурьке до горла. Но вцепляться в горло не пришлось. Гурька увидел Люмрикову улыбку и попятился. А когда Люмрик, продолжая улыбаться предстоящей потехе, сделал шаг, Гурька буркнул: «Придурок психический! » и вихляя задом направился куда-то к реке прямо через лес, пиная шишки.

Рух и эмики

– Все, все, хватит!

– Ну еще разо-о-очек!

– На сегодня – все! – Рух махнул здоровой ручищей и Люмрик обиженно насупился.

Сегодня Рух научил его делать сальто назад. Сначала он ставил его себе на руку и на счет «три» придерживал второй лапищей под спину, страховал. Шлепки в песок были мягкими и пыль взлетала серыми тучками. А потом, когда три подряд переворота пришлись на ноги, Рух поставил малыша на толстенную ветку крепа на уровне своей груди. И Люмрик смог. Он прыгал и прыгал. И у него получалось. И страха не было нисколечко.

– Идем на реку, надо тебя хорошенько прополоскать. Да и я окунусь.

Люмрик знал, что Рух обожает плавать, какой бы холодной не была вода. А сегодня вода была теплой, и это значило, что веселье еще не закончилось.

***

На ходу стягивая рубаху, Люмрик уже начал набирать обороты, чтобы сигануть с крутого обрывистого берега на полосу песка у воды, как вдруг затормозил и внимательно всмотрелся в воду.

– Стой! Рух! Стой!

– Ну что там еще?!

– Там эмик! – Люмрик начал резво одеваться.

– Какой еще…

– И даже не один… А… ты ж не из нашего мира! Сиди здесь! Я – за Габой. В реку не лезь! Ни. За. Что!

И умчал.

А Рух принялся изучать волнующуюся поверхность, в попытках понять, чего же так перепугался мальчонка. Сначала ему показалось, что какая-то крупная рыбина гоняет по заводи мелочевку – кожа воды вспрыскивала тысячей мелких блесток, вода мелко закипала и все успокаивалось, чтобы тут же забурлить в другом месте. Но нет. Это была не рыба.

Постепенно Рух сумел рассмотреть в воде странные практически прозрачные фигурки, очень похожие на вырезанные детьми из бумаги силуэты людей – две ручки, две ножки, голова – единым абрисом, на плоскости. Фигурки были некрупные, пожалуй, лишь чуть больше ладони Руха, но сколько их там носится в воде было непонятно. Логики в суете их перемещений в глубине не обнаруживалось. Казалось, что они просто дурят.

***

– Ну не несись ты так, машкаленок, – голос Габы, прерываемый отдышкой и сипящим дыханием, доносился еще еле слышно, но Рух лучше всех знал, что при необходимости Габа могла перемещаться в пространстве молниеносно. Она открывала пути и ходила между мирами.

Как и он.

***

– Ух ты, сколько! – Габа приставила ладонь ко лбу, всмотрелась в воду и начала сползать с обрыва к реке.

– Что-то подсобить?!

– Справлюсь.

***

– Так что за эмики?

– Ты же в ста мирах побывал! Что, ни разу не видел?

– Ну не в ста, поменьше. Но нет, таких не попадалось?

Воин с мальчишкой сидели на краю обрыва и смотрели, как Габа натирает руки какой-то травой, потом неспешно раскуривает трубку и сосредоточенно наблюдает за хороводами в воде.

– Ну, эмики – это эмики. Они воздушные. Они висят в воздухе, пока их ветер не погонит. То есть, вообще они – пустые, как… ну, имею только оболочку. Они могут наполняться чем угодно. Хочешь дымом, хочешь туманом. Так они живут. Обычно, они наполнены просто миром, тем, что вокруг. Но от воды они дуреют. Дождь или, вон, река… Становятся как папка Тубиса, когда выпьет. Только он кричит, поет и бросает камни, а эти – носятся как оглашенные, резвятся, бесятся. Безумничают.

В этот момент в воздухе засвиристело, тоненько зацвиркало и зашелестело. У Руха от странных звуков на руках поднялись волосы.

– Да никто тебя не ловит. Сейчас опустошу и отпущу, – Габа кривыми толстыми пальцами держала в руках прозрачную голубую шкурку. Из той сочилась вода и невозможные скулящие звуки.

– Она что их понимает?

– Она всех понимает. Это же Габа.

– Люмрик?!

– Да?!

– Держи. – Габа протягивала Люмрику "остатки" эмика, – Дойдешь до синей прогалины, он как раз затянется, наполнишь его ветром и между нескольких деревьев отпустишь, чтобы снова сюда не принесло.

– Ага. – Люмрик уже без малейшего страха схватил обвисшую шкурку и помчался в сторону опушки.

– Габа, шо это за бычьи пузыри?!

– Это эмики, воин. В воздухе они полностью безопасны. Мало того, они очень любят нас, как существ. Уважают. Таких как ты, таких, как мы… Стараются хотя бы формой походить на нас. Но держатся на расстоянии – и потому что энергии нет и потому что… Ид-д-ди сюда, – пыхнув трубкой, старуха резко выхватила из воды следующую фигурку, – Ага, ага, сейчас…

Острым зеленоватым ногтем мизинца она резко проткнула тельце эмика и тот засвиристел как и прежний чудик. А Габа, прищурившись, послушала пару секунд, и продолжила с дургого места.

– Но любая жидкость, особенно вода, это – ух! «Напившись» эмики теряют всю свою скромность, плюс у них появляется энергия для волевого передвижения. Стоит в этот момент рядом оказаться человеку, они его «залижут», как стая дружелюбных собак. До мумии. Держи!

Рух осторожно взял очередную шкуру на вытянутую руку и внимательно присмотрелся. Она вообще не выглядела живой.

– Любой взрослый, оказавшийся в водоеме, такие игры считает не слишком опасными, поскольку знает, что стоит эмика вынуть из воды и проткнуть в любом месте, тот моментально выпускает из себя все, что его наполняло. Такая уж защитная реакция организма. У взрослого только пальцы онемеют слегка, а у эмика через пару минут место прокола затянется бесследно. А еще через пять он наполнится воздухом и снова будет просто парить, спокойный и отстраненный.

Но для ребенка такая встреча в воде может быть опасной. Тем более, когда их… Держи… Столько… – И Габа достала из воды очередную тушку.

– Удивительное дело – жизнь! – вслух подумал воин.

– Ты даже не представляешь, насколько, – и Габа привычно радостно закашляла в дымном смехе.

Зугурдик и страх

Закончили заниматься уже на закате. Рух заставил вспотевшего мальчишку ополоснуть в озере лицо и шею, а сам полностью разделся и сделал три заплыва до торчащей из воды коряги. Когда он вылез на берег, обнаружилось, что вымотавшийся Люмрик уже спит, подсунув себе под щеку Рухову рубаху.

Мальца будить было жалко. Мать знала, что иногда они могут тренироваться и по ночам, если в этом есть смысл, и волноваться не стала бы. Воин неспешно насобирал хворосту. Отойдя чуть подальше, наломал веток, развел костер и с упоением растянулся прямо на траве, наблюдая за угасающим за озером заревом.

Зугурдика он услышал еще издалека. Тот вообще не умел ходить тихо, а пробираясь по лесу издавал столько шума, что о путешествии незадачливого ученого знала вся живность пары соседних рощиц.

– Я так и знал, что это ты тут огонь развел, – закричал Зугурдик издалека. Воин приложил палец к губам и указал на мальчонку. Пока нескладная долговязая фигура добиралась к костру, Рух подкатил поближе к огню бревнышко и в тишине сделал приглашающий жест двумя руками ваш трон, ваше величество! Зугурдик кивнул, словно так и должно быть, уселся, обхватив колени руками и уставился в огонь.

На небе появился первый пяток звезд. Звезды в этом мире все еще были незнакомые, но вон ту, появляющуюся первой, Рух уже знал. Если брать от нее на ладонь правее – получался самый Юг. Чуть позже, где-то в третьем десятке, там просыпалась звездочка поменьше, мерцающая красным, и ориентироваться можно было на нее, но пока в этой стороне небосвода Руху подмигивала лишь Фия.

…А вот Габу Рух не услышал. Как это удавалась такой габаритной даме, воин не понимал. Она всегда возникала бесшумно из ниоткуда и сразу знала, кто, где и чем занят. После появления она начинала сопеть, вздыхать, шуршать и издавать еще тысячу разных звуков, но до этого момента обнаружить ее было нельзя.

Зугурдик при внезапном рождении старухи из сумрака вздрогнул всем телом, зябко поежился, хотя ночь была теплой, и снова уставился в огонь. Габа же сняла с себя плат, укрыла им свернувшегося клубком Люмрика и завозилась, устраиваясь перед костром.

В огне звонко стрельнул уголек. Зугурдик опять вскинулся и даже слегка взвизгнул. Только было устроившаяся Габа ощупала нескладную фигуру взглядом, закряхтела и принялась подниматься.

Рух докинул в пламя несколько полешков, посмотрел, как искры умирают в вышине, и погрузился в воспоминания. Тем временем, Габа вернулась из леса и направилась прямиком к Зугурдику.

– Дай руку!

– Что? – Зугурдик снова дернулся и испуганно уставился на Габу.

– Руку дай!

Зугурдик посмотрел на свою ладонь, зачем-то вытер ее о грудь и протянул старухе. Та что-то мяла двумя пальцами и Рух даже на таком расстоянии услышал терпкий запах. Слабые нотки этого аромата плыли от Габы всегда.

– Что это?!

– Смола кирты. Плюй! – Габа вдавила лепешку смолы в узкую ладонь заумника.

– Плю…. что?!

– Плюй в центр!

– А что вообще происходит – Зугурдик внезапно заупрямился и попытался вытянуть кисть из толстых пальцев Габы.

– Плюй и катай шарик. В смоле должна быть твоя слюна.

– Для чего должна?!

– Плюй! Молодец! Теперь катай!

Ладони Загурдика с убыстряющимся темпом принялись выводить окружности, а Габа взялась вынимать из своей необъятной котомки какие-то пучки трав, мешочки, баночки…

– Я не знаю, что там в твоем мире с тобой было, но за то время, что ты у нас, ты должен был уже растаять.

– Растаять?

– Растаять и собраться вновь! Вот! Это подойдет, – из маленькой склянки Габа высыпала какой-то порошок себе в ладонь, пошептала и бросила горсть в огонь. Пламя вспыхнуло, Люмрик заворочался во сне. – Клади сюда шарик! Новый мир, понимаешь?! Растаял, собрался, старые связи ушли. А ты их носишь.

Габа оторвала от тряпичной салфетки лоскуток, заткнула им горлышко склянки с шариком смолы и обмотала суровой ниткой.

– И, главное, страх. Ты носишь свой страх внутри себя. Он с тобой спит, с тобой дышит, с тобой живет. И при желании может занять тебя всего, целиком. Это плохо. Но и без страха жить нельзя. Поэтому мы твой страх поместим в сосуд.

Габа выплела из старой кварки кожаный шнурок и продела в петли склянки. – Носи свой страх всегда на шее, всегда при себе – голова Загурдика с трудом пролезла в кольцо шнурка, но зато и бутылочка закачалась не слишком низко на груди. – Когда нужно побояться – возьми сколько надо. Когда твой страх снаружи, ты его контролируешь, а не он тебя!

Зугурдик поднес склянку к глазам и принялся разглядывать собственноручно скатанный шарик.

– Открой!

Ученый вынул затычку из ветоши.

– Приложи ко рту и кричи в сосуд. Выкричи весь свой страх туда и быстро закрой.

– Аа-а-а-а-а! – заорал Зугурдик!

– А-а-а-а-а! – заорал проснувшийся Люмрик.

– Аа-а-а! Чтоб вас! – заорал разозлившийся Рух. – Тихо, пацан, тихо! Проснулся!? Ну все, все, залазь на шею! Домой поедем.

Пока Люмрик тер глаза, пытаясь понять, что из произошедшего было сном, Рух натянул рубаху и собрал пожитки. Через мгновенье малыш улыбнулся, сказал «А мне мокреныш снился! » и принялся карабкаться воину на загривок.

Наполнивший своим страхом мелкий сосуд Зугурдик озадаченно обматывал вокруг затычки нитку, Габа удовлетворенно хекала и только огонь горел ровно и равнодушно.

Солька и кабаника

Ветки хлестали по лицу, ноги цеплялись за коряги, но выискивать тропинку не было времени. Солька уже совсем задыхалась от бега и слез, когда наконец-то впереди показалась избушка Габы. Чуть не выломав калитку, Солька рванулась к двери и принялась что есть силы колотить по дереву.

– Ну чего ты разбушевалась? – Габа появилась из-за угла дома, на ходу вытирая руки передником.

– Аэыы! Лю-ю-юю…. Там, там…- всхлипы душили Сольку, не давая вдохнуть, и она только показывала двумя руками направление, откуда примчалась.

– Цыц! – Габа неожиданно и больно дала щелбан прямо по носу. Солька выпучила глаза.

– Ну!?

– Лю-ю-мрик отравился!!!

– Угу! Чем?! – Габа, словно тисками, ухватила девчоночью руку и потянула ее в хату.

– Ка-ка-кабанико-о-о-й!

– Ух ты! Кабаникой?! Пена уже пошла?!

Солька отчаянно закивала и снова собиралась зареветь, но Габа показала свернутые для щелбана толстые пальцы с желтым ногтем.

– Угу. Пошла. Плохо. Не успею. Слышишь, девочка! Дойти не успею. Вместе спасать будем. Поняла?!

Солько моргнула, заглянула в Габины глаза, чтобы убедиться, что та не шутит и замотала головой.

– Что тарелки расплющила?! Сядь! Да не сюда, вон у стены, чтобы спина! Что-нибудь мальчонкино есть у тебя?! Ну там, рогатка его, кораблик?

Солька только хлопала глазами и молчала!

– Стоп! Знаю! – Габа пришептывая залезла в комод и через мгновенье вынула оттуда берестяную малевку. – Твой рисовал?

Над этим рисунком Солька в свое время смеялась. То, что Люмрик попытался изобразить крикуна, можно было понять только по двойному хвосту, да огромным ушам. В остальном было ни капельки не похоже. Как малевка очутилась у Габы было неясно, но это точно была работа Люмрика.

– Держи! – Габа силком вложила в Солькину руку кусок бересты. – Ты теперь Люмрик, поняла?!

– Н-нет!

– Что ты не поняла, бакуха?! Друга спасти хочешь?

Солька кивнула.

– Все. Ты теперь он. Смотри на малевку, вспоминай, как ты ее рисовал! Глаза у тебя какие?

– Си… ой… Как болото! Зеленые с коричневым!

– Вот и молодец! Одет во что?!

Пока Солька перечисляла, во что же по ее памяти сейчас одет Люмрик, Габа бросала в чашку какие-то щепоти, взбивала, терла и все время мычала тоскливый мотив. Потом, чтобы лучше представить комнату Люмрика, Солька закрыла глаза и остался только Габин напев.

– Люмрик! Рот открой и пей! Маш-ш-шкаленок!

На третьем глотке Сольку начали крутить спазмы, желудок в возмущении поднялся вверх, но Габа внезапно четырьмя пальцами зажала ей губы.

– Не вздумай! Это не твоя рвота, а его! Пусть его и тошнит. Вдохни и допей!

Солька три раза вдохнула, сделала последний большой глоток, силком пропихнула его внутрь себя и… упала в обморок.

… Габа снова мычала, но совсем не так как раньше. Солька открыла глаза и со стоном схватилась за живот.

– Молодец, девочка! Удержала! Значит он сейчас зеленым у себя пол дома уделал. Ох, мать его, наверное ругается.

– Что?! Спасли!

– Спасли!? Спасла! Ты спасла! Себя спасла! Его спасла!

– Но как?! Я ж – это я!

– Нет, бакуха! Я – это ты! А ты – это он! А он сейчас – зеленый в зеленом. Иди, помогай его матери. Отдашь ей узелок, скажешь, чтобы заварила и до ночи дала выпить еще два раза. И… не говори ему, что ты – это он. Сам понять должен…

Рух и ведьмы

Рух чуть не поперхнулся варухой, когда внезапно за спиной появилась Габа и прогудела: «Ты мне нужен».

На самом деле старухе нужен был корень восьмицвета, который рос в междумирье – Габа знала Пути, но не умела по ним ходить, кроме того, Рух сам рассказал ей, что из соседнего Клафа, где шла война, в междумирье стали забредать опасные типы, и бродить одной там не безопасно.

А Рух был и не против прогуляться. И так засиделся в своей лачуге.

… Привычно создав среди высоких деревьев туман, Рух взял Габу под локоток и вошел в белесую мглу. Пройдя еще с десяток шагов, он заметил свисающую сверху клязьму. В мире Габы клязьма не росла. Прибыли. Габа прошла вперед, а Рух остановился, поднял голову вверх и принюхался. Пахло дымом.

– Ой! – перепуганная Солька воткнулась Руху в спину чуть не с разбегу. Тот, привыкший чуять живых издалека, от неожиданности схватился за ремень – рефлексы брали свое – но рука поймала пустоту: Рух уже давно не носил меч, а руки помнили.

– Девочка, что ты здесь делаешь? – Габа всплеснула руками, поспешила навстречу и обняла белокурую хулиганку. Пока девчонка сопела, уткнувшись Габе подмышку, ведунья внимательно посмотрела Руху в глаза и спросила одними губами: «Сама?!» Рух неопределенно пожал плечами. Выходило, что теперь в мире Габы было двое бродящих между мирами…

– Я за вами шла. Воду домой несла и увидела, что вы куда-то с утра пораньше. Вдвоем. Вот и пошла. Интересно же…

– Тааак!

– А вы … в тумане пропали. Я думала, что заблудилась, уже хотела кричать…

– Ну все, пошли, пошли…

Троица направилась в глубь междумирья, а Габа толкнула воина локтем, подмигнула и прошептала: «Похоже, тебе придется возиться еще с одним учеником…»

***

Корзинка Габы уже была полна кореньями, когда компания уткнулась в каменные развалины. Рух перебрал в уме все, что помнил про эти земли и решил, что это бывший замок Моруока.

– Ух ты-ы-ы! Дворец! – воскликнула Солька и полезла через валуны. Через минуту ее платьице мелькало уже у черной стены. Рух взглянул на Габу, та неодобрительно помотала головой, но буркнула, сдавшись: «Ну пойдем»…

Чем глубже Рух продвигался внутрь руин, тем явственней понимал, что находиться здесь нельзя. Все выходы из центрального зала в другие помещения были заложены камнями. В одном месте камни вывалились и получилось небольшое окошко, заглянув в которое, воин увидел огромный зал. Через щели в крыше пробивалось несколько упругих солнечных лучей, сквозь которые неспешно проплывали мириады пылинок. И тут взгляд Руха наткнулся на десятки мумий, лежащих на каменных столах. Воин дернулся, а Солька подскочила к проему, привстала на цыпочки, пытаясь заглянуть в дыру и заверещала: «Что там, что там? »

– Все! Пошли отсюда, – буркнул Рух и поймал вопросительный взгляд Габы. От той в полумраке исходило чуть заметное сияние, казалось даже, что она дымится.

– Стойте, – внезапно прошептала Габа! И потянула носом. – Чужие!

Рух шагнул к ближайшему окну и ошарашенно прошептал: «Рептилоиды! »

– Челоящеры? – переспросила Габа. Рух кивнул.

Рептилоиды – это было не слишком страшно. Холодные, безэмоциональные, они охотились на золото, а ни у кого из присутствующих его не было.

– Не будем рисковать! Уходим через другой ход.

Солька поскакала вперед и когда, пробравшись между валяющимися в зале обломками, Рух наконец выбрался на свет он обнаружил, что в пределах видимости ее уже нет. Открытый коридор превращался в загибающуюся вдали улицу. Ни одного прохода в сторону не наблюдалось.

Рух выругался. Габа положила ему руку на плечо и беззвучно подтолкнула вперед.

Воин успел пройти несколько шагов, когда услышал шаги. Девчонка возвращалась. Однако не одна. Сзади нее шли две женщины в нарядах до пят: одна помоложе, вторая – постарше. Откуда-то Рух знал, что уже встречался с ними, но не помнил, когда и где. Женщины нисколько не удивившись и ни на шаг не сбавив ход, проплыли мимо Руха, по пути приказав Руху: «Пойдем»…

И все вернулись в здание. Женщины были очень деловиты, шли, четко зная, куда и зачем. Неожиданно для себя воин понял, что они пришли сюда, чтобы «арестовать» молоденькую, но наделавшую много глупостей колдунью… И даже согласился мысленно, что – да – ее надо арестовывать…

…Габа стояла у стены холла и копалась в корзинке. Ее тоже ничего не удивляло. Женщины молча кивнули друг другу в приветствии, ткнули в заложенный валунами проход и тут же, не останавливаясь, прошли в зал с мумиями.

– Дык. Это… Моя помощь нужна? – спросил Рух. Солька хихикнула. Она уже знала, что при чужих Рух всегда косил под туповатого олуха. Молодая женщина невнятно, но явно неодобрительно пробубнила что-то под нос.

– Нужна? – переспросил Рух.

– Нет, – хрипло ответила старшая.

– Третий раз попробуй, – вдруг произнесла стоящая спиной к Руху Габа и тот догадался, что это – ритуал, хотя и мог сообразить, откуда ОНА это знает.

– Помощь, говорю, нужна? – в очередной раз попытался Рух.

– Твоя – нет. Но вот ее – понадобится. – И женщина ткнула пальцем в Сольку. И в тот же момент Рух «понял», что – точно – в Сольке много чистой и светлой силы, которая поможет…

Все, включая Сольку вошли в зал.

– Женщины остановились возле пустого каменного стола и принялись раскладывать на нем какие-то предметы…

– Прежде, чем мы начнем зачитывать приговор, – начала вдруг младшая женщина и исподлобья взглянула на Руха, – я хочу напомнить кое-кому о том, как он пытался приобрести Нас (меня и Ранду), в качестве презента…

…И тут, словно кребом по голове, Руха накрыло воспоминанием. О одномоментно осознал, откуда их знает. Вспомнил, что в прошлой жизни был сильнейшим магом. Богатым, властным, наглым. И, действительно, зачем-то, по какой-то прихоти, ему понадобились они обе – тогда еще слабые деревенские ведьмочки, живущие приворотами и прочей глупостью. И была какая-то локальная заварушка, дамочки тоже оказались гордячки и злючки, и объединенными силами не дали Руху себя захватить… Не очень то и хотелось. Для него тогда это оказалось лишь забавой, незначительной неудачей, досадой на минуту, про которую он почти сразу забыл. Жил себе дальше, постигал магию, самодурствовал. А женщинам этот случай изменил всю жизнь. И не одну.

Рух, вспомнил, как после смерти, выбрал в следующем рождении не практиковать магию и даже забыть о том, что когда-то ей владел. Сделаться сугубо материальным существом с физическими интересами. И это даже отчасти удалось.

Старшая ведьма пристально смотрела на него. И снова непонятно как Рух понял, что женщины, воплотившись вновь, все следующие жизни посвящали Практике. И по ходу собственного развития, их планы мести ему исчезли. Они «поняли» его «тогдашнего», и вот теперь они здесь, и им предстоит ВМЕСТЕ ловить нахулиганившую колдунью… Все это Рух понял за краткий миг. Старая кивнула и молодая начала зачитывать приговор. И опять Рух знал, что этот приговор как на канате притянет сюда провинившуюся, а тут уже их общей задачей будет ее скрутить…

– Солька, смотри внимательно, – сказал он. А Габа начала растирать ладони…

Рух и цель

Люмрик пыхтел, кряхтел, сопел, упирался пятками и коленями, но бревно не сдвигалось. А все потому, что одновременно с той стороны мощный ствол толкала Солька. Все земля вокруг была изрыта, люмриков нос и лоб были перепачканы черным, на глаза наворачивались слезы, но толку не было. И главное, Солька все делала молча, с той стороны не доносилось ни звука.

Неожиданно нога у Люмрика подломилась, он упал на одно колено, испуганно вытянул шею, глядя поверх ствола, но ступня тут же нашла какой-то крепкий корешок в земле, мощно уперлась и Люмрик что есть мочи навалился на ствол. Дерево поддалось. Ликование сверзлось с небес и вонзилось в глотку, Люмрик налег еще. И тут его руку пронзила дикая боль – это Солька воткнула свой острый ноготь в лежащую на коре кисть.

– Ааааа, – закричал Люмрик и отдернул ладонь. Ствол крутанулся и мальчишка упал на спину. – Это не по правилам! – завопил он.

– Рух ничего не говорил про правила! Он сказал, что задача – докатить бревно до той стороны поляны. Кто докатил, тот и ест мурангу. – Солька подошла и плюхнулась на землю рядом. Она никогда не боялась испачкаться. Во-первых ее не ругали, а во-вторых, она стирала сама.

Глаза Люмрика прищурились.

– Так ведь никто не докатил! – Он вскочил и бросился к бревну. И теперь уже Солька, путаясь в своих длинных ногах, кричала, что это не по правилам…

***

– Какая у вас была цель? – Рух сидел на том самом стволе и сосредоточенно вычищал трубку.

– Дотолкать бревно!

– Нет. Толкать бревно – это была задача! Выполнение задачи ведет к цели. Какая была цель?

Люмрик на минуту задумался. Взглянул на облизывающую пальцы Сольку и его осенило.

– Съесть мурангу!!!

– Уже лучше. Правильно. Тактическая цель – победить и получить приз – мурангу. Но какая была цель стратегическая?

– Стра… Что?

– Стратегическая. Значит, направленная на перспективу. Цель, растянутая во времени.

Люмрик повернул голову к Сольке, ожидая подсказки. Но та почти никогда не вмешивалась в их с Рухом беседы. Внимательно слушала, кивала, но, как правило, молчала. Вот и теперь она пожала плечами и вытерла пальцы о подол.

Рух подождал какое-то время, вздохнул и ответил сам.

– Стратегическая цель: натренировать твои мышцы, твой дух и твой ум. Выполняя различные упражнения ты становшься сильнее и опытнее. Проигрывая и снова поднимаясь ты тренируешь дух, твоя воля крепнет. Это понятно? Кроме того…

– Про что это ты толкуешь пацану, воин? – как всегда появившаяся из ниоткуда Габа вся была завешана веревочками с камушками на концах. При каждом движении они тихонько стукались друг о друга и создавали забавный дробный объем. Непонятно, как они не услышали ее раньше.

– Я пытаюсь объяснить, что не стоит расстраиваться из-за проигранного локального боя, потому что цель в битве – накопление опыта. А опыт как раз гораздо лучше усваивается во время поражений. – Рух запыхал трубкой и синий дым запутался в его космах. – И вообще в данной войне любой результат только приближает к цели. Мешает достичь цели только бездействие.

– Хотите, я расскажу вам сказку? – спросила Габа, снимая с необъятной талии платок и раскладывая его на траве.

– Да, да! – закричала Солька, и вскочила, чтобы перебраться поближе, хотя ее вообще не спрашивали.

Люмрик тоже придвинулся поближе и даже Рух развернулся в пол оборота, давая понять, что сказки любят все.

– Над огромным темным морем летела большая птица. Она летела много дней, каждый день стремясь поскорее достичь западного берега. Птица знала, что только на западном берегу она сможет отложить яйца и высидеть птенцов. Птица летела в жару и в дождь, в ветер и туман, но берег по-прежнему оставался лишь тонкой призрачной полоской на горизонте…

В том же самом огромном темном море плыла большая рыба. Она плыла много ночей при слабом свете луны, целью ее был восточный берег. Рыба знала, что всегда все большие рыбы мечут икру у восточного побережья. Рыба что есть силы работала хвостом и плавниками, но берег все еще оставался очень далеко.

В один из вечеров на самом закате большая птица почувствовала, что проголодалась, и спикировала вниз, чтобы поймать какую-нибудь мелкую рыбешку. Птица не видела, что в сумрачных волнах плавает осколок мачты. Она на всей скорости ударилась о деревяшку и без сознания скатилась в воду, – на этих словах Солька закрыла рот руками, Люмрик широко распахнул глаза, а Рух пыхнул трубкой.

Когда птица пришла в себя, – не обращая внимания на реакцию слушателей продолжила Габа, – она обнаружила, что быстро и энергично плывет под водой. Внутреннее знание подсказало ей, что движется она на Восток. Птица задергалась, пытаясь всплыть, но выяснила, что она не управляет своим телом. Через какое-то время она поняла, что она вовсе не птица. Она – рыба. Она – в теле рыбы.

Пока рыба плыла, птица наблюдала и размышляла. Она узнавала все рыбьи привычки, как свои. Это значило, что рыба она – не первый день. Вернее, не первую ночь. Все движения, все взмахи плавниками были знакомыми, родными. Это значило, что не она в рыбе и не рыба в ней. Это значило, что она и есть и птица и рыба. Одновременно. Днем она – птица, ночью она – рыба. Видимо, так она и жила раньше много дней, пока не пришло время для выведения потомства. Теперь у них с рыбой беда. Одной нужно на Восток, другой – на Запад. Цель у них одна – стать мамой для кучи малышей, но задачи принципиально разные – добраться до противоположных берегов.

Люмрик и Солька переглянулись, а Рух поскреб в затылке.

– Пока рыба плыла, – продолжала Габа, – большая птица думала, как быть. Несколько раз она попыталась заставить рыбу плыть назад, но абсолютно безуспешно. Перед рыбой была цель и сквозь эту цель было не пробиться. В какой-то момент птица решила, что нужно просто дождаться рассвета, тогда птица снова станет птицей и сможет лететь, куда ей нужно. Но ведь так уже было. При таком поведении они снова начнут летать и плавать по кругу. И птица снова принялась размышлять. Она думала, думала и придумала. Большая птица решила, что она может подождать с выведением птенцов. Утром, когда она снова обретет крылья, она не полетит на Запад, а продолжит двигаться на Восток. Тогда они быстро достигнут рыбьего берега и выметают икру. Когда рыба выполнит предназначенное, птица сможет пробиться сквозь ее волю рыбы и они двинутся на закат.

В сиреневом вечернем воздухе Люмрик увидел, как небо пересек черный силуэт – рогатый синий жук-трубач уселся неподалеку от Солькиной ладошки. Люмрик выпучил глаза и принялся подавать девчонке знаки.

– Какая у этой сказки мораль, а, машкаленок? – голос Габы прозвучал над самым ухом, Люмрик вздрогнул и ошалело уставился на старуху.

– А?! – только и смог выдохнуть он?

– Мораль!

Люмрик непонимающе хлопал глазами…

– Хорошо. Про что была эта сказка?

– Про … ры…бу, – Люмрик втянул голову в плечи.

– Про цель, – негромко подсказал Рух.

– Эта сказка про то, что иногда чтобы добиться своей цели можно выполнять задачи, совершенно отличные от твоей, – протараторила Солька.

– Ай, молодец, девчонка, прокудахтала Габа, невероятно быстрым движением схватила жука-рогача и сунула его в рот.

Рух захохотал, а Люмрик бросился в кусты, царапая лицо и руки. К хохоту присоединилась и Габа.

Солька и мокрёныш

Мелкая птаха спорхнула с ветки и, резко вскрикнув, пронеслась над полянкой. Солька вздрогнула и осмотрелась по сторонам. Сегодня урок проходил в лесу. Под монотонный бубнеж Зугурдика она замечталась и только теперь заметила, что темнеет.

– Простите, мне нужно идти, – резко засобиралась она.

– К-куда? – Зугурдик явно был в замешательстве.

– Ей, правда, надо, – пояснил Люмрик, – она темноты боится…

Солька резко повернулась к мальчишке, а тот вскинул руки ко рту. Он забыл, что обещал никому не рассказывать про ее страх.

Солька действительно боялась темноты. И сейчас она мечтала не просто побыстрее уйти по тропинке домой, но еще чтобы отпустили Люмрика и он пошел с ней. Люмрик был младше, ниже и слабее, но он всю дорогу болтал, поэтому страх на время куда-то прятался…

– Темноты? Ты ошибаешься, деточка. Темноты нельзя бояться. Темнота – это просто отсутствие света. Ты только думаешь, что боишься темноты. На самом деле в темноте ничего страшного нет. Закрой глаза – страшно?

Солька зажмурилась и замотала головой.

– Темнота дарит сны и видения. Тебя пугает не темнота. Тебя пугают тени. Тени из сумерек. А они появляются только тогда, когда рядом есть свет. Понимаешь? На самом деле ты боишься не темноты, а света...

Люмрик аж замер и выпучил глаза от такого переворота. А Солька помотала головой.

Ничего Зугурдик не понимал.

Когда Солька только научилась ползать, у них в доме появился мокреныш. Смешной, скользкий. Она росла и он рос вместе с ней: пускал пузыри, менял шкуру, учился вякать. Сколько Солька себя помнила, мокреныш всегда был рядом – в кармане, за пазухой, на груди. Он выслушивал ее тайны, он успокаивал тихим урчанием, он слизывал теплые слезинки с ее щек.

И теперь он умирал. Он состарился. Мама сказала, что он уйдет в любой день. Вернее, в любую ночь, все знают, что мокреныши умирают во тьме.

Раньше Солька боялась только темноты, а теперь страшилась ночей. В сумерках спешила домой и ненавидела себя за мелкую трусость. За то, что одновременно волновалась, что мокреныш уйдет без нее, и в то же время надеялась, что, когда она вернется, все уже закончится…

…Зугурдик не понимал. Поэтому Солька молча сгребла с пенька котомку и нырнула в кусты.

Первые иголки небесной швеи воткнулись в сухую землю, когда она уже почти дошла до дома. Ледяные, острые. Первое дыхание осени. Мгновение и ливень пошел штопать зеленую простыню от края до края…

…Мокреныш смотрел на нее желтыми глазами. Сотня мелких пузырьков поднялась под крышу, показывая, что он рад ее видеть. Он переживет эту ночь, Солька знала…

***

Конечно же, как и всегда, Габа проявилась беззвучно. Солька как раз зачерпывала воду, кукожась от утреннего холодка, когда скрипучий голос произнес за спиной: «Страхи – это плохо. Страхи забирают энергию».

Когда Солька обернулась, Габа уже, кряхтя, устраивалась на бревне.

Приглашающе похлопав рядом, она добавила: «Я говорила с Зугурдиком».

– Он ничего не понимает, – упрямо пробурчала Солька и, выждав, добавила, – И вы тоже...

– Ошибаешься, девочка! Я еще поговорила и с Люмриком. И с твоей мамой. И вот, что я тебе скажу… Бояться чьей-то смерти – это малодушие. Переживать из-за чьей-то смерти – это эгоизм. Ты не думаешь, каково будет ему, ты переживаешь, каково будет тебе без него. И на это я могу сказать тебе две вещи: во-первых, ему будет хорошо. Поверь, я знаю! Я там была. И во-вторых, не будь кляпой и используй эту смерть.

Сольке понадобилось не меньше минуты, чтобы смысл сказанного проник в нее.

– Использовать что?!

– Смерть! Я разве невнятно говорю? Ты можешь сделать, чтобы твой питомец не умирал?

– Нннет, – Сольке хотелось заплакать, но уж точно не при Габе.

– Все, на что ты не можешь повлиять, чего не в состоянии изменить, нужно использовать. Смерть часто лишает нас важного. Но как же она хороша, чтобы избавить нас от лишнего. Возьми за правило: увидишь умирающего, воспользуйся его уходом, брось к его смерти свой страх или свою боль. Укрой ими умирающего, как покрывалом и с покорностью дождись ухода...

– Какая же вы… ээээ…

– Жестокая? Черствая? Злобная?! Пойми, девочка: получать от отрицательных событий этой жизни пользу – это особое умение, которое дарит тебе эффективность, и это не цинизм, а очень важное условие твоего выживания. Это шанс бесплатно прокатиться на скоростной телеге, едущей в нужном направлении. Используй движение чужих энергий и ты сэкономишь свою, которую потом применишь с пользой для себя. И для своей мамы.

– Вы… вы…

– Подожди! Не выкапывай это зерно сразу, дай ему прорасти! Я специально пришла с самого утра, чтобы у тебя было время подумать. И, зная твою гордость и упрямство, думаю, вечером ты пойдешь домой без страха…

Люмрик и злость

Когда Люмрик подошёл к ограде, он услышал голоса. Один принадлежал Руху, другой был незнакомый, хриплый. Боясь поломать важный разговор, Люмрик заглянул в щель у ворот и увидел пепельного, сгорбленного мужичонку, одетого в теплую парку, несмотря на летнюю пору.

- ...Потом... На заднем крыльце - лавка. Ну и давно уже хотел на крышу флюгер. Можешь флюгер?!

- Конечно могу. В виде кого?!

- Пусть будет перст, показывающий, куда дует ветер. Инструменты - вон в той пристройке.

- У меня свои, - и мужичонка приподнял неохватный короб, - я тогда начну с крыши.

- Люмрик, заходи, - внезапно повысил голос Рух, - что ты там трешься?!

Люмрик вздрогнул и протиснулся в щель между створками.

- Я не подслушивал! Я просто мешать не хотел. А как ты меня заметил?!

- Запах, тень между досками, звук... Сочетание множества мелочей... Просто привычка быть внимательным. У тебя есть время?

Люмрик кивнул и Рух подхватил с земли ведро со смолой.

- Тогда пойдем пройдемся до речки. Лодку досмолю... Буза, трудись пока, я скоро буду, - обернувшись Рух помахал рукой забирающемуся на крышу мастеру.

- Ну, рассказывай, что случилось?!

- Эмммм, ничего.

- Сегодня нет тренировки. А мимо меня тропы нет.

- Ну, да... У меня просто вопрос был. Но можно, я сначала другой задам?!

- Вопрос - всегда не только можно, но и нужно! Как ещё стряхивать пыль с реальности.

- Вот этот Мастер, которого ты нанял... Ты же все умеешь сам, и табуреты делать и столы чинить. Почему ты его взял?! Зачем?!

- Потому что, если пришел ремесленник, я обязан дать ему работу, найти задачу. Я - инструмент, помогающий ему развиваться и совершенствоваться. Помочь мастеру стать лучше и, таким путем, заработать себе на жизнь - это почётно. Ну и, главное, поскольку он - мастер, а я - любитель, он сделает все лучше меня, после его трудов вещи приобретут иные свойства, которые помогут измениться мне...

Я ответил на твой вопрос?!

- Наверное. Я ещё подумаю.

От речки пахло тиной. Раньше здесь была болотистая заводь, но Рух прочистил узкий канал к основной протоке и теперь зелёная куча сохла на солнце.

- Давай теперь основной вопрос...

Люмрик задумался, как начать, а потом решил обойтись без вводных.

- Вот Гурька... Это плохо, что он меня так бесит?!

Рух почти никогда не отвечал сразу. Казалось, скачала он катает в голове мысли-камни, выстраивая из них стену, и лишь когда его удовлетворит ее вид, объясняет, что к чему.

Вот и сейчас бывший воин принялся неспешно наматывать на палку кусок ветоши и крепко приматывать ее шнурком, затем развел костер и лишь потом, основательно усевшись, выдал итог.

- То, что ты злишься - это прекрасно!

Люмрик от неожиданности аж раскрыл рот.

- Да, прекрасно! Злости можно придать вектор и перековать ее во что-то еще... С горем, бедой, болезнью можно жить, они могут мотивировать долгие годы. У них крючочки... Долго не проживёшь только со скукой. Вот, что истинно убивает. Поэтому радуйся друзьям, которые тебя веселят, благодари врагов, которые заставляют тебя быть внимательным. Но беги от равнодушных и скучных, ибо они сползают в пропасть и тянут тебя за собой.

Люмрик поднял к небу глаза, пытаясь охватить весь объем сказанного, хотел было кое-что уточнить, но вспомнил, что Рух его учил "тренировать мозговую мышцу", и ещё какое-то время помолчал, пока сам все не понял.

Рух увидел финальный кивок и спросил сам.

- Что именно тебя злит?!

- Да всё. Он весь. Как только появляется, сразу хочется его стукнуть.

- Великолепно!

- Что?!

- Крючочки цепляют что-то в тебе. Был бы ты гладкий, тебя бы не задевало. Значит, и разбираться тебе нужно не с Гурькой, а с собой. Много крючочков - много шансов стать лучше. Тащи сюда ведро, будем греть смолу.

- А скука не делает меня гладким?

- Скука делает тебя пористым и пустым.

Люмрик в задумчивости встал и побрел выполнять сказанное...

Коська и лифт

— Мам, а мы куда идем?

— В гостиницу…

— А папа сказал, что в отель…

Родители шли с двух сторон от Коськи, крепко держа его за руки, и он мог изредка повисать, как сосиска, и немножко лететь над землей… И это было здорово… Но он все больше вертел головой по сторонам, то задирая ее вверх, то выкручивая назад, в попытке запомнить все чудеса, расположившиеся за огромными витринами. А чудес было множество. В их родном городке невозможно было представить столько стекла и света…

— Конечно, отель! Гостиница – это, где я останавливаюсь в командировках, — заметил папа. – Синие стены и беленый потолок. И чай из стакана с кипятильником… А это именно отель. Я бы даже сказал «Хотэль», – и папа как–то смешно выдохнул на звуке «х». — Да вот уже и он…

Коська остолбенел. Невероятное зеркальное сооружение, отражающее весь окружающий мир, поднималось до самых небес. Коська запрокинул голову, чтобы увидеть, где кончается это невообразимое, и увидел, как в небе плывут облака, чуть не цепляя за крышу. Двери в отель были такие высокие, что даже если бы Коська встал папе на плечи, все равно не смог бы дотянуться до притолоки… А перед дверями стоял самый настоящий швейцар в красной ливрее с золотом. Он широко улыбнулся, распахнул дверь, и мама потянула Коську за руку…

А внутри! А в холле! Там стоял здоровенный–прездоровенный Аквариум. И в нем плавали огроменные–преогроменные Рыбины. Коська, словно зачарованный, уставился на это чудо, попытался сделать шаг в ту сторону, но, стоящая у стойки регистратора мама, крепко сжала его пальцы и цыкнула. И пока его тянули через вестибюль, Коська все косился на зелено–синий мирок с шевелящимися водорослями, но когда они шагнули в лифт, Коська моментально забыл про аквариум. Он увидел Его!

Лифтер был негром. Самым настоящим, черным негром с кожей цвета молочного шоколада. И он был очень старым. Все его лицо состояло из множества морщинок, и черные глаза поблескивали из под пышных бровей. А еще у него на каждом пальце было по кольцу. На каждом пальце каждой руки. Одна рука была у Коськи практически перед глазами, но он специально выглянул из–за мамы, чтобы взглянуть на вторую руку. Розово–желтая ладошка, длинные черные пальцы, и на каждом – кольцо с какими–то удивительными загогулинами–буквами…

— Где бы вы желали оказаться?! – спросил древний лифтер на чистом русском, и Коська вздрогнул от неожиданности.

— А вы любые желания исполняете? – зачем–то спросил папа.

— Практически…

— Ну тогда на Гаваях…

— Желаете прямо сейчас? — ничуть не удивившись, уточнил негр.

— Да нет, сначала, пожалуй, надо помыться, — рассмеялась мама, — номер 812, это, видимо, восьмой этаж, пожалуйста!

— Как скажете, — вежливо произнес лифтер и нажал кнопку.

— Колдун, — подумал Коська. И, как бы в подтверждение его слов, негр стал аккуратно поворачивать кольца на пальцах, выставляя значки–иероглифы одному ему известным способом. – Ну точно колдун! Взрослые то никогда на руки не смотрят, вот и не замечают…

Лифт чуть заметно дрогнул и двери бесшумно разошлись.

— Восемьсот двенадцатый, мадам!

— Что, лифт — прямо в номер?! – мама удивленно выглянула наружу и увидела приглушенный свет жилой комнаты.

— Вы заказывали, мэм!

… Пока мама мылась в душе, а папа распаковывал вещи, Коська обследовал номер. Помещение было абсолютно современным и скучным: ни старинных сундуков, ни потайных дверец. Был, правда, огромный — на пол стены — телевизор, но папа его включить не разрешил, и Коське довольно быстро стало неинтересно.

— Па, можно я внизу аквагиум посмотгю? – «эр» Коська не выговаривал. Мама нервничала, потому что все его сверстники уже давно научились, но во дворе никто не дразнился, поэтому самому Коське было все равно... Вообще они и сюда приехали, помимо прочего, чтобы показаться какому–то светиле, исправляющему дефекты речи…

— Только ненадолго и из холла – никуда! Понял?! Мы минут через двадцать спустимся и поедем дальше.

Коська изо всех сил закивал и побежал вызывать лифт.

Лифтер был прежний, но в одиночестве Коська отчего–то перепугался и на вопрос «Куда? » просто показал пальцем вниз. Пока ехали, он смотрел все время в пол, не смея поднять взгляд. И лишь когда открылись двери, неожиданно для самого себя спросил…

— Вы … – … волшебник?

— Я – Лифтер. А это – первый этаж. Ты сюда хотел попасть?! – негр нагнулся, заглядывая Коське в лицо, и тот увидел, что в зрачках лифтера отражаются драконы.

Он сглотнул, кивнул и моментально выскочил из лифта.

Перед аквариумом стояла обтянутая кожей лавочка. Коска сначала разглядывал рыб, прижавшись носом к стеклу, а затем залез на лавку и стал просто наблюдать.

— Понимаешь, малыш, — несмотря на возраст, лифтер подошел абсолютно неслышно, и неспешно уселся рядом, — волшебство, оно ведь повсюду. Оно разлито во всем мире. Я действительно лишь Лифтер. Я просто собираю компоненты. Немножко твоей веры, немножко желания твоего отца, чуточку надежды твоей матери…

— Значит это Лифт – волшебный?

— Лифт, конечно, тоже волшебный. Но лишь самую малость больше, чем любой другой лифт…

— Что, у меня дома лифт волшебный?

— Несомненно, как и все вокруг. Вот… ты боишься собаку, которая живет у ваших соседей…, — Коська не знал, откуда лифтер знает такие подробности, поэтому просто кивнул, — Когда вернетесь домой, попробуй… Входя в лифт, скажи шепотом: «Я не плакса. Я не трус. Я ни грамма не боюсь». Пока едешь вверх, собирай отовсюду компоненты – надежду, веру, радость, смелость, силу… Когда выйдешь из лифта – посмотри в себя. И ты сам все увидишь.

— Ух ты–ы–ы–ы!

— Извини, мне надо работать, — и старик неслышно пошаркал обратно к лифту…

***

— Костик, давай руку, пойдем! – мама позвала на самом интересном месте. Малыш смотрел на аквариум, а сам размышлял о только что услышанном и, казалось, вот–вот что–то поймет. Но не успел. Уже на выходе из вестибюля, в дверях, он вырвал руку: «Мама, я сейчас! » и бросился к лифту.

— А двеги, двеги, дядя лифтёг?!

— Что двери, малыш?

— Двеги тоже волшебные?!

— Конечно! – негр присел на корточки, — Я же говорил: все вокруг волшебное, главное подобрать ключик. Двери, например, лучше всего помогают разобраться с плохими воспоминаниями… Скажи перед дверью: «Я хочу забыть то–то и то–то» и шагни за дверь. Очень быстро забудешь…

— Ух ты! Здогово! А зачем хотеть что–то забыть?! Надо хотеть что–то помнить!

— Ну, это кому как… Ты беги, Малыш, а то вон — мама волнуется…

***

Доктор был какой–то суетливый, все время теребил в руках то ручку, то какие–то бумаги, в итоге сказал, что нужно что–то подрезать в языке, но сделать он это сможет только в августе, потому что он устал и у него с завтрашнего дня отпуск. Мама отчего–то сильно расстроилась, а папа сказал, что в августе привезет Коську еще раз. На том и попрощались.

А потом Коську отправили в бабе Любе в село. Яблони, свиньи, заборы, озеро, облака... Три недели пролетели как один миг.

Вернувшись домой, Коська уже почти забыл о старом лифтере. Но гуляющий во дворе здоровенный соседский ротвейлер напомнил. И, идя к лифту, Коська точно знал, что у него есть одно важное дело… Одно важное желание…

— Мама, мама! ПосмотРи, что я умею…

— Что, сынок?! — мама стояла спиной и мыла посуду…

— Ну посмотРи! Ты ничего не замечаешь? Ракета, Рыба, баРабан!

— Бог ты мой, — всплеснула руками мама и прибежала обниматься…

Коська и воздушный змей

– Дед, ну отпусти его! Ну видишь, как он рвется?! Смотри, смотри! Он же хочет сам! Он хочет на свободу.

Дед радовался приехавшему на каникулы внуку, сквозь прищур смотрел на парящего в небе змея, понемножку приотпускал леер, а сам думал: "Нет, Коська, не нужна ему свобода. Ему нужна видимость. Он, как некоторые женщины: пока крепко держишь, упираются, сопротивляются и за счет этого поднимаются все выше и выше, но стоит отпустить, как мгновенно уходят в пике и без твоей помощи уже не способны подняться".

– Дед, он уже у самого неба! Ну дай ему самому!

Воздушный змей и правда забрался высоко. Хорошее сегодня было небо. И ветер правильный.

– У любой мечты, – размышлял дед, раскрывая в кармане перочинный нож, – должна быть надежда на ее исполнение.

– Смотри, Коська, это чей змей еще выше нашего забрался?! Во-о-он там!

– Где? Где?!

Чирк лезвия, и легкое бумажное крыло спланировало за верхушки деревьев.

– Дед! Это же не змей! Это птица! А где...? – внук увидел болтающуюся на катушке нить. В глаза забралась искорка понимания, разгорелась в надежду и вспыхнула радостью. – Ты его отпустил?!

Дед пожал плечами, развел руками и слегка улыбнулся в усы.

– Урра! Он улетел!!! Он улетел, дед?!

– Да, милый. За самые облака!

Коська и ангел

- Мама, ко мне ночью прилетал ангел! - Коська босиком притопал из спальни сдвоенного люкса и остановилась у приоткрытой двери в душ.

- Так вот, кто мне в рот насрал...- сам себе под нос недовольно пробубнил дед. Местное гостиничное питье, все виды которого вчера вечером он определил под одну марку "Soydet", утром повело себя абсолютно привычно и по-нашенски. Голова раскалывалась.

Дочь каким-то образом услышала реплику, звук зубной щетки стих и из ванной показалась сердитая нечесанная физиономия.

- Папа, я же просила!

- Что?!

- Не при ребенке!

Дед невозмутимо поскреб щетину.

- А он что у тебя не какает?!

- Мама, я какать хочу, - немедленно заявил Коська.

- Ну жаходи, беда, я тут дочищу, - сквозь белую пену пропузырила мать.

- Я знаю, что деда матерится, - невозмутимо и по взрослому проинформировал мальчик с порога.

- Это не он материшша, эшо гоблин внутри него, - не прекращая возвратно-поступателтных движений щеткой сообщила мать и отправилась на балкон, любоваться рассветным горами.

- Деда, - Коська остановился на пороге, - внутри тебя живёт гоблин?

- А внутри тебя - фея!

- Или ангел!

- Или ангел, - согласился дед.

Коська удовлетворенно кивнул и отправился на утренние процедуры.

***

Море исцеляло. Шум прибоя постепенно забрал с собой остатки дедова похмелья и вот уже он дремал в шезлонге в больших черных трусах и кепке, надвинутой на глаза.

- Через пять минут подходите на йогу, закричала девушка-аниматор совсем рядом. Это был уже ее третий круг с оповещением.

Дед вскинулся, пытаясь сообразить, где, он, сфокусировал взгляд на девице в лосинах и не удержался, когда она проходила рядом.

- У-у-у, ведьма!

- Я говорю по-русски, - мило улыбнулась в ответ девушка. Дед нисколько не смутился и вдобавок построил рожу в удаляющуюся спину. Коська прыснул.

- Папа, это ее работа.

- Что это за профессия такая, людям надоедать?! Доставало 3-й категории...

***

День прошел, как и прежние, весело, но одинаково: еда, море, аниматоры, бассейн, еда, аниматоры, море, еда...

Коська сидел на балкончике и в полутьме фломастерами пытался нарисовать горы. Мать плескалась в душе.

- Деда, смотри, что это там светится в небе?!

- Звезда, - дед даже не поднял голову от сканворда.

- Нет, оно движется!

- Ну, значит спутник, - наконец-то дед оторвал взгляд от клеток и онемел. На фоне гор была отчётливо видна фигура ангела. По мере спуска с высоты и приближения силуэт светился все слабее и замерший дед автоматически отметил, что это скорее всего из-за разного состава атмосферы и взаимодействия газов. Химик с сорокалетним стажем, что тут скажешь.

Коська улыбаясь крутил головой, следя за приближением крылатого чуда и изучая реакцию деда.

Когда стали различимы взмахи крыльев, дед внезапно заговорил. Глухо, хрипло.

- Ну вот и все... Константин, иди-ка к маме. Спроси у нее, э-э-э, какие планы на завтра.

У деда словно заклинило шею. Двигались только глаза.

Коська хихикнул и не тронулся с места, наоборот оперся на перила и привстал на цыпочки.

- Костя?! - сердито повторил дед.

- Не пугайтесь, я не за вами, Михаил Семенович! - крылья ангела после приземления стали быстро уменьшаться, а дед, по-прежнему пребывая в некотором оцепенении, отметил их радужную полупрозрачность и решил, что это не физические органы, а энергетические установки, управляющие потоками.

- А за кем?!

- Ни за кем. Я к Косте. Я вчера почувствовал знакомые энергии и заглянул. Оказалось, что Костя превосходно играет в закорючки.

- Это деда меня научил, - с гордостью сообщил Коська.

- Закорючки! - дед сердито изумился, - рисовальные фантазии?!

- Процесс творения! - уточнил ангел, - Жаль, что вы сами перестали...

- Это детские глупости, - буркнул дед. Похоже, он приходил в себя.

- Совсем нет, - ангел нисколько не расстроился и не рассердился, но продолжил, уже обращаясь к Коське, - творить, создавать что-то новое, это главное, для чего вы на земле.

- Если все будут фантазировать, кто тогда будет работать?! - дед однозначно вернулся в свое извечное состояние.

- Трудиться тоже можно создавая новое.

- Что нового может создать дворник?!

- Дворник может придумать более эффективные способы уборки. Или просто убираться красиво.

- Как это?! - не удержался мальчишка.

- Например, подметая не по-прямой, а создавая во время уборки узоры.

- Ерунда, - снова пробубнил дед.

- Вы сами создали очень многое, Михаил Семенович, просто забыли. А вы вспомните, ведь вас об этом однажды спросят...

Мама в душевой выключила воду и номер наполнила фиолетовая тишина. Слышался только шелест волн, но он был настолько привычным, что не воспринимался, как шум.

- Вы что в темноте сидите?! - мама шагнула в комнату и щёлкнула выключателем. В номере были лишь они втроём.

- К нам ангел прилетал, - задумчиво сказал дед и Коська радостно захихикал...

Коська и якорь

Однажды перед сном, мама принесла Коську в ванную, включила набираться воду, добавила пены и сказала: «Сам ничего не трогай, я сейчас приду». Вода уютно журчала, в мыльных пузырьках гуляла разноцветная радуга, а вокруг стояло множество баночек с непонятными надписями. Первым делом Коська проверил, не осталось ли на полочках его игрушек, а потом он увидел на самой верхней полке незнакомый бутылек. Это была небольшая старая бутылочка в засохших потеках серого цвета. Коська прислушался, что творится за дверью, привстал на цыпочки, дотянулся до флакона, бережно взял его, уселся в горячую воду, и провел пальцем по этикетке. Буквы на этикетке были незнакомые, просто какие-то закорючки, а не буквы, но снизу синим фломастером было дописано. Коська прочитал по слогам: «Бам-бу-ко-во-е мас-ло»… Затем осторожно открутил колпачок, понюхал и наклонил горлышко. Семь жидких серебристых бисеринок упали в ванну. И стоило последней капле коснуться поверхности, как вода забурлила, пар стал густым и зеленым, а кран загудел «у-у-у».

Коська испугался не на шутку. Он выпустил из рук бутылек, втянул голову в плечи, зажмурился, а затем и вовсе нырнул с головой воду. Гуденье крана под водой превратилось в замысловатую мелодию, где слышались трубы, скрипки и барабаны.

– Хех, – раздалось совсем рядом, и малыш от неожиданности открыл глаза. Вместо привычного зеленого днища ванны, мальчишка увидел поросшее мхом каменистое дно. Темные водоросли неспешно колыхались. Вдалеке от камня к камню перебежал мелкий краб. А прямо перед глазами стоял огромный, весь покрытый ржавчиной и ракушками старый якорь.

– Не вздумай открыть рот, – сказала проплывающая мимо медуза.

Коська выпучил глаза и из носа у него выскочил пузырек. Почему-то он больше испугался не того, что медузы разговаривают, а того, что не хватит воздуха. Правда, в этом году на море папа научил его задерживать дыхание и плавать под водой, и малыш принялся грести руками и ногами. Внезапно он понял, что – сколько ни старается – никуда не плывет, потому что за ногу привязан к якорю. Он задергался, перетрусил, замотал под водой головой…

– Это твой якорь, – сказала медуза, – тебе от него не уплыть…

Коська остановился, на секунду задумался, кивнул, почувствовал, что не хватает воздуха, а затем развернулся и поплыл к якорю. И вот парадокс: чем сильнее он греб, тем меньше становился якорь. Через несколько мгновений он превратился в малюсенький брелочек, болтающийся на ноге. Коська потрогал его пальцем и рванул вверх…

***

Никогда еще воздух не казался Костику таким вкусным. Он дышал, дышал и не мог надышаться… Он вынырнул в тумане и явно не в ванной. Сделал несколько гребков и ткнулся в илистый берег. Выбрался на четвереньках из воды, уселся на пахнущую грибами корягу, выпятил нижнюю губу, закатил вверх глаза, оценивая ситуацию, и сказал задумчиво: «Мама напугается»…

– Ого, каких гигантов выносят к нам водные Пути, – произнес кто-то возле самого уха…

Коська сначала скосил глаза, потом, вспомнив, что он совсем раздетый, прикрыл все, что нужно ладошками, и потом только повернул голову. Возле уха лежал целый веник самых разнообразных травинок и листочков, и оттуда торчала всклокоченная зеленая шевелюра.

– Чего смотришь? Такой большой, а вижу: боишься! Не бойся. Я – Габа…