Любезная мышка с полоской на спинке

Глава 1

Сказки Детского Села.

Посвящается Царевне Лягушке.

Ранним, морозным утром, когда только луна освещала окрестности бледным, серебрянным светом, я шëл от Павловска по железке до Казанского кладбища. На мне был "танкер", тëплая куртка с капюшоном-трубой, застëгнутая наглухо, так-что я мог видеть только прямо перед собой, а чтобы посмотреть по сторонам, мне приходилось поворачиваться всем корпусом. Глядя себе под ноги, брëл я неспешно, по шпалам, по нетронутому снегу, радуясь одиночеству и любимым с детства местам. Таким образом, придавась приятным думам и воспоминаниям, прошëл я большую часть пути и уже близко чернел лес вековых деревьев кладбища, как вдруг, что-то или кто-то заставило меня резко остановиться и скинув капюшон посмотреть наверх. Ближе чем в метре от моих глаз, бесшумно взмахнув крыльями, ушла в морозную высь большая сова с белым, плоским лицом. За секунду до этого она спикировала на мою голову в капюшоне и нечто поныне мне неведомое, спасло меня. Почему сова не продолжила атаку, ведь я убрав капюшон открылся ей? Может она испугалась звука расстëгиваемой молнии и моего сурового взгляда, мы с ней были на мгновение-глаза в глаза? Или может та сова хотела чтобы я запомнил её? На эти вопросы я до сих пор не могу ответить.

Пролетели и сгинули безвозвратно дни, недели, месяцы и наступило ласковое лето. Однажды, чудесной белой ночью, когда мы гуляли с женой по милым сердцу дорожкам, эта сова совсем близко пролетела перед нами и уселась неподалёку на крест. Вывернув в нашу сторону своë белое лицо мертвеца,она вонзила в меня стилеты своих горящих воронëным презрением глаз. Мы остановились и уставились на неë, она сидела метрах в пяти и не улетала. Было в этом, что то волшебное, жуткое и притягательное. Жена была в восторге. В тот день я стал звать сову Мегерой.

Казанское кладбище, Детское Село, город Пушкин. Ещё на коляске возила меня сюда бабушка, на могилку своей мамы. Когда я чуть подрос, величие и старина этого места, сразили меня наповал, на всю жизнь и я надеюсь в дальнейшем присоединиться к этому городу мëртвых. Сейчас уже и моя бабушка лежит рядом со своей мамой. Мне очень нравится посидеть у них на скамеечке, перекусить, выпить, помечтать.

Как то раз, я с чипсами наслаждался покоем на могилке своих бабушек и уже собирался уходить, как вдруг заметил маленькую жëлтенькую мышку с полоской на спинке. Она смело кушала упавшие кусочки чипсов, сидя на задних лапках. Мышка эта мне сразу очень понравилась, я тут же решил, что она девочка и назвал её Зоя. Почему то показалось мне, что она похожа на Зою, хотя ни одной Зои я никогда не знал. Вскоре рядом с мышкой лежало несколько чипсинок, еë голубенькие глазки-шарики благодарно засверкали и мы уставились друг на друга в немом восхищении. Тут из норок повылазило всë Зоино семейство и я, высыпав им все чипсы, поспешно удалился, чтобы не мешать мелюзге. Так я познакомился со славной мышкой в жëлтенькой шубке, с умными глазками и полоской на спинке.

Случилось это мокрым, тëмным, осенним вечером. Я шëл с рюкзаком в котором болталась дюжина книг в твëрдом переплëте Голсуорси,Лесков, Чехов и их друзья, читать на кровати в ту пору было моим любимым занятием. На встречу мне попался Чужой с подругой и я, будучи в дурном настроении, предложил ему подраться.Неожиданно Чужой резко шагнул на меня левой ногой одновременно вкатав мне с разворота правым кулаком, целясь в левый уголок челюсти. Я успел только нагнуть голову и поднять руки. Удар пришëлся по лбу. В моей груди взорвалась граната лютой ненависти, от удара я упал и схватив Чужого за пятку левой рукой, стал правой давить ему на голень и в конце концов повалил его. Рюкзак мотался у меня на спине намереваясь переломить позвоночник. Я цепко держа Чужого за штаны, с яростным хрипом, стал наползать на него, чтобы далее используя свою левую ногу выгнуть ему руку в локте в обратную сторону. Однако, то что я раньше делал с лëгкостью, в этот раз давалось мне с большим трудом! Рюкзак очень замедлял меня и хрустел моей спиной. Чужой был моложе, выше и сильней физически,в результате он вырвался и они, с причитающей всë это время подругой, исчезли между домами. Я поднялся и доблестно продолжил свой путь, благо было темно, ибо одежда моя очень запачкалась, а лоб над левой бровью был рассечëн и кровил. Потом я месяц лечил спину, утешая себя тем, что Чужой тоже немного пострадал.

Вскоре, погожим, солнечным днём, я зашëл на могилку к своим бабушкам и мысленно поведал им, о том, какой я дурак, что не снял рюкзак, что жизнь грустна, что я безработный, уже старый бездельник, что жена от меня уходит и прочую скучную чепуху. Моя бабушка воевала и была для меня бессменным авторитетом в плане мужества и терпения. Свои мысли я выражал вслух и даже уронил на рукав слезу, от жалости к самому себе, а может это была капля из ноздри, сейчас уже точно не припомню. Вдруг, у моего ботинка появилась жëлтенькая тушка! Как же я обрадовался! Чипсов у меня не было и я порывшись в рюкзаке отломил кусочек бутерброда с сыром. Зоя очень культурно покушала и исчезла в норке. Дома меня, в ту пору, никто особо не ждал и я продолжал сидеть, сполна наслаждаясь тоской и унынием. А окрест умирала природа. Ветер срывал со старых деревьев жëлтые листья и они воробьиной стайкой ещё долго летали и кружились над дорожками, всë реже перекаркивались уставшие за день, кладбищенские вороны, солнышко замерло на краю небосвода готовясь нырнуть в солëные финские волны и уже сжимал горло холодный, осенний вечер. Наступало то паршивое время, когда усиливаются все душевные болячки, когда особенно чувствуешь беспомощность перед несущейся навстречу беспросветной, бесконечной зимой и с трудом гонишь от себя мысли о старости и о том, что так ничерта в жизни и не успел. Вдруг я увидел, что на носке моего ботинка, таинственно поблëскивая глазками, сидит Зоя и держит, маленькими розовыми ручками, свëрнутую в трубочку бумажку. Это была чья то записка. Боясь вспугнуть мышку стараясь делать поменьше движений, я осторожно нагнулся и почувствовав ласковое прикосновение крохотной лапки, взял бумажную трубочку. Бумага была старая, промасленная, обвëрточная и я вспомнил, что на такой писала записки деду моя бабушка и оставляла их на кухонном столе. Воспоминания эти были из раннего детства! Я их давно забыл и сейчас вдруг вспомнил. На бумажке было написано: "Перестань распускать сопли! Уже старый мужик, а всё в мальчика играешь! Зачем ты дерëшься?! Нигде подолгу не работаешь! Конечно, какая женщина это выдержит!? Всегда был слабаком, как твой отец! Возьми себя в руки! Иди устраивайся на работу! Я всю жизнь работала и не ныла. А ты? Стыд, срам, позор! Я тебя всегда выручала, ты сам это хорошо знаешь. Выручи и ты меня. Стань, наконец, человеком! Нам с мамой нравиться, что ты сюда приходишь в следующий раз приходи с женой. До свидания и возьмись за ум." Это была записка от моей бабушки! От мëртвой бабушки! Я поискал глазами Зою, но еë, как говорится: и след простыл. Аккуратно свернув послание с того света я убрал его в бумажник. По дороге домой ко мне пришла мысль, что в это никто не поверит. Скажут, что это старая бабушкина записка. Я захотел ещё раз прочитать её, но она исчезла, осталась лишь маленькая горстка земли.

Пришла зима. В солнечные дни я ездил пару раз на могилку к бабушкам. Думал увижу Зою. Маленькие следы были на снегу и я оставлял сыр, чипсы, сухарики и колбаску. Мои гостиницы с удовольствием кушали местные собаки, синички, вороны и прочая кладбищенская живность. Может и Зоя угощалась, но мы так тогда и не встретились.

Наконец настал май! Я сидел на могилке у бабушек и балдел от воскресающей природы. Было довольно тепло, солнышко слегка припекало, птички не замолкали и даже мелькнули пару раз в воздухе перепончатокрылые, а по земле смело бегала жужелица. С чипсами наготове, я очень ждал Зою и она появилась. И хотя я ни о чём не спрашивал в этот раз своих бабушек, славненькая жëлтенькая мышка принесла записку. Бумажка была огромная, втрое сложенная, а затем туго туго, чтобы мышке было подсилу унести, свëрнутая в трубочку перевязанную выцветшей шёлковой ленточкой. Я сразу вспомнил, что в детстве видел у бабушки такую. Память воскресила в моей башке, то что я не мог помнить! Мне два года, я стою в комнате залитой солнечным светом, а за окном, моя любимая, безвозвратно ,теперь, сгинувшая под новостройками, тихая улица Ожаровская. На диване сидят бабушка и дедушка, оба ещё молоды и бабушка держит на коленях старую школьную папку полную свëрнутых особыми треугольниками исписанных бумажек, это военные письма. На папке две завязки, две шëлковых ленточки, и вот одну из них я сейчас держал в руках! От пупка до горла меня наполнила тëплая, неземная нирвана, сердце выросло и не вмещалось в груди от счастья, я снова стал мальчишкой, перед которым, вдруг, открылся огромный мир, и кажется, что сможешь стать кем только захочешь, и впереди бесконечность! Прыгая и хохоча от радости, как буйный в Скворцова-Степанова, я отчётливо осознал вдруг, что смерти не надо бояться. От моего внезапного припадка, замолкли птицы и разбежались по норках все мышки, которым я до этого щедро насыпал угощение. Только Зоя сидела с чипсинкой в лапках и улыбалась сверкая глазками. Я упал на колени и осторожно погладил любезную мышку пальцем между ушек. Мне показалось тогда, что Зоя не мышка вовсе, а крохотная девочка в жëлтеньком платьице. Потом на скамейке, я аккуратно снял ленточку и развернул бумажку, это была какая то особая калька, тонкая и прочная. Она была плотно исписана мелкими круглыми буквами с необычными чëрточками и завитушками. Это было письмо от моей прабабушки, которая умерла задолго до моего рождения: "Здравствуй правнук. Жаль я не могу тебя видеть. Таня говорит, что ты мужчина видный, правда ростом не высок. И что же ты Олух Царя Небесного нигде не работаешь, как так можно? Вот муж мой, твой прадед Александр, был работящий, он и в конторе счетоводом и учителем в школе, а какую мебель нам сделал красивую, все руки порезаны были!"Здесь, уважаемые читатели и читательницы, я осмелился к небольшому отступлению, чтобы попытаться оправдать себя. Дело в том, что у меня тоже имелось несколько бесполезных нынче специальностей и нравилось мне своими чухонскими ножиками, из сучков и брëвнышек, различные никому не нужные поделки вырезать. И я громко заявил об этом своей прабабушке. Вдали, вдруг зашевелилось большое, круглое надгробие из чёрного мрамора. С удивлением присмотревшись, я увидел, что это не надгробие вовсе, а обтянутый рейтузами зад дородной тëтки, сажавшей, нагнувшись, какие то цветочки на могилу своего третьего мужа. Она распрямилась и строго глядя на меня покрутила у виска пальцем в резиновой перчатке. Я доброжелательно помахал ей в ответ и продолжил читать:"А потом война началась и ушёл твой прадедушка добровольцем, хоть и не хотели его брать. Ему тогда, как тебе сейчас, пятый десяток был. Сказал:"Иду, Варюша, тебя от немцев защищать." Долго мы на вокзале обнявшись стояли, я плакала и не отпускала его, но он уехал! Больше я его не видела. А потом и Танька, через месяц, за отцом в санитарном составе на фронт укатила. Ушли они на войну, а в сентябре немцы пришли. Вышла утром за хлебом, смотрю, по вокзалу нашему, сволочи, ходят.Муж с дочкой на фронте, от врагов меня защищают, а враги, вот они, прямо в дом залезли! И начался для нас ад. Голод, холод, казни каждый день, на фонарях и решётках парка вешали и детей и взрослых, никого, гады не жалели. Помучают несколько дней и на виселицу. А нас смотреть сгоняли и не разрешали снимать, хоронить, подолгу бедные висели.Учителя из нашей школы за перочинный ножик повесили. Он им карандаши точил. Карандашами тогда писали. Из наших соседей, только я да Мария Константиновна выжили. Потом испанцы появились деревня-деревней, даже фрицы их стыдились. "Голубая дивизия". Мы их "голубыми"звали. Итальянцы, я их слава Богу не видела, носили на шапках петушиные перья. Наши их" петухами" звали. А ещё слово "хер", по немецки господин. Всë это теперь ругательства, так с войны и пошло. А в 43 году, согнали нас в барак и через несколько дней меня купил латыш и погнал к себе на хутор пешком! Ну там хоть не вешали и сносно кормили. Это я тебе, правнук, расказываю, чтобы ты знал историю своей семьи. От Сашеньки, прадедушки твоего я так весточки и не дождалась. Как уехал, так и пропал навсегда. И только после войны получила я от него сразу 33 письма-треугольника, последнее ноябрëм 43 года датировано,и ни похоронки, ничего.Мне потому и пособие за него не платили.Упал где то мой Сашенька и остался лежать, "без права на могилу".А мебелью его резной, мы с соседями печку топили, иначе замëрзли бы, а дров и угля не было. И еды не было. Танька то, бабушка твоя, войну в Латвии закончила, там мы с ней и встретились. Бывают же чудеса! Я до войны учительницей немецкого была. В оккупации это удалось мне скрыть, никто не выдал. Тех кто на фрицев работал, предателями считали. А после войны, школьники и студенты по всей стране, массово отказывались учить немецкий язык. Так что я тоже была безработной.Таня документы нужные через дедушку твоего мне сделала.Матери твоей пеленки меняла,еду готовила, вобщем стала домохозяйкой. Не ленись, правнучек, работу себе найди. И сделайте с женой, наконец, ребëночка, а то уже 14 лет живëте, всë друг-дружкой насладиться не можете. Всë, внучëк, бумажка кончается, больше мышка не унесëт. Приходи к нам почаще, Справедливый Судья нас к тебе отпускает, хоть какое-то развлечение. До свидания, твоя прабабушка Варя." Потом я долго сидел и глотал воздух.

Дома, жена, которая так и не развелась со мной, вдруг стала очень доброй, ласковой и нежной. Права была моя прабабка-чудеса бывают.

Вскоре я снова был на могилке. Множество вопросов, касающихся загробной жизни интересовали меня. Большой пакет любимых Зоиных чипсов я выставил мышкам на обозрение и он аппетитно сверкал на солнышке. "Бабушки, напишите, как вы там? " тихо спрашивал я и бросал чипсинки поближе к норкам. Мышки появлялись и осторожно растаскивали угощение, однако Зои не было. Прошло несколько часов.Мне хотелось задать бабушкам множество вопросов. Считая что говорить мëртвым"Здравствуйте!"т.е. желать здоровья, не корректно,я поразмыслив решил использовать некий приветственный возглас. На ум пришло короткое "Ë!",ибо" Хай!" было явно немецким и оскорбляло! Раз будет "Ë",то дальше пусть идёт некая форма рэпа,подумалось мне и минут 10 ушло на составление подобия стихов.Раньше,рэп,мне читать не доводилось,тем более перед такими уважаемыми дамами,как мои бабушки!Волнуясь и потея, я взял маленькие грабли и громко отбивая ими по скамейке ритм, немножко нервно, но с выражением прокричал:

"Ë! Бабушка, прабабушка, как вы там? В какой вы консистенции? Не холодно ли вам? Чем вы записки пишете? Какой такой Судья? И почему вы слышите? А видеть вам нельзя? "

Уже знакомая нам тëтка в рейтузах, поспешно засобиралась и бросилась на выход. Вечерело, солнце светило не так ярко, стало холодней и белая ночь начинала окутывать окрестности своим прозрачным, кружевным саваном. Мышки объелись чипсов и разбрелись по норкам. Я вытащил своего"остзейского хулигана ", лет пятнадцать назад, приехавшего ко мне из Каухавы и воткнул его рядом в скамейку. Необычный вид этого ножа всегда успокаивал меня. Я созерцал мерцающее в лучах вечернего солнца латунное навершие рукоятки в виде упавшего берëзового листа, коричневую, гладкую ручку, без гарды, сужающуюся к низу и тусклое, узкое лезвие с ребром жëскости, по пацански "кровостëком". Мирный вид этого ножа, входящего в кусок сала, как копьё, до середины рукоятки, всегда неустанно поражал моë воображение. Рыжие ножны с загнутым носиком висели на ограде, так чтобы их тоже было мне видно. Часов в десять вечера, усилием воли не пуская в себя дурные предчувствия я заорал на всë кладбище:

"Зоя! "

И тут же на ограду, туда где висели мои ножны, бесшумно опустилась Мегера. До неë было метра полтора! В клюве сова держала мëртвую, славную мышку Зою.Сердце моë на секунду остановилось. Нож и Мегера были слева от меня, я быстро сжал в кулаке латунный листик и не поднимая корпуса скользнул со скамейки с выпадом, взметнув левым топ сайдером облако пыли. Я пытался заколоть сову в живот. Куда там! Тем более левой рукой.Тем более в пятьдесят. Мегера мгновенно снялась с места и я ещё некоторое время видел, как она низко летит между могил и как безжизненной, жëлтой тряпочкой болтается у неё в клюве любезная мышка с полоской на спинке. Больше писем от бабушек мне никто не приносил.