Люди с помойки

Глава 1

На окраине одного городка жил человек-енот. Он вел простую и понятную ему одному рутину: выуживал себе завтрак, обед и ужин из огромной мусорной кучи. Весь городок свозил свои отбросы в одно место на окраине. Благодаря этому на завтрак у человека-енота бывали огрызки яблок, обедать ему доводилось куриными косточками, корками от пирогов и мятыми помидорами, а на ужин он мог себе позволить открыть баночку сардинок. По цифрам она считалась просроченной, но по настоящему своему содержимому — вполне съедобно.

Человек-енот больше всего любил класть эти сардинки на позавчерашний хлеб — то есть, для горожан позавчерашний, а для него очень даже сегодняшний. При этом его полосатая спина, перетруженная за день, нежилась в большом линялом кресле. Удобно ему было целиком туда залезть, лапы поджать. Он ведь небольшой был, коренастенький.

Он жевал бутерброды и глазел на городские огни.

Где-то там сидели перед телевизором, хлопали друг друга по плечам в барах, купали детей, звонили по телефону, читали книги при лампе, держа друг друга за руку, мыли тарелки, собирали портфели в школу или на работу, зашторивали окна и понемногу гасили свет.

Когда небо над помойкой совсем темнело, случайный прохожий мог бы услышать, как над мусорными кучами раздаётся оглушительное:

— Ап-чхи!

С наступлением ночи он всегда начинал чихать, этот человек-енот. На весь пустырь слышно было. Он уж старался пораньше покинуть кресло и убраться в свою хижину из обломков досок, рубероида и ржавой боковины трамвая. Думал, что дело в вечерней прохладе, но нет! Дома он точно так же ощущал нестерпимую, нарастающую щекотку в носу, которая становилась тем хуже, чем больше окон гасло в городке, пока за холмы и рощи утекали синие отсветы сумерек. Увитый улочками холм погружался в сон.

Последней отключали иллюминацию в городской ратуше и на площади, и примерно в эту же минуту, чем бы человек-енот ни занимался — он чихал со всей дури.

Один врач сказал: «Это аллергия!», но не сумел объяснить, на что именно. Ведь никто раньше не изучал носы каких-то там енотов! Кто их знает, какие там рецепторы да тучные клетки? Даже капель никаких не смог подобрать. Другой же старенький специалист заявил:

— Это психогенное у вас, батенька. От нервов, всё от нервов.

Тогда человек-енот возразил, что ведёт полноценную и размеренную жизнь: с утра помойка, днём помойка, ночью — крепкий сон на ворохе листвы под прикрытием куска ржавого трамвая. Это он себе лачужку из вагона сообразил, стало быть. Нервы же ему никто не мотает, потому что кругом ни одной живой души. Да, каждую вторую пятницу он подымается на городской холм, почти к самой ратуше, где отдаёт всякое барахло на переработку жестянщику, старьевщику и букинисту, но горожане привыкли к нему. Гнилыми яблоками не кидаются, не шарахаются — с чего бы нервы?

Доктор покачал головой, но переубеждать не стал.

В городе правда неплохо относились к человеку-еноту. Он был смешной, приземистый и безобидный. Иногда горожане спрашивали друг друга, когда темы погоды и дел семейных изживали себя, а побыть вместе ещё хотелось:

— Ну как там наша меховая достопримечательность? Чихает?

— У, ещё как! Эхо разносится. Я недавно шел по окружной дороге вечером — думал, с меня шляпа слетит!

— Ха-ха! Его бы энергию, да в мирное русло.

Действительно, человек-енот маялся без конца. Из-за чихания он то ронял из лапок ужин, то стукался лбом обо что-нибудь, да и в гортани потом саднило. Паршиво ему бывало, в общем. Но доктор, заподозривший аллергию, всё никак не мог разобраться с анализами. Все раздражители перебрал, а нужного не нашёл. Однако стоял на своём:

— Очевидная гистаминовая реакция!

Но вот однажды…

Человек-енот с утра пораньше закопался в свежую мусорную кучу, которую как раз вывалил мусоровоз. После десятка банок из-под лимонада, в которых оставалось питья на донышке, он взялся оттягивать в сторону плиту гипсокартона — серьёзный труд был для жилистого, но низкорослого человека-енота! Сдвинув её, он потёр чёрные ладошки и взялся за следующий крупный предмет среди мелкого мусора и кучи очисток.

Нечто розовое и мягкое. С предмета были сброшены картофельные шкурки, и стало очевидно, что это…

Нога.

Даже, пожалуй, ножка. Немного бесформенная, вся в морщинках и ямках, но вполне узнаваемая. По-своему изящная даже.

Она так беззащитно торчала из-под всякой съедобной чепухи, что человек-енот вдруг потерял аппетит. Он неловко погладил ногу ладошкой. Нет, что-то настолько мягкое и гладкое не должно было валяться среди мусора.

Он стал раскапывать кучу и скоро вытащил всю остальную женщину. Она загадочно улыбалась нарисованными губами, и даже лысина её не портила.

Человек-енот взял даму в охапку и понес ко своей хижине. Там он усадил её в кресло — и помчался обратно.

К вечеру в хижине появился стул со спинкой, а также обеденный стол в виде доски, поставленной поверх двух бочек. На столе этом дымился суп, сваренный из лучших очисток и косточек.

Женщина нежно улыбалась супу, слегка наклонив округлую голову. Человек-енот не ел сам, а только смотрел, но в пузике у него было тепло и наполненно.

Со следующего дня он стал собирать полную корзину очисток, чтобы накормить свою даму супом. Да, корзиной ему тоже пришлось обзавестись. Много вещей понадобилось. Подобрал он из битой посуды щербатую тарелку, к ней — гнутую ложку, а затем приволок таз, чтобы мыть после ужина посуду. Потрогал как-то раз свою даму за руку, а та холодная — стало быть, пришлось обеспечить халатик.

Тогда ещё нельзя было догадаться, насколько вскоре пригодится корзина. Дело в том, что спустя некоторое время человек-енот обнаружил в помойной куче голову.

Больше всего его поразило, наверное, то, что голова улыбалась. Хотя, возможно, его ещё напугала мертвенная бледность бежевого пластика, из которого лицо было отлито. В общем, человек-енот так и сел на пропитанную помоями землю.

Потом он сделал единственное, к чему его жизнь подготовила. То есть — сложил найденную голову в корзину. Затем снова сел, поставил корзину перед собой и потёр затылок.

— Но ведь так не бывает, — растерянно сказал он. — Не бывает, чтобы просто голова, значится, без ничего…

Однако пластиковая голова только усмехнулась в ответ: бывает. Ты, мол, не подозреваешь, какие тёмные делишки случаются! Человек-енот со всех сторон обнюхал нового знакомого, пощупал тому широкий подбородок, постучал по прилизанной чёлке. Весь опыт общения с горожанами говорил о том, что голова с такими пропорциями должна была принадлежать красавчику и баловню.

— А я тебя знаю! — сообразил вдруг человек-енот. — Ты из магазина костюмов, что недалеко от центральной площади. Стоял ты в витрине день-деньской, был на тебе синий такой, как бишь его, пинжак. Ещё воротник у рубашки стоял — во! А к зиме тебя обряжали в пальто, на котором каждая пуговица с мою носопырку размером. Эхе-хе… Вот, значит, как оно повернулось. Но довольный же ты был! Все на тебя глазели!

Голова манекена молча усмехалась, сохраняя остатки достоинства. Человек-енот хлопнул в ладошки:

— А ведь говорил я — не может быть, чтоб голова жила себе отдельно! Были у тебя когда-то руки и ноги, и эта, как её… В которой зимой ломит с холоду. В общем, жди меня здесь!

Он выложил голову из корзинки, пристроил её вертикально на ближайших обломках мебели (кажется, этажерки) так, чтобы бывший манекен издалека мог заметить его возвращение. Взял корзинку и отправился на поиски.

Вечером в халупе за импровизированным столом сидело уже трое. Левую ногу пластикового мужчины так и не удалось найти, но в остальном он теперь выглядел вполне прилично.

— Завтра найду тебе какую-нибудь майку, — пообещал человек-енот и подвинул гостю одноразовую пластиковую тарелку, перемазанную кетчупом. Потянулся и зевнул:

— Ну и денёк! Никогда ещё так не уставал!

Манекен с учтивой усмешкой завис над тарелкой.

— Явно не до еды тебе, братец. — Человек-енот хлопнул по пластмассе. — Э! Не падаем, не заваливаемся! Сильно стукнул, да? Больше не буду. Слушай, завтра отправлюсь поискать твою вторую ногу.

Манекен снисходительно усмехнулся, мол, что это изменит? На кой-сдалась выброшенному на помойку вторая нога? Но заваливаться всё же прекратил — застыл в элегантной позе, оперевшись на стол.

Ну, а человек-енот уселся напротив своей женщины. Та молчала. Да и к чему тут слова? Достаточно было любоваться: как улыбается она, как вдыхает аромат. Наверное, то лишь колыхался густой пар от прокипевших очисток, но казалось — она моргает и чуть раздувает ноздри, склоняет голову. Всё это делает резиновая дама так, как умеет одна одна.

Может, на самом деле это пар забирал с собой объем из миски, но когда человек-енот собрал со стола посуду — похлебки там явно было меньше, чем он наливал.

«Понравилась моя стряпня!»

Человек-енот прижмурился, шерсть его пошла волнами и распушилась, как от приятной щекотки. Он весь раздулся от удовольствия…

Как будто даже крупнее стал.

Левую ногу нового приятеля удалось отыскать не сразу. Сказывалась невнимательность человека-енота. Подумать только, скольких вещей он раньше не замечал! Почти всё, кроме еды и железяк было для него однообразным мусором. Теперь же оказалось, что город выбрасывал из себя массу занятных штук. Например, целый ворох плакатов. На одних был обычный дяденька с важным лицом, и много букв на сине-зеленом фоне. Зато со второго, оранжевого, через круглые очки в толстенной чёрной оправе уверенно щурился мужчина с хорошо выбритым острым подбородком. На его плакате букв было мало, зато по виду они были здоровенные, а по раскраске напоминали пиццу.

За несколько дней поисков человек-енот откопал для себя футболку, весело заляпанную разноцветной краской, и сандалии, у которых подошвы звонко хлопали. Он повязал своей даме на голову длинный обрывок цветного скотча. Приятелю-манекену человек-енот торжественно преподнес кеды с симметричными дырами для больших пальцев.

— Никогда таких не видел, — гордо сказал человек-енот, — наверное, новая мода. И ведь удобные! Не давят пальцы!

После чего встал на коленки и сам кое-как завязал человеку-манекену шнурки.

Хоть и не с первого раза.

Столько новых впечатлений доставалось человеку-еноту, что вечером он падал в свою постель из листьев, как подстреленный. Более того: он начал спать днём. То его сморит в корпусе старого автомобиля, то среди сугробов из пластиковых мешков. Это совершенно никуда не годилось, учитывая, что человеку-еноту теперь приходилось отыскивать жратвы на троих. Так что вспомнил он, что в городе есть аж двое врачей. На следующее утро он отправился туда в новой своей одежде…

…проснулся он не сразу, а только когда медсестра ущипнула его за бок.

— Вот это самое меня и беспокоит, — сокрушённо сообщил он медсестре. Он сидел на стуле в коридоре поликлиники. В очереди уже никого не было.

— Доктор-то домой ушёл, вечер всё ж, — сказала медсестра с сомнением.

— Ну хоть вы мне помогите!

Тогда медсестра стала делать то, что умела: заполнять на енота бланк.

— Рост? Вес?

— Девяносто сантиметров, — сказал енот. Медсестра воззрилась на него:

— Шуточки! А ну-ка пошёл под ростометр! Ну вот, я же вижу: метр десять, как есть. Зачем было врать-то? Враг я тебе, что ли? Теперь давай-ка на весы…

Человек-енот возвращался домой в полной обескураженности. Получалось, будто он вырос. «Не знаю, как еноты, а люди во сне растут. Это ещё моя прабабушка говорила», — напутствовала его на прощание медсестра за неимением доктора.

Постепенно всё устаканилось. Человек-енот пообвыкся с новым ростом и снова начал днём работать, а спал — только ночью, уложив своих друзей. Но тут, как назло, начались новые события. Те, кто везде суют своё любопытное рыльце, никогда не остаются без приключений.

Глава 2

На свалку сгрузили редкость — старинный сундук. У человека-енота даже ладошки зачесались от его вида. «Вдруг найду клад?» — думал он, пока разносил в щепы резную крышку. Резьба изображала какие-то спирали, треугольники в древесных ветвях… Но на металлолом, знаете ли, их не сдашь, а в лавке антиквара человеку-еноту недавно велели не появляться — по незнанию он пытался продать туда горсть дешёвой бижутерии.

Однако в сундуке не нашлось ни единой монетки, ни даже завалящей жемчужинки. Взаперти хранился только один предмет. Точнее, не предмет, а…

— Я знаю, что ты такое. Ты — девочка! — торжественно заявил человек-енот, доставая из сундука куклу в богатом платье.

Находка ему не ответила. Впрочем, он не ожидал ответа. Привык уже.

— Кто же тебя выкинул-то? Такая малявочка. И как наряжена, ты посмотри…

Ярусы кружев и блестящие пуговки — судя по мордашке кукольной девочки, украшения не приносили ей ровным счётом никакой радости. Да и горя тоже. Взгляд её был абсолютно и безупречно пуст. Стеклянные шарики глаз настолько помутнели, что даже не отражали морду человека-енота, пока он вглядывался в лицо куклы.

— Загадка, — решил человек-енот. — Даже, я бы сказал, тайна! Вот пластмассового приятеля моего прежде ободрали до липки, а после уж выкинули. Это хотя бы понятно. Но зачем избавляться от девочки в платье принцессы? Чем им платье-то не угодило? Ежели девочка плохая, так не надо её наряжать. А ежели хорошая, то не надо выкидывать. Нет, в городе определённо двинулись мозгами.

Он поднял находку на руки, чтобы отнести домой. Платье оказалось нежным, как пуховая подушка — человек-енот один раз надыбал такую подушку, да только от неё несло котами. От куклы же пахло лавандой и почему-то взрослыми духами «Опиум».

— Плохая девочка или хорошая? — бормотал он, шагая через вечно изменчивые помойные тропки. — Хорошую бы не выкинули… А плохая не была бы маленькой… Верно? Бывают ли такие малыши вообще плохими? А я каким был? Не помню. Как же я устал, ох, болит моя меховая головушка!

Хотя голова у него, откровенно говоря, была совсем уже не мохнатой. Её можно было разве что назвать короткошёрстной. Вдобавок, чем больше человек-енот рассуждал о плохом и хорошем, тем короче становился его издалека приметный полосатый хвост.

Вдруг он остановился.

— Если девочка не плохая, а её выкинули, то плохой — город? — неуверенно проговорил он вслух.

Тут же припустил уже не шагом — трусцой, словно испугавшись, что его услышат. Но куклу не трясло, ведь её кудрявая головушка покоилась у человека-енота на локте, а другой рукой он крепко прижимал находку к груди.

Иногда он уставал от бега, останавливался и снова вглядывался в глаза кукольной девочки. Кажется, они когда-то были синими или зелёными, но теперь в них плыла слепая муть. Если присмотреться, становилось заметно, что стёклышки просто испортились от мельчайших царапин, будто куклу долго возили туда-сюда лицом по асфальту.

Он отнёс куклу домой.

— Это вот стенка от травмая. Гляди, какая глазированная, — стал он знакомить куклу с новым жилищем, но та не проявила никакого интереса.

От этого у человека-енота что-то неприятно завозилось в груди. Он оставил куклу в кресле и ушёл сортировать мусор. Затем погрузил в тележку всякий скарб, который подходил для жестянщика. Он собирался в город. Время было всего лишь обеденное, судя по солнцу — он успеет до вечера обернуться. Нет, не мелкие монеты интересовали человека-енота сегодня. Ему обязательно нужно было переговорить с кем-то из горожан.

Тележка грохотала по неровной грунтовой дороге. Сегодня в ней оказалось мало улова, хотя казалось бы, с последнего выезда прошло несколько недель. Обычно за такой срок человек-енот успевал пару раз сбагрить целую гору железяк, обломков техники и мелких побрякух на переработку… Замотался со своими новыми делами, даже не заметил, как время пробежало.

Наверное, потому тележка казалась ему удивительно маленькой и легкой.

— Ну-с, чем порадуешь сегодня? — спросил жестянщик, когда человек-енот распахнул дверь его лавчонки. Он отёр руки о фартук и пожал протянутую лапу. Помоечному гостю он всегда был рад, особенно с тех пор, как тот принёс ему здоровенные часы-луковицу. Жестянщик перепродал их часовщику на детали по цене втрое большей, чем заплатил, поэтому решил обеспечить своего поставщика пожизненным довольствием. Правда, не чаевыми или угощениями, а в виде рукопожатий, дружеских похлопываний и советов.

Перебивая дребезжание колокольчиков, висящих над дверью, человек-енот затараторил:

— Вот что мне скажи: если девочку наряжают в красивое платье, она хорошая? А если плохая, то как понять?

Жестянщик почесал лысину.

— Девочка маленькая? — уточнил он.

Человек-енот взмахнул лапами, чтобы показать размеры найденной куклы. Так как стоял он около рабочего стола, то попутно развалял кучку мелких гвоздиков.

— Вот такусенькая примерно.

— Невелика пташка, — кивнул жестянщик. — Но что ж за вопрос-то такой? Хороший или плохой — это про гвоздь можно спросить, про ножик. Но про малютку? Это, значится, как если к ведру вторую ручку приделывать. Абракадабра получается. Кривой у тебя вопрос, вот что.

— Ну так постучи по моему вопросу молоточком, выпрями его своими плоскогубцами, — заскулил человек-енот. — Ничего я не понимаю в ваших городских делах. Думаю-думаю, вся голова уж раздулась.

— Это я и сам вижу, что раздулась. Нет, серьёзно! Башка-то у тебя крупней обычного стала, да и сам ты какой-то стал плотный… Жрёшь там, небось, огрызки бекона? Я тебе говорил ведь, для печени они неполезные. Ты фрукты-то кушаешь?

— Дык не выбрасывают…

— Стараться надо, — наставительно сказал жестянщик. Ему было жаль раскиданных гвоздей, а странный вопрос человека-енота подымал в нём смутное раздражение. — Молоточком, говоришь… Давай так. Наряды, подарки, украшения там всякие — это всё дарят, потому что любят. Значит, если рассматриваемая девочка имеет нарядное платье, то она любимая.

— А это хорошо или плохо? — спросил человек-енот. Жестянщик даже сплюнул от негодования:

— Дурак ты, что ли? Опять вторую ручку к ведру приделываешь! Любимая — это… В общем, когда… Хорошо, плохо, это всё про другое! Ну, короче, не понять тебе, — он отвернулся и принялся, опустив голову, перебирать инструменты на столе. — Раскидал тут всё, балбес…

— Да я понимаю вроде. Тут другое. Если она любимая, то как же оказалась на помойке?

— Что, что? — жестянщик поднял голову. — Как так, на помойке? Быть не может. Маленькие девочки в хорошешьких платьицах сидят дома и пьют какао, либо играют с обручем, пишут записочки на розовой бумаге, иногда музицируют или учат щебетать канарейку. Они не попадают на помойку. Никогда. Ты что-то путаешь, енот, ты сошёл с ума!

Человек-енот кивнул с охотным согласием:

— Кто-то из нас определённо сошёл с ума. Либо я, либо город. Так значит, она не плохая? Вот и отлично. Я побежал, пока!

— Погоди!

Но человек-енот бежал уже по мостовой, а телега впереди него грохотала на все лады — в ней подскакивали и друг об друга колотились кастрюльки и цепочки, обрезки водопроводных труб и коробки из-под печенья.

— Стой, дурень! — закричал ему вслед жестянщик. — Тележка-то! Товар мой! Ай, вправду головой тронулся…

Человек-енот вернулся, конечно. Со смущённым «совсем забыл».

— Цветмет есть? — сварливо спросил жестянщик. Он сам стал копаться в тележке, чтобы поскорее забыть о глупом вопросе жителя помойки.

А человек-енот, получив горстку мелочи, вернулся домой и принялся заботиться о новой соседке, которую принесла ему свалка. Но сколько бы он ни вертелся вокруг девочки, сколько бы ни пел песенок — взгляд у Куколки оставался неживым. Казалось, что серая муть в её глазах вбирает в себя весь задор человека-енота. Он передавал её обратно резиновой женщине, а сам уходил в своё кресло — растерянный, грустный и злой.

Потом стукал кулаком по спинке кресла, выбивая облачко сырой пыли, и сам себе говорил:

— Нет уж! Девочка — любимая, это я твёрдо знаю.

После чего возвращался в лачужку. Резиновая дама не говорила Куколке ничего. Просто держала ту на руках. Похоже, она готова была сидеть так целую вечность, или сколько понадобится.

Где бы взять света для этих потухших глазёнок?

Однажды человек-енот после ужина вывел всех на двор. Он рассадил друзей кого куда, потом посадил Куколку на плечи и указал пальцем в ночное небо.

— Во, гляди! — сказал он важно. — Это у нас там висят звёзды. Блестят, как фольга от шоколадки! Хотя облизать их нельзя, но как-то сладко всё равно, правда? Люблю я звезды. Вон та большая посреди мелких называется… Эм-м…

Человек-енот почесал в затылке. Затем потёр кончик носа. Даже поясницу помассировал. Увы, не выйдет вспомнить то, чего не знал — как ни старайся.

— Пойдемте спать, — вздохнул он и принялся заносить, кряхтя, свою компанию домой.

Может, ему показалось — но будто бы манекен перебирал ногами, стараясь не быть обузой.

Наконец, человек-енот оглянулся на город. Домики и ратуша спали. Много в городе было тех, кто мог бы поведать названия созвездий, но все они лежали по постелям, мяли боками перины, накрылись одеялами. Ни единого огонька не теплилось в ночи. Сплошной чёрной глыбой стоял город, как некий зловещий айсберг.

На миг у человека-енота привычно защекотало в носу.

Только на миг. Громкогласного чиха не последовало. Человек-енот помахал лапой звёздам и вошёл к себе. Макушкой он зацепил низенькую дверную притолоку, но слишком ему спать хотелось, чтоб обратить на это внимание.

Глава 3

Назавтра он снова отправился в город. На этот раз — к букинисту.

Лавка у букиниста была фундаментальная, с тяжелой дверью и резными балками под потолком. Человек-енот всегда робел, когда там оказывался.

— Входи, входи! — обрадовался ему букинист. Он выкатился из-за прилавка, почесывая свежевыбритый подбородок. В лавке пахло одеколоном и цветами, а на прилавке лежали веточки сухого букета поверх цветных обрезков.

— Я тут как раз делаю новую открытку. Не пропадать же обрезкам! Из тех журналов, что ты принёс в прошлый раз, получился неплохой коллажец, но захотелось из них побольше выжать, знаешь ли, — объяснил букинист. — Ну-с, что у нас новенького? Смотрю, ты научился носить штаны. Похвально!

— Расскажешь мне про звёзды? — спросил человек-енот, теребя карманы штанов. Букинист страшно обрадовался:

— О, про космос у меня множество книг! Вот, пожалуйста, астрономия. Тут написано о звёздах как о гигантских газовых шарах. Вот фантастика — тут люди летают ко звёздам и находят всяких забавных чудовищ. Сказки есть… А сейчас покажу тебе подлинное сокровище: атлас звёздного неба.

Он потянул за верёвочку и опустил пониже потолочную лампу в абажуре. Теперь стол был хорошо освещён. Кряхтя, букинист выложил на него здоровенный альбом в кожаной обложке. Когда альбом раскрылся, то оказался шире размаха лап человека-енота! Но и то сказать: не посмел помойный житель трогать немытыми пальцами страницы — пронзительно синие. На них сияли значки и рисунки, нанесенные объёмной белой краской, плыли тончайшие линии — космические меридианы и границы созвездий.

Человек-енот полюбовался острыми лучами здоровенной звезды посередине страницы и вздохнул:

— Очень красиво. Но мне с атласа проку нет.

— А? Тут подписаны имена звёзд, названия созвездий, ну и соответственно в каком месте неба и в какое время года их можно увидеть.

— Это всё замечательно, — вздохнул человек-енот, — но я думал, ты мне расскажешь.

— Но атлас…

— Да я читать не умею.

— Э, братец, постой! Как же так? Совсем не умеешь?

— Совершенно.

— Да как? Да почему? А ты… А как же… — букинист заметался по лавке, вздымая руки. Он словно пытался схватить в воздухе собственный вопрос. — А как же ты тогда будешь голосовать?! — возопил он наконец.

— Что делать?

Букинист остановился.

— Так. Давай-ка начнём с самого начала. На этих выходных в городе пройдут выборы нового мэра. Правда, уже и так понятно, кто победит. Иди-ка сюда.

Букинист поманил его пальцем и вывел из лавки. На глухой стене дома напротив висел фанерный щит, хорошо знакомый человеку-еноту. Обычно там крепились всякие занятные картинки с накрашенными дамами перед микрофоном. Теперь же весь щит был обклеен оранжевыми плакатами, с которых глядел через толстые очки мужик с бородкой, в пёстром галстуке.

— Он провёл огромную предвыборную кампанию, с концертом. Но знаешь, енот…

Тут букинист огляделся по сторонам, даже сунулся за водосточную трубу и только после этого прошептал человеку-еноту в самое ухо:

— Я бы не голосовал за него. Никогда!

— Тогда не голосуй, — согласился человек-енот. Ему хотелось спросить, что такое концерт, да стыдно стало.

Они вернулись в лавку, где букинист разрешил гостю ещё немного полюбоваться атласом. Правда, когда человек-енот собрался уходить, то произошёл инцидент.

— Эй, пригнись! — окликнул его букинист, но не успел.

Потолочная лампа в абажуре встретилась с головой человека-енота. Букинист всегда опускал её пониже, когда осматривал книги или возился со своими коллажами, а когда приходили посетители — подымал, чтобы никто не стукнулся об абажур. Но он никогда не беспокоился о положении лампы, когда приходил человек-енот. Низенький же!

Однако сегодня его гость, отвлекшись на прекрасный экземпляр атласа, зацепил несчастную лампу и перекосил абажур. Да ещё сам перепугался и долго лязгал зубами.

Букинист весь вечер думал о природе такого феномена и пришёл к выводу, что есть какая-то связь между происшествием и тем фактом, что человек-енот теперь носит штаны. Однако что стало причиной, а что следствием — он не сумел вывести, а потому, по аналогии с движением звёздных тел, подумал так:

— На сии события влияет гравитация какого-то третьего фактора.

Он всегда мыслил в терминах тех книг, которые открывал недавно.

Человек-енот тем вечером тоже думал странные вещи. Он пришёл домой, а названия звёзд с собой не принёс — из городских гостинцев ему достался только испуг от лобового столкновения с абажуром, да смутная красота синих листов. Надежда не оправдалась. Способа подарить Куколке немного звёздного света не нашлось, потому что он, голова помойная, не был обучен тому, что горожане умели с детства.

Это было очень обидно. Из-за обиды человек-енот, собирая и обслуживая своих друзей, стал на них покрикивать:

— Эй, башка пластмассовая, перебирай-ка ногами! Я же видел, что ты умеешь. Ну?

В результате именно в тот вечер человек-енот подумал, что всё-таки он страшно утомился от своей новой жизни. Только не спиной или ногами, как обычно. Какая-то другая мышца перетрудилась, да и отказала совсем. Такая толстенькая, кругленькая мышца в самом нутре. В животе либо под рёбрами.

Енот попробовал согнуть руку — рука согнулась. А вот когда таким же манером попробовал напрячь ту неизвестно как называемую мышцу, вызвать то неизвестно как называемое усилие — только заныла она.

— Я выдохся, — вынес вердикт человек-енот. — Когда я таскаю жестянки или мебель, с ними всё понятно. Вот они валялись кучей — вот они лежат в моей тележке. Дело сделано! А тут… Тишину сколько ни тащи, её будто не становится меньше. Царапины сколько ни протирай — они будто никогда не отполируются.

Он побрёл прочь от хижины, по тропке среди мусорных холмов, подсвеченную милосердной луной. Он подымался на пригорки из картона и целлулоида и спускался в линялые долины тряпья. Пейзаж не занимал его. На ходу енот перечислял:

— У меня устал ожидательный мускул. И заботочный мускул. И терпительный мускул, и потом внимательный мускул…

Ночной ветерок доносил соблазнительные ароматы забродивших яблок и проросшего картофеля. Но и те не заинтересовали енота:

— Ещё уважательный мускул прямо отваливается, ноет моя жалетельная железа…

Нытьё заволокло ему глаза, в носу щекотало, поэтому енот ничего кругом себя не видел. Он боялся только, что снова расчихается, как раньше. Неудивительно, что в итоге он споткнулся и растянулся плашмя.

— А теперь ещё и ладошки саднят, — заключил он, поднялся и всмотрелся в то, что сбило его с ног. Там торчала какая-то деревяшка, прибитая к ещё одной. Конструкция не походила ни на какую известную человеку-еноту мебель. Вдобавок, на неё крепилось что-то ещё, неясной формы.

Оказалось, что это фигура человека. «Ну вот, опять», — подумал енот, однако обстоятельства тут были похлеще всех предыдущих. Какие-то злодеи приколотили беднягу к доскам, сложенным крест-накрест. Да, прямо гвоздями.

— Ого! — сказал человек-енот. — Мало того, что ручки-ножки пробили, так ещё и потом на мусорку сплавили. Ну, это край!

Он даже по коленкам себя хлопнул. Шерсть на загривке ощетинилась. Собственный голос показался ему незнакомым, как и странная тяжесть под рёбрами. Ещё бы! Впервые человек-енот говорил с полным возмущением.

Ладошки его вспотели — они тоже познали гнев.

— Так нельзя, — сказал человек-енот.

У человека на кресте было такое лицо, как будто у него тоже устало всё, вообще всё, как будто он таскал чужую безжизненную тишину в тысячу раз дольше, чем человек-енот, и светил звёздами в чужие очи, а на смену тем очам всегда приходили новые, и так до бесконечности. Человек-енот посмотрел в это лицо и понял, что ему срочно хочется домой, потому что как ни крути, а его истрепанных жизнью друзей было всего трое, причём они хоть и непонятливые были, но зато не тыкали в него гвоздями, как в этого выброшенного товарища.

В таком сравнении у них дома всё было неплохо, и наверняка друзья там сейчас тосковали по еноту. Он по ним уже точно скучал.

Он подхватил находку на плечи. Ну а как же поступить-то? Лишь отнести к себе лачужку ещё одного, отброшенного городом. Сколько их таких будет дальше, а?

— У меня ещё есть сердительный мускул, — говорил человек-енот на ходу, — и брехню отбрасывающий мускул, и нюхалка на эту самую брехню тоже есть. Нюхом чую — в городе что-то нечисто!

Уж когда тот, кто живёт на помойке и ко всякой дряни притерпелся, чует нечистоту — значит, дело серьёзное.

Несколько следующих дней он провёл в своей хижине. Кто знает, о чём он советовался со своим новым другом, и что на этот счёт думали остальные молчаливые жильцы. Ясно одно: человек-енот начисто пропустил голосование на городских выборах.

Глава 4

Победитель оказался невысоким, но таким же представительным, как на плакатах. Пёстрый галстук вился по его рубашке, как тропическая змея. Победитель стоял на площади перед ратушей и поверх трибуны блестел очками на собравшихся.

Круглая площадь приподымалась, как лысина. Трибуна стояла на самой макушке этой мощёной плешки, а слушатели собрались пониже. Много любопытствующих собралось, чтобы познакомиться с тем, кому вот-вот передадут ключи от ратуши, а вместе с ними — право решать все городские дела.

Новый мэр вытянул руку вперёд и провозгласил:

— Гражданин!

Все взгляды устремились на него. Тогда он стал развивать мысль:

— Гражданин. Вот истинный победитель на этих выборах! Вот кому на самом деле будет принадлежать штурвал управления городом. Я — лишь скромный слуга. Гражданин! Он здесь главный. И это справедливо! Он — добропорядочный, он — ценит законы. Стало быть, законы будут охранять его и лелеять. Больше никаких поблажек ко всему, что нарушает покой индивидуума. Гражданин заслуживает возможности для заработка, отдыха и саморазвития. Вот ценности! Как приятно сесть самому с собой на личной террасе, почитывая труды лучших философов и беллетристов после успешного рабочего дня. Всё остальное — забота вашего покорного слуги.

Я избавлю вас от забот! Избавлю от необходимости заботиться. Ничто, кроме собственной индивидуальности и её здоровья не будет волновать вас. Всякого, кто будет красть ваше время и силы, можно будет наказать по закону.

Чистота и порядок! Вот чего нам не хватало для полного благоденствия. В городе по сей день случаются раздоры, какие-то слабохарактерные личности облюбовали городскую свалку. Также у нас не вполне урегулированы народные промыслы и уплата налогов за доходы от низкоквалифицированных работ.

Итак, из предвыборной программы я самым важным считаю наведение юридического порядка. И я займусь этим, дабы не был обременен этой великой ответственностью Гражданин! Он будет лишь пожинать сладкие плоды порядка. Всё по полочкам! Закон выполнен — и совесть спокойна, верно?

В толпе согласно загудели.

— Значит, чем больше законов, тем спокойнее совесть, — объяснил мэр. — Мой предшественник оставил их слишком мало. Два основных, да десять уточнений — ну что за дикарство? Однако теперь у нас наконец-то всё будет по полочкам. Кого считать гражданином, а кого не считать. Нарушаешь установленный порядок? Не приносишь пользу обществу? На помойку! Аморальное поведение в публичных местах? На помойку! Шумишь, нарушаешь спокойствие? На помойку!

— Вот теперь-то заживём! — сказал жестянщик стоящим рядом горожанам. Букинист оказался среди них. Он как раз накануне читал допоздна судебную драму, а потому тут же ответил:

— Закон следует букве в точности. Не нравится мне вот этот момент про публичные места!

Однако развить свою мысль не успел. Жестянщик вдруг уставился с открытым ртом куда-то в сторону, затем туда же стали разворачиваться остальные.

— Кто это?

— Кажись, человек-енот.

— Да разве ж он у нас такой высокий?

— И в плечах раздался. Ишь ты! Видать, наши рестораны всё-таки стали выбрасывать несвежие деликатесы, раз он отожрался так.

— Но где же его хвост? Где здоровенный косматый хвост, что за ним волочился, цепляя на себя все окурки да этикетки с улиц?

— Где огромные чёрные круги под глазами?

— Ну да, он! То-то он недавно у меня лампу головой чуть не снёс. Стало быть, зваться он будет человек-неенот, — рассудил букинист, считая, что давать имена новым явлениям — прямая обязанность торговца книгами.

Житель помойки выперся вперёд всех стоявших. Даже не поздоровался. Только уставился на мэра, а тот старательно отвернулся, но речь его сбилась и умолкла.

— Э! — завопил человек-неенот. — Да я ж тебя знаю! Ты такой же тануки, как и я!

— Кто-кто? — зашевелилась толпа. Мэр замахал руками:

— Итак, дорогие мои граждане, сейчас будет самое важное!

Но человек-неенот перекрикивал его, пока объяснял:

— Да тануки же! Заколдованный оборотень. А вы думали, почему я вблизи от города, на помойке живу-то, а не в лесу каком-нить? Я ж сам-то человек и есть, просто енот.

Толпа заинтересованно загудела. Мэр попытался вновь привлечь их внимание, но куда там! Всё-таки его колоритные очки и пёстрый галстук успели приесться за время избирательной кампании. А тут — настоящее заколдованное чудище. От такого индивидуума не мог бы отвлечь горожан не то что мэр, а целый цирк с клоунами.

— А что тануки умеют? Наколдуй мне денег! Куда ты хвост подевал — отрезал, или сам рассосался? Чёйто ты на человека больно смахиваешь, уж не украл ли ты шкуру настоящего тануки? — загалдели все, подступая к нему.

Человек-неенот очень растерялся от такого внимания.

— Ай, не напирайте, а то сейчас как укушу!

— Но ведь ты никогда не кусался? — удивился жестянщик.

— А ты повода не давал! Но я могу, причём ещё как, — заявил человек-неенот. — Что умеют тануки, хотите вы знать? Заморачивать головы, будто они люди нормального роста и внешности, только это будет неправда, поэтому я так не делаю.

— Ну и пускай неправда. Какая разница?

— У енотов нет таких мышц, как у человека, поэтому они на самом деле слабее. А ещё я раньше страшно чихал по ночам, вот такой я опасный. Учтите, этот типчик, второй тануки — он на вас именно что чихать хотел. Он для того лишь полез в кресло мэра, чтобы на помойку отправлялось то, что он потом будет терзать там в своё удовольствие. Тануки, как настоящие зверьки еноты, не могут без помойки. Вот увидите, он постоянно будет туда сбегать. Он днём будет на вас морок наводить, а по ночам жрать то, что вы по его законам на свалку отнесёте. Поняли, в чём его план?

— Я намерен служить обществу! — возмутился мэр. — Я беру на себя ответственность выполнить истинные желания горожан. Я занял этот пост не ради своего удовольствия!

Человек-неенот развернулся и крикнул:

— Да хорош уже брехать! Что ты, в самом деле, придуриваешься? Столько слов, и все о законах! Хороши законы-то?

— Превосходны!

— А слова о них — не особо. Иначе почему ни одной улыбки на лицах? Почему все стоят с бровями наперекось? А вот почему: столько ты слов насыпал, но ни одного доброго не прозвучало. Грош цена такому законничеству! Грош цена словам, если они не лечат… Как там его? Мускул под рёбрами.

— Лечат, вот ещё не хватало! — возмутился мэр. — Не надо ничего лечить. Всё неполноценное — мусор, а мусор отправляется на свалку!

Но человек-неенот его не слушал. Он повернулся ко зрителям:

— А вы чего! Аплодируете ему, да? Чему вы радуетесь, не пойму. Каждый стоит и думает: уж я-то наверняка полноценный!

Тут у многих лица совсем перекосило. Чудак оказался не таким уж забавным.

— Каждый считает, что уж он-то в своем уме, — повторил человек-неенот язвительно. — Я тоже так думал. Пока не вырос малёх! — крикнул он. — Ну и тупым же я был, скажу вам! Я теперь много чего знаю и умею: готовить, говорить о звездах, подбирать на помойке людей… Что вы уставились, а? Ух, рассказал бы я вам, чего только город на помойку ни сплавляет: мебель хорошую, побрякушки всякие — бывает, и люди попадаются! А вы как думали? Назавтра любого из вас могут счесть ущербным и вышвырнуть в мусорный бак или на обочину. Скажете, сочиняю? Да я своими глазами видел. Вы уже это делаете!

Люди переговаривались, пожимали плечами. Но некоторые…

Да, некоторые женщины зажали себе рот ладонью.

Некоторые мужчины сделали шаг в сторону от своих приятелей, сотрудников, нанимателей.

Многие, слишком многие дети — зарыдали.

— И знаете что? Я нашёл себе друзей в тех, от кого вы отказались. По-моему, они замечательные. Так что может быть это не их стоило бы вытеснить из города, а? Совсем не их! Как считаете?

— Ну это уже чересчур!

Речь пришельца с помойки прервал новоизбранный мэр. Он подскочил к человеку-еноту, сжав кулаки.

— А ведь и правда, вытянулся наш зверёныш, — заметил кто-то.

Действительно, рядом с крупным мужчиной в костюме выглядел человек-неенот непривычно. Он доставал мэру до подбородка — а ведь все знали, что меховая достопримечательность взрослому мужчине в пупок дышит. Наглядно получилось.

Старенький профессор медицины, который когда-то обследовал аллергию у человека-енота, тоже стоял среди зрителей. Он подтолкнул молодого коллегу локтем и заявил:

— Я же говорил, батенька, что всё это было психогенное!

Толпа замерла. Кто разберёт, о чём думает тануки-оборотень, хоть и бывший! Многие наконец-то вспомнили, что еноты звери небезобидные. У них зубов полон рот и цепкие, сильные пальцы. Ещё они быстрые, а когда разъярены или напуганы — беспощадные.

Однако мэр тоже был то ли разъярён, то ли напуган. По крайней мере, лицо его побагровело, да так, что некоторые отшатнулись. Стильный, уверенный в себе мужчина, который смотрел на городан последние месяцы со всех плакатов, куда-то исчез.

— Это уже слишком! — затребовал внимания мэр. Взглядом он обвёл зрителей, пока набирал полную грудь воздуха. Потом заговорил громче прежнего:

— Вы не должны заботиться о тех, кто неспособен позаботиться о вас точно так же. Довольно нарушать законы природы. Если где у вас убыло, то должно тут же прибыть. Око за око, и непременно с процентами, по закону экономики! При мне будет порядок. Вас обвесили на базаре хоть на грамм? Штраф! Вас недостаточно хорошо обслужили за ваши деньги? Увольнение. Вам не ответили добром на добро? Гоните таких в шею! Выбросьте из своей жизни всё лишнее! Слабаки утянут вас на дно. Какая вам разница, что за судьба их ждёт? Выбросим мусор!

В толпе нестройно заскандировали то тут, то там:

— Выбросим мусор!

Но кто-то также крикнул:

— Законы природы? Да это ж законы джунглей ты предлагаешь, мужик. Я за такое не голосовал!

Его поддержало несколько женских голосов:

— То есть как? Заботиться теперь плохо, что ли? Мы за такое не голосовали!

Мэр припечатал:

— Всё, что создаёт нам лишние заботы — сломано, а всё, что сломано — должно быть на помойке.

Кто-то в толпе подхватил:

— Всё слабое — на помойку! Всё сломанное — на помойку!

Но голос человека-неенота прорвался сквозь скандирование:

— То есть я слабак, получается? А вот сейчас посмотрим!

Мэр сделал презрительное и чуточку жалостливое лицо, но не успел он добавить насмешку, как человек-неенот обеими руками вцепился в его воротник. Мэр попытался сбросить противника, но где там! В итоге оба повалились на площадь и стали друг друга мутузить.

Трибуна стояла рядом с этим безобразием и выглядела неуместно, но стойко.

Пара человек бросились их разнимать, но тут вдруг старый доктор выскочил наперерез им с криком:

— Здесь происходит важнейшая хирургическая операция!

Никто не понял, что имелось в виду — однако кто осмелится мешать, если упомянули хирургию! В безмолвии горожане наблюдали за дракой, не зная уже, за кого им болеть. Да и то сказать: исход битвы был предрешён.

Человек-неенот и комплекции был не слишком выдающейся, и труды помойные его изморили заранее. Но что хуже всего было — он ещё не научился драться по-людски. Не знал приёмов! Мэр бил его под рёбра крепкими, прицельными ударами. Молча. Только бессвязно ругался, когда человеку-нееноту удавалось хватануть его зубами или оцарапать ногтями, что пришли на смену мелким коготкам.

— Да прекратите же побоище! — ахнул кто-то.

— Нет, пусть продолжают!

— А я считаю, надо поглядеть, чем дело кончится. Ради справедливости.

— Смотрите… Смотрите! Да не туда — на дорогу!

И тогда все люди, что собрались перед ратушей, увидели чудо.

По дороге шла, виляя сдутыми бёдрами, резиновая женщина, ковылял манекен и цокала ненастоящими каблучками кукла. Солнце вышло из-за шпиля ратуши — раскинулись лучи, как объятья, и озарили всех троих светом. По-видимому, с какого-то особо хитрого угла бил свет, так как у многих в толпе случился обман зрения.

Чем ближе эти трое подходили к собравшимся, тем больше они по виду напоминали людей.

Хотя кто его знает, по какому принципу случаются обманы зрения и массовые галлюцинации? Ведь то, что произошло следом — и стало темой самых острых обсуждений на годы вперёд — похоже, галлюцинацией не было. «Но как же мы так обманулись, что за морок он на нас навёл? Значит, до последней минуты мы видели совсем не то, что на самом деле?» — долго ещё будут пожимать плечами горожане. А старый доктор даже напишет статью в важный журнал о феномене длительной мизинтерпретации зрительных сигналов по психогенным причинам.

Но всё это случится позже.

Сейчас перед изумлёнными горожанами разворачивалась вот какая сцена.

Женщина, парень и девчонка подбежали к дерущимся. Все разом они вцепились в нового мэра. Схватились за пиджак, за галстук и брюки, потянули в разные стороны…

Мэр лопнул.

Люди ахнули. Секунду назад они ожидали, что мэру разорвут штаны или стащат пиджак. Вместо этого вся личина мэра растянулась, как резиновая игрушка, и вдруг с хлопком разлетелась в мелкие клочья.

Тот, кто остался посередине, был совсем мелкого роста, тёмненький, с маленькими чёрными ручонками. Он гулко чихнул — толпа отпрянула. Тогда он вильнул здоровенным пушистым хвостом и вдруг одним прыжком вырвался из круга тех, кто дрался с ним. Он помчался прочь от ратуши, вниз, в переулки, и никто не пытался его поймать. Вдруг заразный? Ведь на бегу он чихал со всей дури.

Кто-то из ребятишек, кто аж на крышу вскарабкался, чтобы поглазеть на драку, говорил потом:

— Он удрал в сторону городской свалки!

А что до человека-неенота…

Сперва горожане хотели было посадить его в ратушу мэром — по правилам хорошей концовки. Выяснилось, однако, что человек этот не умеет читать и писать. Так что ему и его друзьям выделили две комнаты в угловой башне.

Там он учится грамоте с десяти утра и до обеда.

Затем прогулка.

Вместе с Дамой они проходятся по улочкам, разглядывают вывески, читают по слогам названия и гадают, о чём все эти фильмы и пьесы. Выдумывают истории и рассказывают их Куколке, пока она молча топает между ними, держась за их руки. Мечтают о том, как и впрямь сходят разочек в театр — когда Дама научится не сдуваться от громких звуков.

Парень, бывший манекеном, в это время стоит у будки при заезде во двор ратуши. У него работа. Он охранник. Он поднимает шлагбаум и пока автомобиль заезжает — стоит по струнке, рука приложена к фуражке. Ливрею ему выдали ношеную, но по виду не скажешь, ведь она хорошо сидит на вышколенном молодом человеке.

Когда его рабочий день заканчивается, он присоединяется к друзьям. Все вместе они обсуждают: в чём ходят по театрам? Приятель-охранник ведь разбирается в приличных костюмах. Однажды он подмигнул, мол, хотел бы свои дизайны рисовать, но пока что разрабатывает пальцы. Казалось бы, навеки застыли в пластике — а вот смотри, в костяшках-то уже гнутся!

Вечером человек-неенот, закончив все дела и уложив Куколку спать, подходит к окошку и смотрит на город сверху. Там тоже закончили ужинать, обсуждать новости, писать на завтра списки покупок, танцевать, спорить, целоваться. Окна зашторены и гаснут. Вот-вот выключат на ночь иллюминацию ратуши.

Человек-неенот оставляет одну маленькую свечу на подоконнике. Башенка стоит высоко и немного выдаётся в сторону, так что огонёк видно издалека.

Поскольку если не оставить хотя бы одного источника света в городе, то с помойки донесётся горькое и грозное:

— Ап-чхи!

И тогда всем на свете не поздоровится.