Лозовица

Глава 1

Дед-то Игнат жил по нынешней Приреченской, дальним проулком. Тогда-то улицы только по вышней, купеческой части прозывались, а про нижние говорили попросту «под горой». На самой окраине изба стояла, перед простором окским.

По молодости Игнат в солдатчине лямку тянул, не успел семьи завести. Как вернулся, уж мужиком на возрасте, взял за себя вдову молодую. Ладно так жили, да только прихварывала она сильно, и детишки слабенькие рождались. Ни один через год не перешагнул. А после и сама в могилу сошла, знать, судьбина такая.

Так и встретил Игнат старость вроде бы без ближней родни, однако ж и не в одиночестве, и при деле. Был он самым первым на весь уезд корзинщиком. Как базарный день настанет, выгонит дед подводу, товаром груженую, из-под горы, остановится на заведенном месте у правого торгового ряда, а покупатели уж поджидают. Все умел сплести: и большие корзины из ивового прута, и лукошки под грибы-ягоды, и туески берестяные, и короба. А в иные дни на пристани торговал: пароходы-то по Оке бойко хаживали, река тогда глубока была. Сойдет кто ноги поразмять да и прикупит ладную корзинку.

В ученики к нему многие просились, да брал он не всякого: порукастее выбирал, чтоб ремесло не позорить. В те года обретался у него на подхвате Михейка, отрок, едва ли десяток зим видевший. Осиротел малец, вот дядья и отправили его «в люди». И то славно, что в родном городке остался, да и мастер жалостлив был к ученику, ровно к внучку кровному. Втроем жили: еще кот рыжий приблудился.

И вот как-то по зиме подобрались у деда все запасы ивовой лозы.

А зима в тот год с гнильцой стояла. Не поймешь: зима она али осень никак не кончится. Дороги кашей вязкой, на грязи замешанной, расползлись. Идешь, как картоху толчешь. А после как вдарит стужей, так на рытвинах мерзлых ноги пообломаешь. Но вроде к февралю ближе поустоялось, колдобины чистым снежком прикрыло.

Дед с Михейкой и навострились поутру за лозой. Спустились по укатанной санями дороге на берег и побрели по снежной целине к ивнякам. Добрались, санки поставили и давай прутья резать да увязывать.

Михейка все шустрил, туда-сюда перебегал, выискивая, где прутья подлиннее да попрямее. И приметил далеко над заводью одинокую иву. Густым кустом стояла, ветки ровные да вытянутые — прямо загляденье!

Михейка туда и почесал по сугробам, а того, дурная голова, не углядел, что напрямик по льду бежит. А там, на заводи, полынья ледком новым тронутая, снегом припорошенная. Хрустнул лед и попал малец валенком в трещину. Упал, ногой дергает, а трещина все растет, того и гляди вторую ногу зацепит. Собрался уж Михейка кричать деда на подмогу, как вдруг ветки ивовые разом опустились, только хватайся. Михейка не будь дурак и схватился. Ветки распрямились да и вытянули парнишку из заводи, только вода позади плеснула.

Михейка от оторопи и ножик выронил. И вдруг слышит: голос женский смеется да говорит:

— Ты, корзинщик, за лозой шел? Так и режь пруты-то.

Михейка ножик подобрал да никак не решится. Носом шмыгает, парок изо рта выдыхает.

— Режь, бояка, не сомневайся. А как домой принесешь так с прочими не мешай. Особливо плетите, по весне. Таково мое слово.

И веткой его по треуху слегка нахлестнула: не медли, мол. Михейка не посмел ослушаться, нарезал вязанку, а тут и дед Игнат его окликнул. На обратном пути, как подале от ивняков отошли, рассказал малец корзинщику, какое диво случилось.

Задумался дед Игнат да и говорит:

— Коли спасла она тебя, стало быть, зла не желает. Сделаем, как просит, да посмотрим, что выйдет.

Вернулись домой, начали, как водится, пруты в котле варить да после шкурить.

Михейка-то наказ помнит: пруты особо проварил, корье щемилкой ободрал да высушил. А уж плести сам мастер решился, когда капели мартовские закапали. Но вот как только вымочил вновь прутья до гибкости да в руки взял, так чудо и случилось.

Вырвались прутья из рук корзинщика, закружились вихрем по избе: только в воздухе засвистало. От поднятого ветра плошки да горшки на полке задрожали, чуть не попадали. Кот на стол вскочил, спина горбом, шерсть дыбком!

Михейка рукой глаза прикрыл, чтоб прутами не вышибло ненароком. А как опустил руку: глянь, стоит посреди горницы девчонка в пару аршин ростом, волосы светлые с серебринкой, как у ивовой листвы на ветру. Глаза серые да смешливые. Рубашонка на ней из коры, ноги босые. Совсем человек, только что пальцы по ладоням, словно гибкие веточки ивовые.

Вытаращились они на такое диво, а девчонка улыбается по-доброму.

— Здоровьичка вам, мастера умелые. Я Лозовица, Ивы Старой меньшая дочка. Пустите к себе пожить до времени.

Переглянулись дед Игнат с Михейкой, не знают, что и ответить. Тут кот со стола спрыгнул да к девчонке и ну ластиться да мурлыкать.

Почесал дед Игнат в затылке и говорит:

— Коли так, живи девица-Лозовица. Только уж звать тебя по-людски будем: Аленкой.

Отдал ей дед свою рубаху воскресную, а на следующий базар купил, что девке надобно: сарафан, платок и прочие гребешки с лентами. Михейка лапотки сплел. Стали вчетвером в избе обитать. Аленка к людской жизни быстро попривыкла: и ложку выучилась держать, и щи с гречишной кашей варить, а уж метла-то ивовая ее, как родная, слушалась. Только прикажет, метла сама всю пыль да стружку из углов вышибает.

Дед-то с Михейкой корзины плетут, девчонка всякую женскую работу по дому справляет, а кот мурлычет да мышей гоняет. Всем дело нашлось.

Как май настал, отошло половодье, стали Аленка-Лозовица с Михейкой по заливным лугам гулять. К заводи придут, девчонка и указывает, с какой ивы лоза лучше, а какую и трогать не надо: обидится куст, и не выйдет справной корзины.

А Михейка, малый любопытный, все расспрашивает: как, мол, оно деревцем-то живется? Не скучно ли на одном месте стоять да в водную гладь на облачка пялиться?

Аленка смеется и отвечает: когда и скучно, а боле досадно, ежели глупые люди докучают. Кто норовит ветку сломать от комаров защититься, а то и просто забавы ради. Кто костер разведет, а затушить не озаботится. Мальчишки опять же по веткам летом качаются, покою не дают, в воду прыгая. А один дурень вообще на коре имя любушки своей вырезал, другого места не нашел...

Так бродили они по мураве с разговорами да смешками. И надо ж такому случиться, что по ту сторону ивняка сидел раз в лодке купчик местный. Рыбу удил. А по реке голоса-то далече разносятся. Вот и он кое-чего услышал, остальное по-своему докумекал да на сивый ус намотал.

Купчишка-то так себе был, из плохеньких. Деньги страсть как любил, да они к нему не льнули. Толи ума не доставало, толи сноровки к делу. Все мечтал он те клады отыскать, какие местные отшельники во время бунта пугачевского припрятали. По горам-то нашим поокским много пещер понарыто, много богатства схоронено.

Лоза-то, вишь, окромя воды еще и клады выискивает. Вот купчик и задумал Аленку-Лозовицу к делу такому приспособить. Пусть, мол, руками своими ивовыми укажет, где бунтовские деньги ждут.

Настал снова базарный день. Нагрузили дед Игнат с Михейкой телегу и погнали на гору торговать, а Аленка с котом осталась хозяевать. Сперва по избе пошуршала, а после вышла в огород и начала вдоль плетня одуванчики желтые срывать да венок плести. Каждому цветку кланяется, благодарит. Сплела венок, на голову надела и стоит у бочки с водой, на отражение любуясь. А тут и купчик явился с подручным, пьянчужкой местным, за полтинник нанятым.

Накинули они девчонке на голову мешок да и поволокли со двора. Кот за ними побежал, да его купчик сапогом отшвырнул.

Вернулись дед с Михейкой с торга, а Аленки-то и нет. Только кот урчит зло да все к калитке подбегает столб царапать.

Что за дела? Что стряслось? Так бы и сидели они, не ведая, да тут из избы как выскочит метелка и ну по дороге приплясывать. Дед с мальцом переглянулись да за ней поспешили. Дед-то тяжко идет, поотстал, а Михейка во всю прыть бежит, только лапти пыль подымают.

Метла уже у заводи вовсю притоптывает, мальца поджидая. Как добежал он, метелка и присмирела, медленно дальше пошла, точно крадучись. Смекнул то Михейка и сам шаг сбавил. Идет кустами ивовыми, прислушивается. Далеко от городка убрел, уж колокольня на Ильинской церкви из глаз скрылась. По горе лес начался, до самой реки заросли спускаются. Тропа заузилась: вот-вот вовсе пропадет. Вдруг слышит, мужики ругаются.

— Ищи! — кричит один. — А то все ивняки твои подпалю!

Подкрался Михейка зарослями поближе, раздвинул ветки. Смотрит: стоят на склоне два молодчика, а промеж ними Аленка с руками связанными да вперед вытянутыми. Воду-то как лозоходцы ищут? Рогульку берут да идут, высматривая, куда ветка укажет. Вот и эти дурни так решили клады добыть.

А девчонка и говорит:

— Притомилась я, дяденьки. Дайте посидеть немножко.

Заругались они снова, но делать нечего, позволили. Усадили Аленку на траву посередь поляны.

Ножик-то у Михейки завсегда с собой был при опояске: как корзинщику да без ножа? Да только скрытно не подобраться. Разве что метла подсобит.

— Ты, метла, пошуми-ка отсюда подале.

Думал, не послушается она речи человечьей. Ан нет: вломилась метелка в кусты и давай шуровать, точно кто тяжелый топчется. Те двое на шум отвлеклись. Михейка подбежал к лозовой девчонке и вмиг веревку-то разрезал. Встала Аленка и говорит со смешком:

— Нашла! Ой, нашла, дяденьки!

Те обернулись, а Аленка руками всплеснула, и все окрестные ивы как вздыбили ветки да как начали купчика сечь, ровно непослушного школяра.

А метла вырвалась из зарослей и ну помогать! Пьянчужку прутьями лупит и черенком одаривает. Тот не выдержал такого, наутек бросился, а за ним и купчик понесся, картуз потеряв. Бегут, а травы ноги запутывают, лозы по спине хлещут, одежу прорывая. Шиповник колючки раскинул, не продерешься.

А навстречу уж дед Игнат поспешает, как может.

Как утекли бестолковые с воплями, так ивняки и успокоились. Аленка и говорит корзинщикам:

— Благодарствую, люди добрые, что пустили по белу свету прогуляться, по траве побегать. А теперь пора моя пришла. Прощевайте.

Поклонилась в пояс да и пропала. Только венок одуванчиковый наземь упал.

Купчик с подручным еще долго занозы из мякоти телесной вытаскивали. Дед с Михейкой погоревали-повздыхали, но что поделаешь. Зажили, как раньше. Метла иногда по старой памяти сама избу мела да кота гоняла, играючи.

А ивы одинокой над заводью Михей-мастер никогда боле ножом не касался и детям своим со всякого дерева запрещал сучья ломать попусту и кору обдирать без нужды. Помнил, поди, Лозовицу.