Лиззель в стране Неразумения

Глава 1. Нарушитель!

Караван облаков угрюмо пролетал над старым особняком Бакеров. Вероятно им было неприятно лицезреть беззаботные моськи Лорда и Леди Бакер, распивавших крепкий чай на веранде. Но стоило появится Лиззель, как небосвод радостно засиял! Вот она! Красивая, сообразительная, с впечатляющим талантом карать преступников.

Впрочем, сама Лиззель видела в себе красоту только за безупречный порядок. Её светлые волосы, заплетённые в бублик не терпящий ни единой выбившейся пряди, были тому подтверждением. Ни бантов, ни заколок — ничего, что могло бы отвлечь от дел или, не дай Разум, сползти набок. Её безупречно белое платье, прикрытое синим фартуком с ровно двумя карманами (левый — для салфеток, правый — для прочих мелочей), и пара голубых гольф, смирно сидящих на ногах довершали образ эталона идеальности.

«Беспорядок в мыслях начинается с беспорядка в одежде», — часто говорила она своему коту Гибззу, который, к слову, редко её слушал, будучи занят важным делом — вылизыванием собственного бока с абсолютно непозволительной небрежностью.

Выйдя на веранду, Лиззель тут же совершила первое правосудие за день. Она остановилась перед родителями, склонив голову на пятнадцать градусов поклоне.

— Доброе утро, отец. Доброе утро, мать. Ваша поза за столом не соответствует параграфу семь «Кодекса семейного чаепития», — отчитала она. — Сутулость способствует неправильному пищеварению и портит осанку.

Спина Лорда Бакера тут же нехотя выпрямилась под тяжкий вздох.

— Позволь хоть за завтраком нам расслабиться! — взмолился он, с тоской глядя на не тронутую сдобную булку.

— Расслабление — предвестник хаоса, — возразила Лиззель, занимая свой стул и поправляя салфетку. — А хаос, как известно, есть высшая форма неразумения. К тому же, отец, вы снова положили локти на стол. Это прямое нарушение параграфа три.

Лорд Бакер, словно ошпаренный, отдернул локти, задев чашку. Ложка нервирующе звякнула о блюдце.

— Видите? — торжествующе произнесла Лиззель. — Хаос порождает хаос.

Леди Бакер, чья шляпка с искусственными вишнями была явным нарушением дресс-кода, потянулась к вазе с печеньем. Лиззель мягко, но твердо остановила её руку.

— Матушка, вы забыли последовательность. Сначала три глотка чая для согревания пищевода, затем одно тщательно пережеванное печенье. Иначе, вы совершите преступление!

— Ох, Лиззель, — взмахнула салфеткой мать, — иногда так хочется чего-то… неправильного!

— Неправильного не бывает, — возмутилась дочь. — Бывает неверно применённое правило. Например, ваша шляпка. Она предназначена для выхода в сад, но не для утренней трапезы. Это нарушение выбора между гардеробом для улицы и гардеробом для дома.

После завтрака, выпитого ровно за семнадцать минут, Лорд Бакер, жалуясь на лёгкое несварение от столь размеренного приёма пищи, удалился в свой кабинет — проверить бухгалтерские книги. Лиззель последовала за ним, движимая долгом и «Семейным кодексом инспектирования отчётности».

— Отец, — заявила она, едва переступив порог, — я заметила, что вы ведёте учёт чернильными пятнами. Это недопустимо. Каждая клякса укрывает истину. Я составила для вас таблицу расхода чернил в граммах на страницу.

Лорд Бакер смотрел на дочь выпученными глазами, словно она предложила есть суп циркулем.

— Лиззель, солнышко, бухгалтерия — это искусство! Здесь нужен… творческий подход!

— Творческий подход — синоним беспорядка, — проведя пальцем по стопке бумаг, Лиззель с укором разглядывала пыль на подушечке. — Взгляните, вертикаль не выдержана. Это же прямо-таки кричит о нерадивости! Я настоятельно рекомендую внедрить «Ежедневный регламент протирки рабочего стола».

Измученный отец, пытаясь спасти остатки своего душевного спокойствия, сунул ей в руки конфету из загашника в ящике стола.

— Вот, возьми и отстань от старика со своими регламентами.

Лиззель взяла конфету, осмотрела её со всех сторон и положила на стол.

— Спасибо, отец. Но приём сладкого не запланирован на данный временной промежуток. Я употреблю её в 15:00, как предписывает «График рационального питания». А теперь разрешите проверить, соответствуют ли ваши перья стандарту заточения.

Лорд Бакер простонав, удручённо опустил голову на неидеально выписанные счета.

Покинув поле битвы за учётность, Лиззель отправилась в библиотеку. В царстве знаний книги стояли ровными шеренгами, с выровненными по линейке корешками. Алфавитный порядок и группировка по году издания. Никаких исключений.

Она взяла с полки трактат «Основы рациональной этики» и устроилась в кресле. Гибзз, почуяв хозяина, запрыгнул ей на колени, безнадёжно помяв платье.

— Гибзз, — строго окликнула Лиззель, — ты нарушаешь как «Правила нахождения в библиотеке», так и «Кодекс взаимодействия с мягкой мебелью».

Кот промурлыкал в ответ, тычась мордочкой в книгу. Лиззель сердито покачала головой, но наказать его не осмелилась. Она любила своего кота, как и полагается любить домашнее животное — с чувством глубокой ответственности и лёгким укором за его природную неразумность.

Перелистывая страницы, Лиззель в очередной раз поразилась бессмысленности иллюстраций в некоторых книгах. Зачем эти размазанные цветные пятна и искажённые лица? Любую концепцию можно и должно описать точными словами. «Картинка — это костыль для ленивого ума», — вывела она когда-то для себя и более к этому вопросу не возвращалась.

После библиотеки последовала инспекция сада. По пути ей повстречался муравейник. Лиззель остановилась, наблюдая за суетливыми насекомыми.

— Неэффективно, — заключила она, обращаясь к муравьям. — Ваши маршруты пересекаются, создавая заторы. Вам необходима система: главная магистраль для доставки пищи и обочина для возвращающихся. И соблюдайте дистанцию! Пять миллиметров — идеальный интервал для избежания столкновений.

Муравьи, разумеется, проигнорировали её. Тогда Лиззель заметила бабочку-капустницу, порхающую с цветка на цветок в абсолютно произвольном порядке.

— Бабочка! — строго окликнула Лиззель. — Ваш полёт нелогичен! Вы тратите энергию. Составьте оптимальный маршрут, минимизирующий затраты на перемещение! Например, по часовой стрелке, начиная с той ромашки.

Бабочка, совершив несколько совершенно нерациональных петель, улетела прочь. Лиззель устало вздохнула.

— Никакого сознания дисциплины. Придётся внести поправки в «Устав о поведении членистоногих и чешуекрылых в пределах сада».

В саду же правила её мать и со своими радужными представлениями о ландшафтном дизайне постоянно конфликтовала с идеями дочери.

— Смотри, Лиззель, — леди Бакер с гордостью указала на розовый куст, — бутон вот-вот распустится! Какой порыв! Какая непредсказуемая красота!

Лиззель скептически осмотрела растение.

— Его лепестки расположены асимметрично, матушка. А этот побег явно лишний, он нарушает геометрию куста. Следовало бы его подрезать, дабы сохранить общую гармонию.

— Но в этом его прелесть! — воскликнула мать.

— Прелесть — явление расплывчатое, — невозмутимо ответила Лиззель. — А симметрия — постоянный закон.

Дождавшись пока мать уйдёт вдохновлять другие, столь же несовершенные растения, Лиззель устроилась на скамейке под большой яблоней. Здесь царил её личный порядок. С закрытыми глазами она наслаждалась тишиной и предсказуемостью мира. Пчёлы жужжали по установленному маршруту, ветерок шелестел листьями в такт постукиванию её пальцев. Всё было на своих местах. И всё было разумно.

Пока не раздался шорох. Какой-то… торопливый и сбивчивый. Лиззель нахмурилась, не открывая глаз. Грубое нарушение «Правил садового этикета»!

Шорох перерос в топот. Быстрый, частый, совершенно нецеремонный.

Лиззель распахнула глаза и удивлённо застыла.

Мимо скамейки, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, бежал крупный белый кролик. В этом не было бы ровным счётом ничего примечательного, если бы не две детали.

Во-первых, на его пушистой груди болталась изящная золотая цепочка, к которой были пристёгнуты маленькие карманные часы. Во-вторых, он на ходу достал эти самые часы, взглянул на них и с паникой на мордочке выпалил:

— Ах, Боже мой, Боже мой! Я сильно опоздываю!

У Лиззель отвисла челюсть. Правильность мира рушилась на глазах. Разумное животное? Деловито спешащее? С ЧАСАМИ?!

Это было невозможно и противоречило всем законам мироздания, которые она тщательно выучила и соблюдала. Животные не носят часы! Они не следят за временем! И не разговаривают! Это было чудовищно неразумно.На смену растерянности пришел благородный гнев за попранную справедливость. Кролик совершил вопиющее нарушение и Лиззель Бакер, блюстительница закона, не имела права этого допустить.

— Э-э-эй! — её голос взволнованно сорвался. Она вскочила со скамейки, выпрямилась во весь свой невысокий рост и указала на беглеца дрожащим пальцем. — Немедленно остановитесь! Сию же секунду! И объясните это… это недоразумение!

Но Кролик и ухом не дёрнул, лишь прибавил ходу, исчезая в зарослях жимолости.

В душе Лиззель разразилось пламя негодования. «Разумное обратить в неразумное», — пронеслось в её голове чёткой формулой. Это был единственно верный алгоритм действий. Нарушитель должен быть нейтрализован, а порядок восстановлен.

С решительным видом она подобрала полы своего безупречного фартука и шагнула вперёд, туда, где только что скрылся источник этого невыносимого хаоса.

Глава 2. Где же гравитация?

— Стойте, нарушитель! — кричала Лиззель, неуклюже огибая розовый куст, который мать так некстати посадила не по линейке. — Немедленно прекратите это беззаконие! Вы нарушаете «Кодекс привычного поведения фауны», «Устав о неношении аксессуаров неразумными тварями», «Правила передвижения по садовым дорожкам без создания избыточного шума» и… и «Основы транспортировки часовых механизмов»!

В ответ Кролик теснее прижал уши и прибавил ходу. Он петлял между грядок с салатным сельдереем, прыгал через лейки и, что было совершенно невыносимо, продолжал поглядывать на свои часы.

— Ах, пропаду я, пропаду! — бормотал он. — Она меня в кирпич превратит или в крекер, в нечто чётко упорядоченное и правильной формы!

— Превратит? Кто превратит? — требовательно крикнула Лиззель. — Назовите имя своего сообщника! Это дело примет государственный масштаб!

Они промчались мимо огорода, где старый садовник мистер Диббл с ленцой окучивал кабачки. Увидев мчащуюся Лиззель и кролика, он лишь покачал головой и пробормотал: «Ох-ох... у барышни опять приступ законодательства. Белая горячка, не иначе». Но Лиззель уже не слышала его, сосредоточившись на пушистом хвостике-помпоне, мелькавшего впереди.

Кролик резко свернул к старому каштану и замер перед норкой у её корней, заросшей мхом. Он снова взглянул на часы, и его длинные уши безнадёжно обвисли.

— О, ужас, ужас! Я опоздал на целых три секунды! — простонал он, и слёзы брызнули из его розовых глаз. — Моя карьера рухнет! Меня понизят в должности до придворного! Или, что хуже, заставят собирать эклеры с народа!

Тут-то его внимание привлекла обессилевшая Лиззель, которая стояла в двух шагах от него, выставив вперёд обвиняющий палец.

— Хотя… подождите-ка… — прошептал он так тихо, что Лиззель едва расслышала. — Если я явлюсь к Королеве не с пустыми лапами… если я приведу… вот ЭТО… неразумное существо… Может быть, она смягчится? Помилует? Возможно, даже не даст отпуск!

Кролик повернулся к Лиззель с пугающе широкой улыбкой на пушистой мордочке.

— Прости за беспокойство, деточка, — сказал он сладким голоском. — Но мне придётся тебя столкнуть!

Не успела Лиззель сообразить, что к чему, как Кролик юрко проскочил у неё за спиной, и она почувствовала резкий толчок в свою, совершенно не предназначенную для такого, спину.

— Как вы смеете применять ко мне свою бестактность! — успела выкрикнуть она, но было поздно. Её ноги подкосились, и мир перевернулся с ног на голову. В прямом смысле.

Вместо того чтобы больно шлёпнуться на рыхлую землю, Лиззель полетела вниз. Причём летела она не как положено при падении — стремительно и по прямой, а как-то очень странно и неразумно: медленно вращаясь, словно превратилась в пушинку. Её платье и фартук раздувались вокруг нее, как парашют неудачника. А гольфы разлетелись в разные стороны, точно голубки!

«Падение есть ускоренное движение тела в гравитационном поле, — горячо вспоминала она учебник физики, цепляясь за обломки своего здравомыслия. — Происходящее не соответствует определению! Это беззаконие! О, сэр Исаак, что мы творим с вашим наследием!»

Её ужас лишь усилился, когда она заметила, что мимо неё, наоборот, ЛЕТЯТ ВВЕРХ самые невероятные предметы: пустые банки из-под варенья с этикетками «Апельсин-Не-По-Сезону», карточные столы с парящими колодами, катушки ниток, вязальные спицы, которые вязали в воздухе невидимый шарф, и даже небольшой диван в горошек, который, пролетая мимо, вежливо поклонился ей и пропищал: «Добро пожаловать в свободное падение, сударыня! Надеюсь, вас не укачало?»

— Что за чепуха?! — крикнула Лиззель Кролику, устроившегося поудобнее на пролетавшем мимо табурете и невозмутимо заваривал в чайнике чай. — Прекратите это сию же секунду! Я требую объяснений! И где мои гольфы?!

— Ах, отстань, — огрызнулся Кролик, помешивая сахар ложечкой, что сама собой изгибалась в закорючку. — Ты только мешаешь своим занудством. Расслабься, наконец, и отдайся течению. Лети вниз, это же так весело!

— Расслабиться?! — возмутилась Лиззель, пытаясь придать своему телу вертикальное положение и терпя в этом полнейшую неудачу. — Отдаться течению?! Да я сойду с ума! Существует же «Кодекс предсказуемого поведения твёрдых тел»! А мы его грубейшим образом нарушаем!

Кролик отхлебнул чайку и поморщился.

— Фу, перестоял. И что такое этот твой «кодекс»? — спросил он, с высоты своего падения. — Звучит как не очень вкусная пастила или уж слишком надоедливая букашка. У нас, в Разумении, таких слов не употребляют. У нас есть «неправила». Они куда интереснее.

— Да что вы себе позволяете?! — Лиззель едва не захлебнулась от возмущения, пролетая сквозь облако из конфетти, которое оказалось на удивление твердым. — Кодексы, уставы и правила — святая святых! Это законы нашего Разумного мира! Они созданы для порядка!

— Нашего мира? — переспросил Кролик, почесывая брюхо и сбрасывая с табурета крошки от только что съеденного бисквита. — Как странно, живу уже второй день в мире Разумения и до сих пор не знаком с нашими знакомыми. Они, что, все такие занудные, как ты?

— Не знакомыми, а ЗАКОНАМИ! — взвизгнула Лиззель, кувыркаясь через голову и на лету хватая свою улетевшую гольфу. — И вообще, это МОЙ мир Разумения! А всё, что творится сейчас – неразумно, потому оглашаю вердикт об отсутствии закона в мире Неразумения!

Кролик отложил чашку и серьёзно посмотрел на неё. Его розовый носик задрожал.

— Ты меня совсем распутала, девчонка... — растерянно пробормотал он. — Галдишь о каких-то пастилах, называешь мой мир Разумения – Неразумением, ещё скажи, что ты разумная, и я вовсе упаду в воздухе от такой наглой лжи! Все же видят, что ты – ходячее нарушение! Ты неправильно летишь, неправильно возмущаешься, и гольфы у тебя разного цвета!

У Лиззель перехватило дыхание от столь невообразимой глупости. Она посмотрела на гольфы. Они были абсолютно одинакового голубого цвета! Но почему-то этот пушистый невежда был убеждён в обратном с такой же несокрушимой верой, с какой она сама верила в необходимость алфавитного порядка в библиотеке. В её голове мелькнул образ отца, с тоской убирающего локти со стола. «Все же видят, что ты – ходячее нарушение...» — фраза Кролика эхом отозвалась в памяти.

— Я… я просто пытаюсь навести порядок! — попыталась она объяснить, но звучало это как-то бледно на фоне летающего дивана.

— Порядок? — Кролик фыркнул. — Да у нас тут свой порядок! Он называется «Хаос по Расписанию»! И он куда как логичнее твоего. Смотри!

Он указал лапкой в сторону. Мимо них, рисуя изящные восьмёрки, проплыла книжная полка. Книги были переплетены из диковинных цветов и расставлены в порядке, известном лишь им самим: толстые тома соседствовали с тонкими брошюрками, а трактаты по квантовой физике мирно уживались с кулинарными рецептами.

— Видишь? — сказал Кролик. — Каждая книга находит своё место по зову сердца, а не по приказу каких-то там букв. Это порядок по велению души!

— Это бардак! — упрямо заявила Лиззель.

Приземлились они, если это можно так назвать, довольно мягко. Лиззель очутилась на чём-то упругом и пружинистом — как выяснилось, на огромном грибе-дождевике, — отчего её слегка подбросило вверх, после чего грузно опустилась на прохладный пол какого-то длинного коридора. Голова у неё шла кругом, неумолимо скручивая и желудок. Она лежала и смотрела в тусклый, мерцающий потолок, с которого капала какая-то разноцветная жидкость, пахнущая одновременно мятой и жареной сарделькой.

«Порядок должен быть восстановлен», — упрямо подумала она, пытаясь встать на ватные ноги. Её пальцы наткнулись на одну из гольф. Она была… розовой. Лиззель растерянно заморгала. Вторая валялась рядом и была зелёной в синий горошек. Как такое возможно?!

Но Кролик не дал ей и секунды на раздумья и осознание этого кошмара. Он схватил её за растрёпанные волосы и поволок куда-то, словно мешок с провинившимся котом Гибззом.

— Отпустите! Я требую соблюдения моих прав! — выкрикивала Лиззель, пока её тащили по бесконечному коридору, освещённому подмигивающими свечами. — Вы нарушаете «Конвенцию о неприкосновенности личности» и «Правила гуманного обращения с… с блюстителями порядка»!

— Молчи, нарушительница! — рявкнул Кролик. — Ты нарушаешь «Неправило о тишине в коридорах после седьмого чиха Дверной ручки»! И не смей вырываться, а то привлеку по неправилу «Согласованное перемещение по месту содержания»!

Лиззель совсем онемела от его цитирований абсурдных и несуществующих законов! Это была её собственная тактика, вывернутая наизнанку! Она пыталась возражать, но её слова терялись в грохоте его шагов. Они пробежали мимо множества дверей, и с каждой новой дверью происходило нечто совершенно необъяснимое: Кролик становился всё больше и внушительнее, а Лиззель, к своему ужасу, — всё меньше. Её белое платье с синим фартуком болтались на ней, как на пугале, рукава закрывали кисти рук, а голубые, нет, теперь уже разноцветные гольфы и вовсе сползли в неположенных местах, превратившись в бесформенные комки ткани.

— Что… что происходит? — испуганно прошептала она, глядя, как дверные ручки проносятся мимо на уровне её бывшего пояса.

— Ах, это? — Кролик снисходительно посмотрел на неё сверху вниз. — Обычная инструкция по сопровождению неразумных существ гласит: «В случае упорного сопротивления и излишней неразумности, субъект подлежит пропорциональному уменьшению для удобства транспортировки и осознания своего места в системе». Всё строго по неправилу!

Лиззель с ужасом вспомнила, как она когда-то пыталась составить «Инструкцию по оптимальному поведению муравьёв». Муравьи, надо сказать, тоже не оценили.

Наконец они остановились перед громадной дверью с латунной ручкой. Кролик, теперь бывший размером с довольно упитанного медведя, держал Лиззель за шкирку, как непослушного щенка. Она болталась в воздухе, беспомощно дрыгая ногами в своих нелепых гольфах.

— Эй, Ручка, открой! — обратился Кролик. — Я держу путь к Королеве! И не вздумай говорить, что я опоздал!

Ручка… зашевелилась. Она повернулась, и на её полированной поверхности проступили два блестящих глазка-бусинки и один ухмыляющийся ротик, скривившийся в самой насмешливой улыбке, какую только видела Лиззель.

— О-о-о, Беляш, опять ты? — пропищала Ручка противным голоском. — И как всегда, в последний момент! Она сегодня в гневе, у неё график сбился из-за того, что Шляпник на чаепитии подал не тот сорт чая. Скандал! Кого это ты приволок? Такую ма-а-аленькую и неказистую?

Лиззель возмутилась до глубины души. Неказистая?!

— Я совершенно казистая! — выкрикнула она. — И я требую соблюдения протокола! Меня должны были доставить к месту допроса в соответствии с моим статусом, а не тащить, как… как тряпку!

Ручка закатила глазки.

— Слушай, Беляш! Твоя добыча ещё и голосистая! И какими-то странными словами говорит. «Протокол», «статус»… Это что, новые ругательства?

— Она… особая добыча! — важно заявил Кролик, встряхнув Лиззель для пущей важности. — Неразумная, претендующая на разум! Думаю, Её Ниумнейшеству понравится такая экзотика.

— Претендует на разум? — фыркнула Ручка. — Ужасно! Смотри, как она дёргается, пытается придать своему телу вертикальное положение. Явные признаки неразумной. И какая она грязная после твоего волочения. Да и маловата. Потеряешь в складочках на ковре, или кто-нибудь наступит по неосторожности. Тебе же будет хуже.

— И что же делать? — забеспокоился Кролик, его уши снова затрепетали. — Я не могу прийти с испорченным подарком!

— Успокойся, мой дорогой, — буркнула Ручка. — Всё просто. Напои её для начала Эликсиром Роста. На столе позади тебя должна быть бутылочка с синей пробкой. Там написано «Выпей меня».

Кролик развернулся, задев Лиззель о косяк двери. И правда, позади них стоял крошечный столик, на котором красовалась изящная баночка с бирюзовой жидкостью и аккуратной этикеткой «Выпей меня. Одобрено советом небезопасных превращений».

— Нет! — закричала Лиззель, найдя в себе силы для протеста. — Это неизвестное вещество! Вы нарушаете «Кодекс безопасного обращения с пищевыми продуктами» и «Правила добровольного согласия»! Я не буду это пить! Это может быть ядом!

— Видишь? — сказала Ручка Кролику. — Совсем неразумная. Боится всего нового. Типичный симптом. Настоящее Разумное существо всегда готово к экспериментам! Особенно если они прописаны в инструкции.

— Я не неразумная! — завопила Лиззель. — Это вы все здесь неразумные! У вас летают диваны, двери разговаривают, а гольфы меняют цвет без всякого на то разрешения от производителя!

— Та-ак, — протянула Ручка. — Ещё и осыпала оскорблениями. Беляш, она оскорбляет наш уклад! Наш образ жизни! Наши прекрасные однотонные гольфы! Терпеть такое нельзя... Действуй скорей!

— Действовать? — растерянно спросил Кролик.

— Да, дубина! — просипела Ручка. — Принудительное употребление!

Кролик, громко похохатывая, размахнулся и швырнул её прямо в баночку. Лиззель с плеском погрузилась в прохладную жидкость, которая тут же принялась щекотать ей нос и щёки.

— И пробкой закрой, чтобы наверняка! — весело прокричала Дверная Ручка. — А то выпрыгнет, этакая непослушная! Нарушит ещё и «неправила нахождения в марочных сосудах»!

Из-под воды Лиззель услышала глухой скрип. Её окружала стеклянная тюрьма, заполненная неразумным эликсиром, от которого так странно кружилась голова и щипало кожу. Она отчаянно барахталась с одной единственной мыслью: «С нарушителями надо что-то делать. Но что, если нарушитель — это ты?».

И впервые за свою жизнь Лиззель Бакер ужаснулась от возможности, что её собственный порядок для кого-то является хаосом.