Лизбет летит

Глава 1 Смех

Да будет мир в Господнием творенье!

Ведь ничему не учит разделенье

От века ни высоких, ни земных.

Тем и другим все мало слез людских!

Им невдомек, что горнее с простым

Сотворено идти одно с другим

Зерном в земле и правдой на устах.

И страшен мир без каждого из благ:

«Заботятся» творцы высоких истин

О людях, словно о сухих дровах.

Иль вес и счет займут чужие жизни,

Талант и душу вытеснит пятак.

Прислушайтесь! Да не случится так!

Прекрасно все, что в мире скоротечно.

И горний свет от века человечен.

Я отодвинулся от стола, надеясь, что никто не заметит, насколько мне стал тесен отцовский бархатный жилет. А ведь после небольшого концерта должны еще десерт подать. Уф... Хоть бы пуговица не отлетела. Вот срам- то будет! Но зато хоть вздохну. Полнеть – не с голоду пухнуть, как говорил мой отец.

– Давно такого не было в наших краях, – заметил седобородый господин в пенсне, похожий на старого грача. – Что делать здесь такому человеку? Колбы, реторты, какие- то бутыли – все притащил сюда, будто лавку открыть собирается. Ученый! Тоже мне.

– А ведь я пригласил его к нам, – хмуро заметил хозяин, – нельзя ли полюбезнее, милейший?! Ведь не каждый день бывает у меня в доме...

– Прошу меня простить, – залебезил господин в пенсне, – я ничего не хотел сказать дурного о славном господине Земеройсе, вы меня не правильно поняли. Просто все обычно стремятся в пышную Вену, а ваш гость – оттуда.

Мне изрядно наскучили эти сплетни еще дома. Ужели важным барам больше говорить не о чем? Ну, приехал из Вены то ли аптекарь, то ли еще кто-то, да привез дочку на выданье. Теперь целый год все кумушки будут обсуждать ее прелести, так, словно речь идет о жирной гусыне, а не о девушке. Противно, честное слово. Скорей бы десерт! А то живот полон, а душа... требует еще чего- то.

Похоже, концерт начался. Скрипки чертовы! Вот ведь зудят! Совсем забыл о них! Конечно, еще придется ждать, когда отгремят аплодисменты, и музыканты раскланяются. Ах, сколько лишнего шума! Хорошо хоть обед неплохой!

Что ж, сейчас все встанут и пойдут в музыкальный салон. Значит, и мне придется. Была бы охота любоваться чужими макушками!

Ах, а это что?! Не рановато ли для восторгов? Уф! Едва столовая опустела, я поднялся и пошел взглянуть на эту кутерьму. Неужели скандал?! Ну что еще в наших местах могло так повеселить остолопов?

Зал, и впрямь, был полон, более того взволнован, точно над ним незримо нависла грозовая туча. Я попробовал протиснуться вперед. Но меня не желали пускать. Еще бы! Им самим охота была посмотреть, как в центре зала кружится под пение скрипок и флейт белый вихрь тумана и света... О, небо, да что я несу! Девчонка! Девчонка пляшет на какой-то странный манер!

Конечно, та самая пиг... гостья из Вены! Вон и ее отец, суровый, строгий господин в черном с серебром одеянии. Стоит в стороне, опираясь на трость, улыбается… Странно так, тонко. Будто так и надо, чтобы его доченька заволокла нам глаза белой пеной кружев. Тьфу! Наконец, остановилась! Кланяется, будто стебель на ветру. Но все желают, чтобы она танцевала еще и еще. Право, ни на что больше смотреть и не хочется! Все вокруг будто подурнело и выцвело. Или лучше сказать так: лежишь ты в комнате, болеешь… Красота! Уроки учить не надо! И вдруг первый луч весны оставляет свой оттиск на стенах. И ты понимаешь, как несчастен и обездолен на самом деле, потому, что жизнь тебя зовет, а ты... Лежишь?!

Но откуда эти мысли? Тьфу! Пропасть! Да что ж такое-то! О! Вот она идет! Обычная девушка... даже, даже весьма хорошенькая... нет, красивая. Принимает комплименты, улыбается шуткам, со всеми знакомится. Нас должны представить, непременно! В конце концов, так принято. Но... не смотря на то, что я встал прямо у нее на пути, девушка так и не подошла ко мне. Ее отвлек разговором какой- то музыкант. А я стоял и ждал. Весь красный, как рак. Сам не знаю, отчего тут так жарко?!

Наконец, она посмотрела в мою сторону. Посмотрела, чтобы рассмеялся, так беззастенчиво и чисто, как смеются полевые колокольчики на ветру или, как смеются, чокаясь, хрустальные бокалы.

– Лизбет! – окликнул ее отец и, подойдя к нам, склонился передо мной в гордом полупоклоне.– Успокойся. Это сын одного из богатейших горожан господин Петер...

Аптекарь (я в этом уверен) сделал вид, что запамятовал мою фамилию, и мне пришлось назваться.

– Это моя дочь, Лизбет, – сухо произнес Земеройс, – не сердитесь на нее, сударь, она не хотела вас обидеть.Лизбет поклонилась, да столь изящно и легко, словно росла при французском дворе. Я хотел поклониться в ответ и, только нагнувшись, понял, в чем дело. Жилет все-таки лопнул. Спасибо, не по швам.

***

Последующие дни прошли в большом смятении. Будто весь город пришел в движение. Визиты, разговоры, встречи, случайные и не очень. Шепоты и слухи. По всем базарам и улицам, трактирам и лавкам... Одно и то же имя на всех устах. Лизбет!Улыбнулась такому- то нынче утром, отдала два талера трактирщику, выкупив канарейку, назвала цирюльника по какой- то нелепой случайности: " Ваша светлость".

Но мне-то что за дело?! Подумаешь, принцесса! "Как она появилась, так не стало покою", – так, кажется, говорил мой отец. – Есть что- то не очень земное в каждой красивой женщине. Нужно быть с ними настороже".

И я бы рад. Говорят, сын главного судьи совсем потерял голову. Все равно этот фигляр скоро набьет шишек, увиваясь возле аптекарского порога. Больно строгий этот Земеройс. Да и глаз у него, говорят, дурной. Впрочем, большинство парней ничуть не лучше судейского сыночка. Готовы хоть целый день поджидать, когда она выйдет из дому! Стоят, точно игрушки на ярмарке, сверкают улыбками. Ослы! Честное слово, ослы! Я же вижу, как они смотрят на нее!

Куда уж мне? Целыми днями только и слышу за спиной:

Вот идет мясная лавка,

Видно, салом торговать.

Что же салу пропадать?!

Помогите, эй народ.

Он живот не донесет!

Я-то привык… Что взять с дураков? Тут хоть бранись, хоть плачь – им все потеха! Но как же Лизбет?! Стоит мне только подойти, и ее поднимут на смех!

Лучше бы мне вовсе не видеть этой девчонки! Но, как на грех, проходя мимо аптекарской лавки, или повстречав Лизбет на улице, нет-нет, да и поглядишь. Уф! Какая она! Будто и не кровей наших! Даже дышать не хочется! Ни единого слова вымолвить не могу, только стою, считаю пуговицы. Жду, когда она вновь засмеется. Но Лизбет молчит.

Хоть бы засмеялась! Еще раз! Посмейся надо мной, пожалуйста! И я больше никогда на тебя не посмотрю! Вот разве что капельку! А то стоит мне заплакать, и кто угодно, да хотя бы судейский сынок, увидев это, скажет: «Погляди, Лизбет, какая бочка прохудилась!»

Матушка сердится, говорит, я поскучнел и почти ничего не ем. А мне не хочется. Видно, приелось все... Что делать?

Как то, примерно, две недели спустя, я увидел в нашем доме новую служанку и поинтересовался у матушки, как ее зовут.

– Ах, ты, мой недотепа! – рассмеялась мама.– Это же наша Берта! Горничная! А ты и не знаешь, как она похорошела в последнее время! И, считай, выздоровела! Все благодаря новому лекарству.

И матушка кликнула Берту, чтобы дать ей очередное поручение, а я задумался. Берта вроде не старая, но этот кашель... Ей даже говорить было трудно, когда я видел ее в последний раз. Я-то думал, мы с ней навек простились, а тут... Что за юная девушка! Ни дать, ни взять, пастушка с какой-нибудь картины! Веселая, румяная, точно яблочко... Нет, тут надо разобраться.

После завтрака я пошел искать Берту. Может, это глупо, но надо же спросить, что это за лекарство. Ведь ходят слухи... Я прошел мимо зеркала и остановился.

Гм... Вроде так и надо. Я пошел в отцовскую породу; отец крепок, как ни крути, что дубовый чурбан. Дед сидел на двух стульях за столом, а кресло его до сих пор внушает трепет. Говорят, я очень похож на него, а был он человек достойнейший. И все же...

Какие уж там танцы! Нет, разве можно мечтать о таком?!

Я отвернулся. Конечно, глупости все это: и танцы, и нудные скрипки, и вирши. Я не дворянин, слава Богу, на что мне это? Только вот жажда, что имени себе не знает… откуда взялась? Одна печаль и никакого прибытка. Так говорит мой отец. Да с моим наследством…

Нет, не хочу! Любая девчонка может и будет рада такому подарку, но Лизбет... Бр-р! Как она смеялась! Ну, погоди ж!

Когда я отыскал Берту, мои догадки и надежды подтвердились. Пусть и не сразу, но исподволь и неохотно, горничная призналась, что средство продал ей Земеройс.

Та - а- ак! Значит, это правда. Про странный свет, что загорается ночью в его доме сам по себе, про то, что самая бойкая торговля в лавке Земеройса идет после заката, когда толком на улице прохожего не разглядишь.

Но тут меня постигло жестокое разочарование. Я спросил прямо: осталось ли у Берты немного того лекарства.

– Нет! - испуганно протянула горничная. – Все вышло, сударь!

Глава 2 Земеройс

Неужели теперь мне самому придется идти к этому аптекаришке? Нет, это, конечно, полная чушь, но говорят, будто, после его снадобья у влиятельного и славного барона вырос... клюв.

Никто просто так не бросит свой дом и не откажется от сладкого житья в пышной Вене. Тут что-то кроется. Да хотя бы это средство от кашля! Вот и верь всяким сплетням... или не верь.

Промаявшись два дня, я решился. Чего уж такого? Приду вечером, когда стемнеет, и скажу, что Берте снова понадобилось лекарство. Может, хоть Лизбет увижу, да и она вдруг взглянет на меня иначе.

Так, надвинув на глаза шляпу с пером, я пустился в путь по тихим сумеречным улочкам. Летний вечер после того, как улеглась пыль и суматоха – сущее золото. Городок у нас небольшой, славный только чудесными пряниками на меду. А больше никаких редкостей у нас и не было... До того, как явился этот Земеройс.

Да что я боюсь его?! Будто сказок наслушался? Не превратит же он меня в дракона, жабу или прохудившийся горшок?

Вот и дом. Прежде тут была часовая лавка, да только разорилась. Видать, и время у нас почти не течет. Добрые люди уже давно все поужинали, а кто и молитву прочел. А тут – свет! И на улице никого. Войти, что ли?!

Признаться, со звоном колокольчика у меня чуть сердце в пятки не ушло. Как же тут тесно! И не потому, что комнатка маленькая, нет: даже на прилавке громоздятся весы, фолианты, какие- то бутыли. А среди всего этого – Земеройс. Склонился своей блестящей лысиной над старой книгой и что- то пишет, пишет, пишет, скрипя пером и зубами... И даже не посмотрел на меня. А вдруг, это к лучшему? У него такой взгляд... Будто он рад бы съесть собеседника, да нельзя.

А книги-то какие! На иных корешках вовсе непонятные каракули, а на других одно название чище другого: " О свойствах камней и трав", " О трансмутациях металлов", " О порядке, движении и действии тел небесных". Но я зачитался.

– А?! Это вы?! Не ждал так скоро... Чем обязан?

Голос у старикашки мне не понравился. Отрывистый, хриплый, похожий на лай. Что ни слово – насмешка.

Я взглянул на аптекаря. Он даже не улыбался, но вокруг его глаз тонкая сеточка морщин говорила о том, что аптекарь смеется. Да, он смеется надо мной! И вся моя ложь рухнула. Детское, наивное вранье! Не за микстурой от кашля приходят люди к этому человеку, опаленному не то знанием, не то – страстью. К такому пойдешь только от великой нужды, ради самого сокровенного своего, повинуясь отчаянью и надежде.

И как только я это понял, пути назад не было. Все мое существо, дряблое, боязливое вдруг собралось, будто заледенев:

– Я хотел бы стать новым, господин Земеройс...

– Так?! - улыбнулся старик, словно сводня, и, постукивая тростью, двинулся вдоль прилавка.– Как через пару минут, или поновей?! Нельзя ли точнее, юноша?

– Видите ли...– начал я в сильном смущении (до чего же неприятно знать, что кто- то видит тебя насквозь!) – я... я не хочу больше быть толстым сыном толстого лавочника!

Едва я это сказал, как сам испугался своей дерзости.

– Надо же? – холодно заметил Земеройс и на сей раз улыбнулся, но улыбка была совершенно бесстрастной. – Быстро же вам надоело! Впрочем... другого-то вы и не видели, вот и тянет на новенькое. Но все же, чего именно вам бы хотелось?

Земеройс стоял прямо передо мной, лысый, чудной без кудрявого роскошного парика. Зато аптекарь был в черном камзоле шитом серебром, и вышивка странным образом переливалась, словно каракули на его фолиантах.

Нет, я не вынесу этого! Но что сказать?! Боже! Я и не знаю толком, как сказать такие вещи!

– Я хочу, я...

Мне было страшно, но едва начав говорить, уже нельзя было остановиться.

– Легкости, чтобы кружиться по паркету, чтобы всякое пиликанье разуметь, как речь, и... и говорить так, чтоб другим сердце щемило, всем... каждому... даже, даже Лизбет.

И вымолвив последнее слово, я обмяк, словно куль с мукой.Это конец! Теперь этот черт меня выгонит, проклянет или превратит в свинью. А может, все вместе. Но Земеройс только поглядел на меня с любопытством и причмокнул:

– А многого хотите! Дорого это вам выйдет...– Так ведь... я вполне могу заплатить, – оскорблено сказал я, чувствуя, что уши мои начинают от стыда гореть.

– Я не о том, – хмуро заметил Земеройс и тихо добавил, – ну да это не моё дело...Снова стук его черной трости...

Цок, цок, цок...

Аптекарь вернулся за свой прилавок.

– Что касается цены... то знайте! Беру я не дешево. Но всю цену... не обязательно платить сразу... господин, берущий каждого за душу. Хех! Несколько позже мне понадобится от вас услуга, а сейчас, сейчас вам нечего мне предложить, вот разве только...

Земеройс опять скривил эту отвратительную мину. Будто он запамятовал что- то.

– Что?! - не выдержал я.

– Пару капель вашей крови... не пугайтесь, я ученый всего-навсего, но лучше, конечно, вам об этом помалкивать.

– Зачем? – еле вымолвил я. Все самое худшее, что я когда-либо слыхивал о подобных вещах, ожило в моей памяти.

Земеройс спокойно взялся за перо и принялся что- то писать в своей книге.

– В человеке, – равнодушно произнес он под скрип своего пера, – есть немного от неба и немного от земли. Так заведено. Земного у вас сейчас в избытке.

Земеройс посмотрел на меня и кисло ухмыльнулся.

– Что же! Все хотят того, чего у них нет. Вы хотите высокого, а кто- то... кто- то хочет мирского. И не может получить! Подумайте об этом на досуге, молодой человек...

И отбросив перо, аптекарь закричал:

– Лизбет!!!

Я замер, не в силах сойти с места, хотя, видит Бог: как мне хотелось убежать!

Не прошло и мгновения, как легкий шорох, прошелся где- то среди шкафов и полок. Из полумрака, из пыли и затхлости, выпорхнула ... Лизбет! И как в тот день, когда я ее увидел, все преобразилось. Она пришла! Это чувство ни с чем не спутаешь.

– Лизбет, буква " S", четвертая полка, бледно- зеленая бутыль со свинцовой пробкой, – деловито сказал аптекарь, протирая носовым платком маленький пузырек.

– Хорошо, папа! – тихо сказала девушка и в этот миг взглянула на меня.

Лизбет охнула и, присев в коротком небрежном полупоклоне, побежала исполнять отцовское слово. Она узнала меня. Удивилась. Это поразило меня больше, чем, то, что не удивился Земеройс.

Да, Лизбет, я пришел! Я! Так погляди ж.

Я небрежно протянул руку Земеройсу.

– Ну! – вымолвил дрогнувшим голосом.

В следующий миг, аптекарь уколол мне палец маленьким ножичком. Несколько капель крови он стряхнул в пузырек.

– Вот и ладно! – заключил Земеройс. – А теперь слушайте...

Лизбет вернулась. Принесла бутыль. Удивлена! Смотрит на меня, не отрываясь, будто на какую- то неведомую тварь.Приятно, черт, побери! Но вот она оставила бутыль на прилавке и вышла по слову Земеройса.

Аптекарь вновь обратился ко мне:

– Пейте, но у меня так! Эссенции только на один глоток и ровно в такой пропорции, в какой это необходимо для... для подобного случая. Попробуете ее разбавить – ничего не добьетесь. Попробуете схоронить – дохлый номер. Или пьете, или нет! Если, конечно, и впрямь, хотите.

– Да что же это такое? – спросил я, и голос предательски сорвался. Земеройс улыбнулся и, похоже, на сей раз вполне искренней и довольно обидной для меня улыбкой.

– Чистейший первородный эфир, – тихо прошипел он, будто сообщая мне великую тайну, – отец всех элементов. Он и только он может... восполнить, то, чем вы были сроду обделены. Ступайте!

Это " ступайте" прозвучало совсем буднично, и трудно было поверить, что у этого странного человека еще пару минут назад тревожно и страшно сверкали глаза.

Я не посмел ослушаться. Дело было сделано. Я взял в руки бутыль и торопливо вышел на улицу.

Ночь, ночь, ночь... Ясная, лунная. Небо усыпано звездами густо, точно сахарной пудрой. Надо зайти домой с черного хода. Не то попадет мне от батюшки.

Глава 3. Прикосновение эфира

Дома, конечно же, ни в какие тревоги уже не верилось. Я вошел через кухню. Там было довольно светло от лунного света, и все чисто прибрано к завтрашнему утру. Зеленоватая мутная бутыль ничем бы не отличалась от бутылок с венгерским, если, конечно, забыть, как я ее выкупил у Земеройса.

Уф!

В буфете я нашел остатки холодного цыплёнка и поужинал, не зажигая свеч. Бутылка, поставленная на столе, казалось, смотрит на меня. Я хотел после ужина откупорить ее, как шампанское и, налив эссенцию в бокал, торжественно выпить во здравие Лизбет. Кроме того, вдруг это мой последний ужин?! Вдруг я просто-напросто… умру?

Нет, да что за мысли такие!

Разве я не пошел ночью к человеку, от которого у меня мороз по коже, разве не заплатил собственной кровью за вот эту вот тайну? А ведь Лизбет все это видела!!! И если я не выпью...

Какой срам!

Ах, гори оно все! Вряд ли старик стал бы врать мне при собственной дочери! Толстым лавочником я еще успею побыть позже, а сейчас...

И я принялся выковыривать десертным ножом свинцовую пробку. Дело это было трудным, казалось, горлышко бутылки запаяно намертво. Я весь взмок, но, в конце концов, мне улыбнулась удача: рука соскользнула, и нож перечеркнул на пробке замысловатую печать. Пробка выскочила.

А я приложился к горлышку. Какие уж там бокалы, не до того было! Сначала мне почудилось, что внутри вовсе ничего нет. Только воздух. Но потом...

Появилось какое-то странное чувство, у которого не было ни запаха, ни вкуса, а только... нет, я не могу его описать. Но оно мгновенно обожгло мне язык и небо. Ни холодом, ни жаром, а как- то иначе.

Я выронил бутылку и едва не закричал. Комната, окутанная лунным светом, показалась мне странно живой. Вот лавка с дубовыми ножками, похожими на звериные лапы, вот деревянная кадка - маслобойка, что стоит на полу, точно одинокая башня, и отбрасывает длинную острую тень…

Но это было только начало. Тело мое обмякло. Мне, словно марионетке, перерезали незримые нити, и я опустился на пол.

Я уже не думал, что погиб. Другое занимало меня. Тени на полу совсем перестали походить на тени, они росли, меняли очертания и... и даже строили рожи, видно, потешаясь надо мной.

А потом отовсюду послышались шорохи, сперва неразборчивые, но потом все ясней и ясней. Голоса были совсем нелюдские: шипящие, звенящие, какие угодно, но только не привычные, полные дыхания и тепла! На столе послышалось шарканье.

–Кхе, кхе-кхе, надо же! Решился! Пропал ты, милок! Это тебе не пряники жевать!

Сердце у меня ушло в пятки. Этот голос не походил уже вовсе ни на что. После каждого слова– щелчок; будто сходятся лезвия ножниц!

– Хах- хах! Красоты захотелось мальчику! Как славно жили, и на тебе! Да ты хоть знаешь, болезный, что такое эта красота?! И какой красоты тебе хочется? Хобот или драконий клюв?

Голос приближался. Шварк, шварк...

Через мгновение я увидел в лунном свете ... остов цыплёнка, что остался после ужина. Этот самый цыпленок расхаживал вдоль края стола надменно и важно, а я не знал, куда деваться от страха.

– Скоро будешь рыдать, – мстительно продолжал цыпленок, – так всегда бывает с теми, кто взыскует всякого - этакого. Даже твоего теплого жирка у тебя не останется! А о родителях ты подумал? Экий болван.

Но тело понемногу уже приходило в себя. Оно по-прежнему казалось мне каким- то слишком мягким, как масло или воск, но уже могло слушаться. И я, недолго думая, запустил в цыпленка деревянной ступкой.

– Кудах- тах- тах! – заорал цыпленок.

Я промазал, а ступка, судя по грохоту, угодила в гору посуды.

Цыпленок спрыгнул на пол, и тут уже я не выдержал и бросился бежать, спотыкаясь и падая, снова и снова подымаясь, под оглушительный смех всей кухни и куриного скелета.

Не помню, как добрался до своей спальни, но я точно перебудил весь дом! Охи, крики, хлопанье дверей.

Но сил у меня уже не осталось. Будь оно проклято, это колдовство!

Я уснул, стоило мне только рухнуть на кровать.

Глава 4. Пробуждение

Меня разбудило солнце. И это было... восхитительно, словно ... поцелуй. Вероятно, раннее утро давно миновало. Свет был совсем теплый, дневной. Я почуял его где- то внутри, а потом разум согласился. И сказал: "Вставай!"

Спросонья я выглянул из окна и не узнал собственный город. ( А жили мы недалеко от рыночной площади, почитай у всех на виду). Я будто, увидел новую, сказочную страну, сошедшую с ярких картинок: так все было свежо и ново.

Только потом я заметил, что... Хм, во-первых, я завалился спать в одежде, а во-вторых... во-вторых, одежда стала будто бы чуть просторнее.

Несмотря на пережитый вчера ужас, я рассмеялся. Да- да рассмеялся! Эфир, несомненно, сделал со мной именно то, о чем говорил Земеройс. Какая... легкость! Удивительно! Будто можно быть сразу и былинкой, и стальной струной и... облаком... Последняя мысль была особенно удачной. Именно облако я сам себе напоминал. И это мне очень понравилось! Вот тебе и толстый Петер, единственный сын, которого матушка всегда кормила, что призового борова!

На радостях, я спустился вниз и...

Выяснилось: весь дом до сих пор пребывает в крайнем смятении и ужасе; очевидно, к нам ночью пробрались воры. Ничего не украв, они устроили такой тарарам, что вынуждены были сами ретироваться.

Это меня изрядно насмешило. Так же, как и то, что матушка не желала меня будить, раз уж я сам не проснулся от всей этой кутерьмы!

– Да неужели я такой соня? – рассмеялся я и, чмокнув матушку, объявил, что пойду прогуляться.

– Как? В таком виде? Не позавтракав? – ужаснулась она.

– А что такого! – крикнул я уже с порога.

Ох, вид у меня и впрямь забавный! В помятой рубашке, без кафтана и жилета. Но как же мне было радостно самому! Может, эссенция веселит, словно доброе вино, или дело в другом? В солнечном ярком свете, звоне колоколов, в уличной сутолоке, которая вдруг напомнила мне о праздничной суете. Или... Или дело было в Лизбет?

Едва я вспомнил о ней, как сердце у меня болезненно сжалось. О, сколько раз я слышал такие глупости, и только теперь мне стало не до смеха!

Все началось. Эссенция действует. На тело и душу, на чувства и разум.

Я влюбился в Лизбет... Эта мысль встала передо мной так явно и неодолимо, что я обомлел. Словно хрустальная гора из сказки – прозрачная и чистая, но в то же время такая крепкая, что о нее можно разбиться.

Так вот оно как... Столько слышишь обо всем эдаком и даже не думаешь, что это правда.

Но следующая мысль была ужасна. Я будто увидел себя со стороны: смешного, толстого, с грубоватыми шутками, усвоенными от батюшки. Я и рядом с Лизбет? Невозможно!

Мне самому стало тошно... Так я впервые узнал, что прикосновение эфира приносит не только блаженство, но и муку. То, что можно не замечать, что стало привычным и обыденным, вдруг показывает свое истинное лицо: пошлое, безобразное, тупое.

Это открытие заставило померкнуть и солнечный свет, и праздничное великолепие уличного шума. Я шел по городу, не зная, что делать дальше. По старой привычке я купил по пути два пряника и тут же их сжевал.

Обедня кончилась, и над городом разносился звон колокола, медленный, мерный и, как мне казалось, полный затаенного сочувствия.

В каждом человеке,

Что лежит в пыли

Небо есть от века,

Небо на земли...

Да что еще за чушь в голову лезет?! Я попробовал отогнать назойливую мысль, как муху. Она попритихла, но не ушла.

И шепот ее зазвучал уже иначе, у самого сердца:

Так в озерных водах,

Звезды, облака,

Вечно ждут свободы,

Канув на века.

Я остановился и прислушался. Рядом не было никого. Кто же тогда говорит?

Помогите!!!

***

" Петера как подменили"... Только и слышал я с того самого дня. В лавке, в гостях, на базаре и в церкви. Со всех сторон. Да! Так и есть. Только вот никто не поверит в то, что какой-то нелепый колдун взял да засунул в меня, словно в чучело, новую душу. Или не новую, а просто взял и заставил говорить мою?! Говорить и расти. Да, это похоже на правду. Теперь я понимал, почему некоторых людей называют "бездушными". Раз можно обрести, значит, можно и утратить. Прежде я не думал о подобных вещах. А теперь готов был лезть на стену от обилия самых чудовищных и крамольных мыслей, которые настигали меня везде, не считаясь с приличиями.

Хуже всего вечерами, когда все в доме умолкало, а у меня в голове начинался настоящий концерт. Одно помогало: стоило мне записать эти мысли, как потихоньку в сердце и разум возвращался покой. Но потом приходилось начинать все заново.

Немного мне помог отцовский работник-шваб, который однажды спросил у меня прямо:

– Ты, парень, влюбился что ли?!

– А что, это так заметно?! – испугался я.

– Заметно?! – рассмеялся старый работник. – Да это скрыть невозможно! Ну-ка, отойди в сторону, а то опять нам весь фарш пересолишь!

– Ах, проклятье! – выругался я с досады и виновато пробормотал,– Сам не знаю, как это? Я и так столько добра извел!

Старик покачал головой.

– Да не бойся, не попадет тебе! Ты бы хоть, парень, книжки читал; знал бы, как оно бывает! Ты посмотри на себя! Похудел, глаза иначе смотрят... Ей, Богу, ты на какого- то иностранца стал похож. Не из нашенских будто!

Я совсем смутился. Хорошо нас никто не слышал: отцовы работники, развешивая на крюки тяжелые окорока, пели так, что прохожие замирали:

– Чем живы люди? Кто сказал,

Что хлебом или пивом?

Иль колбасой?

– Довольно, враль!

А чем они счастливы?

Одной лишь жизни будешь рад?

–Пройдут (никто не виноват!)

Обед и ужин, дождь и град,

И счастье и обиды...

– Ну, знаете! Ищите...

–Чего?

–Все верно – ничего!

О том совсем не скажешь!

Но вы не купите его,

Не продается даже!

Довольно корочки сухой,

Где милый с милою родной

Вдвоём с любовью чистой!

Как птички в Божьих небесах!

– Да только вот, увы и ах:

Такому не случиться!

– Красу из камня нудит труд,

И дух творит руками

Людей...

– Все правильно! Зер Гуд!

Но статуя ведь камень!

И как же мастеру прожить,

Коль только труд и ненасыть?

А где же взять питье и хлеб,

Чтоб бедный дух насытить,

Что к салу с пивом глух и слеп?

–Ну, знаете?! Ищите...

– Чего?

– Все верно! Ни- че- го!

О том совсем не скажешь!

Но вы не купите его,

Не продается даже!

– Из камня выйдет ли поэт?

– Конечно, нет... Коль сердца нет–

Из гения – не выйдет!

– Ну, знаете! Хитер ответ!

– В земле находят самоцвет!

И в сале тоже худа нет.

( Тут небо не в обиде!)

Вот так коснись простых вещей–

И прянет свет! А сколько страшней

Высокий дух, коль он черней,

Морского дна, лихих ночей,

Его нельзя насытить.

Старый шваб сказал сущую правду: за пару недель я весь полинял, истаял, будто свечка. Матушка моя совершенно измучилась: она решила, что я болен, и все время порывалась пригласить врача. Никакие доводы, ни отцовы, ни мои, ее не убеждали.

– Ты только посмотри на себя?– сокрушалась мама, заметив, что я собираюсь покинуть дом.– Бедный мой мальчик! И это в твоем состоянии...

– Но мне же не повредит с-вежий воздух? – потупив взгляд, оправдывался я. А тем временем каждый булыжник в лучах солнца сверкал, точно жемчужина. И хохот детишек, играющих в чехарду, звенел на всю улицу.

–Э - нет, постой!

Матушка решительно подвела меня к зеркалу и тяжко вздохнула, покачав головой.

– Ты совсем позабыл о себе, Петер! Так и пошел бы гулять растрёпанными, если бы не я! Это все от избытка чёрной желчи, что вызывает грусть, недовольство и дурные сны. Где ты витаешь все время? Вернись к нам, наконец! Сейчас, я тебя причешу.

Я закусил губу, когда матушкин гребень впился мне в волосы на макушке.

– Маменька, я...

–Ты даже отказался от добавки, хотя сегодня были клецки, твои любимые!

– Ну, были… – согласился я, погладив опавший живот. – Так ведь я благодарен, матушка. Порой я думаю, что у вас слишком много заботы… для меня одного.

– И я о том же, – начала было матушка, но тут же осеклась. Она улыбнулась, а когда заговорила вновь, голос ее был совсем тихим и кротким. Движения гребня стали быстрее и чаще. – С чего это ты так решил? Как ты можешь говорить такие вещи, мой мальчик?! Для тебя целого мира не жаль! Мой милый принц, найдется ли в ваших обширных владениях место десерту?

Я густо покраснел.

– Матушка, нет. Мне бы вздохнуть! А то скоро клецки полезут у меня из ушей!

Маменька рассмеялась и перестала меня расчесывать.

– Будет тебе, сынок! Я совсем тебя не пойму: ты то смеешься надо мной, то ходишь мрачнее тучи, с таким видом, будто тебе все у нас прискучило.

– Да разве мне прискучило, матушка?! – подивился я.

Теперь маменькин гребень пребольно цеплял меня за волосы и мешал думать. Как бы мне объяснить?

– Просто... Там, где нам всегда хорошо, радостей уже не прибавится.

Сказал и сам удивился.

Маменька остановилось. Я увидел в зеркале, как на лбу у нее возникла сердитая складка, но лишь на мгновение.

Потом лицо ее стало снова спокойным.

– Вот то-то и оно! – тряхнув головой, усмехнулась мама. – Не знаешь, чего тебе недостает – так и печалиться нет нужды, сынок! Человек никогда не сможет насытиться, тем, что он любит. А ты грустишь и таешь без всякой причины. Не иначе– недуг.

Матушка крепко чмокнула меня в щеку, и ее кудри, выбившись из под чепца, заставили меня чихнуть.

– Вот видишь, дурачок! А ты еще спорить готов! Хватит уже каракулей да ночных бдений! Ты совсем себя так уморишь! А главное – зачем?

Отец был угрюм и мрачен.

– Это уж так, – кряхтя, говорил он, оглядывая мою заметно исхудавшую фигуру, – каждому юнцу надо в свое время перебеситься. Что поделаешь? Значит, уже и сахар не всласть! Что ж, пускай! Все одно – пройдет...

Взгляд у моего отца был недобрый. И говорили мы с ним мало, с тех пор как все это со мной началось. Да и как тут расскажешь?

Неожиданно совет отцовского работника сослужил мне добрую службу. Не имея возможности никому поведать о том, что сотворил со мной Земеройс, я принялся читать. Все, что только мог найти у знакомых, а затем и у старьевщиков.

Да, все мои карманные деньги уходили теперь на книги. Рыцарские романы, поэмы, стихи. Лишь бы там было хоть слово о любви или колдовстве! Ведь я не знал, что делать дальше... Как мне подступиться к Лизбет? Может быть, хоть одна строка подскажет мне ответ? Но везде шла речь о бесстрашных юношах, что вершили чудеса храбрости, слагали вирши и защищали любовь и верность. А что же делать толстому сыну лавочника?

" Точно студент какой! – ворчал отец, проходя мимо моей комнаты. – Сидит целый день напролет и шуршит, будто мышь! Так недолго и глаза испортить! "

Глава 5. Появление Куря

Ах, я так увлекся своими переменами, что еще не сказал вам. С той самой ночи, как я устроил погром на кухне, покой всего нашего дома был смущен. Отец, казалось, готов был подозревать каждого работника или служанку, а матушка строго следила, чтобы вечерами все возможные замки и засовы были плотно закрыты.

Слугам это не нравилось. Между собой они шушукались на кухне, мол: " Какие воры! Из мусорной кучи в этом доме не дадут унести ни единой косточки". Но стоило мне появиться – все затихало.

Да и сам я стыдился посмотреть людям в глаза. Чего уж там! Как не погулять поденщице с милым в чудесный летний вечер?! А мне, признаюсь, не хватало духу рассказать, что погром – моих рук дело. Тогда пришлось бы поведать о том, что я делал на кухне так поздно. Черт, надо было сказать, что спустился перекусить! Кто ж проверит?! Но худшее было впереди...

Ранним утром весь дом огласился жутким криком. Кухарка выскочила из кухни, заливаясь слезами, сама не своя от страха.

– Чу - чудовище... – лепетала она. И как матушка ни старалась, все не могла ее успокоить.

– Сейчас посмотрим, что там такое! – произнес отец, ухмыляясь. Он обыскал всю кухню, заглянул в каждую щель, но никого не обнаружив, выругался.

– Чертовщина!

Кухарка в свою очередь, клялась, что ноги ее не будет на кухне. Как ее не уговаривали, ни утешали – все было напрасно! Пришлось дать ей расчет.

– Подумаешь, какая барыня! – возмущалась матушка, с треском распахнув огромный веер. – У меня вот тоже расстроены нервы, но я не шарахаюсь в ужасе от каждой тени в углу! Чем ей было худо у нас, право слово?! И вот как она отплатила за все наше добро! Скатертью дорога!

На душе у меня было скверно. Что если кухарка видела... Нет! Быть того не может! А все- таки...

Хорошо еще, что отец не нашел на кухне никого и ничего страшного. Значит, его там, и впрямь, нет.

Больше происшествий в тот день не было, разве, что завтрак немного запоздал, а матушка отправилась нанимать новую кухарку. А вечером, вечером, я понял, что поплатился за свою беспечность.

Я сидел на полу в своей спальне и при свете свечи записывал свои новые мысли. Мысли сами укладывались в строчки – строчки в стихи. Я и чувствовал себя так привольно, будто прохладная вода несет меня своим течением. Как вдруг...

Я увидел ... Куря.

–Хах- хах, - произнес цыплячий скелет, поглядывая на меня с высоты комода. Конечно, глазницы его были пусты, но все же!

–Болван! Доходяга! До какого убожества ты дошел?! Скоро будешь почище меня – одна кожа, да кости!

– Уйди! – завопил я. Хотя, мне было уже не так страшно, как в первый раз. Я словно ждал чего-то эдакого, и закричал скорее по привычке.

– Куда же я уйду? – ехидно продолжал Курь. – Я в своем доме, хоть и живу среди объедков. А ты, толстяк, что же думаешь: прикосновение эфира дарит жизнь только прекрасным вещам? Хах! Земеройс тебе не объяснил?! По лицу вижу!

Эти насмешки порядком мне надоели, и я потянулся за башмаком.

– Боюсь-боюсь! – рассмеялся Курь. – Ты снова промажешь? Нелепица! Сидишь тут, мараешь бумагу, а твоя Лизбет о тебе ни слухом, ни духом. Стоило было мучиться, растить новую душу?! Нужна она ей!

Я рассвирепел и вскочил на ноги.

– Тебе чего нужно? – хмуро спросил я, замахиваясь башмаком.

Курь медленно вытянулся, уцепившись костлявой лапой за резную завитушку комода, будто за обычный насест.

– А то, господин Поэт, что нам теперь не расстаться! Пока одни кропают бессмертные оды, другие живут в куче мусора, объеденные до костей. Ты получил красоту, я – убожество. Как это похоже на человека: забыть того, кого ты обожрал!

– Вот оно что!– хмыкнул я, опуская башмак. – Ты просто зол на меня. Ну что ж... Мне жаль. Я же не знал тогда о свойствах эфира.

Да это же просто куча костей?! И чего я, право, боюсь? Обитателя мусорной ямы?!

– Э- э- э погоди, – прошипел Курь, и в его пустых глазницах вспыхнул жадный огонь, – я пришел не для того, чтоб плакаться тебе на свою участь. Я хочу, я хочу, чтобы ты сделал меня по-настоящему живым!

– Живым?! – изумился я. – Но я же не колдун, эликсира у меня не осталось!

– Ты получил то, что просил, – с обидой произнес Курь, – надо же делиться! Нас двоих создал эфир, верно?! Кто владеет красотой, может ей и одеть! Так одень меня!

Теперь мне стало по-настоящему страшно. Он ведь не живой, терять ему нечего...

– Я не…не могу, – шепотом признался я. – Я не знаю как, я никогда этого не делал.

– Не можешь, или не хочешь, – с затаенной ненавистью спросил Курь, – Петер, сын лавочника?! Хорошо тебе! Сыто откинувшись в кресле после обеда, ты можешь слагать свои вирши. Но так будет не всегда.

Многим благам не бывать,

Одного не удержать.

Хех!

Какого тебе будет петь в ничтожестве?

Неожиданно в голову мне пришла мысль столь дерзкая, что я бы испугался, если бы не хотел так страстно избавиться от Куря. Отцовский жилет теперь сидел на мне свободно и даже стал великоват…

– П-постой, – начал я, позволяя жилету соскользнуть с одного плеча. – Я могу попытаться... Подойди поближе.

Я взмахнул рукой, как дирижёр. С квохтаньем и руганью цыплячий скелет спрыгнул с комода на столик.

– Ну- с, – цыкнул Курь, шаркнув когтями.

– Э- сейчас...

И я произнес нараспев:

У царицы природы без счета палат,

Где небесные звезды, как свечи горят,

Где сплетается вместе с ольхою лоза,

Где восходит немое зерно к небесам...

Я сделал вид, что запамятовал.

–Дальше! - нетерпеливо и жадно велел мне Курь, шваркнув шпорой.

– Се - сейчас,– промямлил я, подходя ближе,– как там было...

Через мгновенье, я накрыл Куря жилетом и всей тяжестью навалился на столик. Стол опрокинулся. Мы очутились на полу, и тут уже цыпленку некуда было от меня деться: так я стиснул его.

– Пусти! - хрипел он! – Отпусти меня, кусок сала!

– Конечно! – довольно ухмыльнулся я. – Сейчас мы вместе пойдем к Земеройсу! У него и отпущу!

Глава 6. Улыбка Лизбет.

– Болван! Олух царя небесного! Хряк деревенский! Вот и доверяй великую тайну непосвященным!

Земеройс был в ярости. Цох- цох- цох- цох… Стучала его трость по деревянным половицам.

Курь, которого с великим трудом удалось вытряхнуть из моего жилета, сидел в канареечной клетке, и был напуган не меньше меня.

– Один глоток, один, и ведь довольно единой капли, чтобы...

Земеройс хищно стиснул зубы, сдерживая новый поток ругательств:

– Да понимаешь ли ты, тюфяк, деревенщина, что мы оба, случись этому делу вскрыться, ответим за колдовство!

И тут я заметил испуганное и побледневшее лицо Лизбет, глядевшее на меня из полумрака. Она стояла, притаившись в тени чудовищного шкафа. Должно быть, я покраснел, но ее присутствие неожиданно помогло мне.

– Все верно, – тихим, ровным голосом сказал я, – я именно такой, как вы и сказали. Дурак. Олух. Невежда. И вы, такой знающий и мудрый, продали мне... бутыль. Что теперь делать с этим?

Земеройс нахмурился и кисло хмыкнул:

– Что ж... Можно выжать из этой твари эфир по капле, но толку- то? Отец всех стихий всегда проникает в самую суть, восполняя любую ущербность. Выйдет ли вернуть хоть немного вещества – не знаю!

Курь не на шутку перетрусил:

– Петер! Красавчик! Золото! Ве- ве - великолепный поэт! П- послушай... Ты же создал меня, так? Зачем ты меня отдаешь? Обглодав до костей и вдохнув в меня жизнь... ты не сжалишься? Мы оба – творенья эфира; прекрасное и безобразное всегда рядом, Петер!

Признаться, мне было его нисколько не жалко.

– Я прекрасно без тебя проживу! - сухо заметил я.

– Петер, не отворачивайся от тех, кто впал в убожество! – закричал Курь! – Ты же… Ты же сам меня обожрал, помнишь?

Я даже бровью не повел.

– Неблагодарный! – воскликнул Курь. – Вечно вы забываете, тех, кто вас кормит! Но если даже мне случайно перепала капля эфира, что я теперь должен умереть за нее снова! Так знай, господин Поэт: он и тебя выжмет до капли, непременно, выж...

Я не выдержал и накрыл клетку своим жилетом, как если бы там был обычный попугай. Помогло! Курь, наконец, затих.

Земеройс широко улыбнулся:

– Надо же! Догадался! Я думал, вы еще поболтаете… Не хотел мешать.

Аптекарь уже собирался унести клетку в недра своей бездонной лавки, но я его остановил:

– Мастер Земеройс!

– Чего еще? – хмуро отозвался колдун.

– Я хотел спросить у вас... Курь сказал, что я получил красоту, он – безобразие. Как это понять?

– Так и понимай! – взглянув на меня с лукавством, заметил Земеройс. – Говорить красно ты начинаешь, а вот слушать никто не научил! Чем ярче светильник, тем длиннее от него тени.

– А еще, – тихо добавил я, – Курь сказал, что я могу одеть его красотой.

Земеройс рассмеялся, да еще как! Он хохотал так, что вскоре закашлялся.

– Так что же вы не одели, господин Поэт? Пожалели бы... свое творение!

Тут я впервые ощутил очень неприятный укол внутри. Свиное жаркое, что ли решило о себе напомнить?!

– Я не знаю как, – грустно признался я, – не умею этого.

Земеройс что- то произнес сквозь зубы и удалился.

Я нерешительно посмотрел туда, где стояла Лизбет. Она никуда не ушла. Счастье и робость разрывали меня пополам.

– Здравствуйте, – сказал я через силу, – вы помните меня?! Я – Петер! Простите, что потревожил так поздно.

Лизбет вздрогнула, так, словно боялась не меньше меня. Но все-таки вышла из-за прилавка. Наверное, из любопытства.

– Я узнала вас, Петер. Вам к лицу это... новое. А как, вам самому нравится?

– Конечно, – вполне искренне сказал я, – ведь раньше я и не знал о том, что есть такие радости и красоты. Я могу назвать их по именам, могу попробовать слово на вкус, могу...

Лизбет улыбнулась счастливой улыбкой, и я впервые заметил, не смотря на переполнявшую меня радость, как она бледна. Как жемчужина, как лунный свет. Да, именно, свет! Меня это поразило! Я снова почувствовал себя рядом с ней какой- то тяжелой неуклюжей грудой.

– Вы снова смеетесь надо мной? – испуганно спросил я.

– Что вы! – изумилась она. – Просто, люди редко бывают довольны, получив то, что они хотят. Пожалуй, вы первый, кто...

Тут Лизбет запнулась и очень серьезно взглянула на меня.

– ... пусть и случайно, но поделился чудом.

Признаться, я испытал некое подобие гордости, но тут же сник.

– Я вроде как должен был одушевлять людей, – грустно сказал я, – другие поэты воспевали любовь и правду, прославляли храбрецов, а я... пустил гулять по свету такую вот мерзость. Простите меня, Лизбет!

– За что же вы извиняетесь? – удивилась девушка.

Должно быть, она пожалела меня. Я стоял, потупясь, точно барышня.

– Я ужинал один и хотел выпить эфир за ваше здравие. Но... оживил Куря!

Я отвернулся и тут... Лизбет взяла меня за руку. Я был на седьмом небе от блаженства, но рука оказалась пугающе ледяной.

– За мое здравие?! – повторила девушка. – Вы... вы вспомнили о Лизбет?! У меня нет слов! Вы, правда, такой хороший, господин Петер?!

Она отошла в сторону и посмотрела на меня, точно на неслыханное диво. Я мог бы растаять от этого взгляда, мог бы вознестись на небывалые высоты, но, я только очень смутился...

– Ну что вы? – промямлил я, отводя взгляд. – Я – сын колбасника. Хряк. Болван неотесанный…

– Лизбет! – прогремел совсем рядом голос аптекаря. – Вот ты где? Ты приняла лекарство?

– Да, папенька!– кротко откликнулась девушка и сделала мне книксен, собираясь уйти.

– Отправляйся спать, – сухо приказал Земеройс и добавил, обращаясь ко мне:

– И вы тоже ступайте, юноша! Нечего тревожить честных людей на ночь глядя.

Глава 7. Порошок Земеройса.

Признаться, после этого случая, я был сам не свой.

Лизбет больна!

Это открытие было столь явным и страшным, что я не знал, куда от него деться. Что еще могли означать ее странная бледность, ее ледяное прикосновение, ее собственные слова, в конце концов?!

Мне свет стал не мил. Но вот что меня смущало: если даже капля эфира вернула к жизни остов съеденного цыпленка, ужели эссенция не вернет Лизбет здоровье?! Какой отец станет продавать эликсир жизни незнакомцу, не вылечив дочь? Или дело тут в другом...

Но в чем же? В том, что Земеройс – негодяй? Но и хищник заботится о своем ребенке. Или есть такие вещи, над которыми не властно даже небесное вещество? Вот если бы у меня осталось немного эфира, я бы не гадал! Я отдал бы его Лизбет до капли! Ей бы точно не повредило. Но вместо этого я потратил эссенцию на ... Куря.

А если еще не поздно заявить на Куря свое право? Ведь я заплатил и за его каплю эссенции, значит, все законно.

Нет! Ерунда какая! Земеройс теперь мне его не отдаст, а я не пойду с ним судиться из-за... этой чертовщины.

"Интересно,– подумалось мне, – а в бутылке осталось хоть немного эссенции, или эфир сродни пару?! "

Надежды на то, что там хоть что- то осталось, было мало. К тому же, новая кухарка наверняка завела на кухне новый порядок. Но я был уверен в одном: бутыль все еще там! И расколотой чашки матушка просто так выбросить не позволит.

Вот почему как- то ночью я решил пробраться на кухню и поискать заветную бутыль. Отец в ту пору был в отъезде, горничная отпросилась у матушки к племяннику. Словом, лучше времени было не найти: небывалая тишина воцарилась в доме.

И вот, пока я искал среди склянок и банок бутыль из бледно-зеленого стекла, в доме послышались голоса. Я сильно испугался, задул свечу и замер. Нет, слух меня не подвел: и впрямь, голоса! Да еще совсем рядом, в столовой.

С величайшим волнением я приник к запертой двери. Я не ошибся предположением: один голос был матушкин, другой... другой Земеройса!

– Помогите мне вернуть его, – произнесла мама, голос ее дрожал, – я совсем не узнаю его, это... это ... это совершенно не мой Петер. Я не знаю этого человека!

– Ваше беспокойство мадам, вполне естественно, – ответил ей аптекарь с тем ледяным почтением, что граничило с насмешкой, – я тоже заметил, что юноша э- э- э очень переменился с нашей первой встречи. Но чем я могу помочь? Если уж вы не признаете собственного сына?

Я похолодел. Так живо мне представилось, как Земеройс, разводит руками. Точь-в-точь большая ворона.

– Переменился?! Это не то слово! – горячо возразила матушка. – Прежде это был мой, понимаете, мой мальчик. А теперь? Сам он здесь, а душа его блуждает где-то далеко! Я не знаю, что его туда зовет, да и зачем? Что ему нужно, ведь мы все...

Маменька всхлипнула и пролепетала:

– Я беспокоюсь!

– И чего вы ждете от меня? – ледяным голосом перебил ее колдун.

Ненадолго воцарилась тишина, и я услышал, как скрипят половицы в столовой. А еще: цох, цох, цох...

- Я хочу, чтобы этого не было никогда! Пусть все станет, как раньше! – прошептала матушка, и голос ее зазвучал по-новому. Жалобно, и в то же время была в нем затаенная ярость, словно у нищенки, что просит подаяния. – Ведь все было так славно! Пусть мой мальчик вернется ко мне прежним! Я ничего не пожалею... Вы слышите? Сколько?!

Аптекарь закашлялся. Мне подумалось сперва, что он смеется в кулак, зная все наперед, и от этой мысли мне чуть не стало дурно. Мне захотелось закричать, высадить дверь, ворваться в столовую. Заявить уже громко и во всеуслышание, что я – это я, Петер, просто... Просто до сих пор я молчал.

Но именно потому, что я всего-навсего Петер, ничего подобного я не сделал. Там за дверью поджидал меня этот Земеройс. Как бы я признался, что заколдовал самого себя?

– Обратить вспять, пуститься вдогонку тому, чего больше нет невозможно, мадам! – строго и назидательно произнес Земеройс.– Но можно придать подобие того, что было: будет похоже, хотя и не совсем то, но для вашего счастья вполне хватит.

– Да- да! – горячо откликнулась матушка. – Я согласна! Что надо сделать?!

Земеройс понизил голос. А я затаил дыхание.

– Это очень редкий порошок, – прошипел аптекарь, – добавьте его в красное вино; он станет бесцветным, потеряет всякий вкус и запах, но не свойства. Тот, кто его выпьет, становится, как шелковый: ни желания, ни страсти, ни думы больше не смущают его.

– Что вы хотите за этот порошок? – спросила матушка после недолгого молчания.

Я не расслышал ответ аптекаря, но матушка только охнула...

– Это же?! - прошептала она в ужасе, но тут же взяла себя в руки. - Да, я согласна!

Я обмяк и опустился на пол. Нет, не то страшно, что маменька и этот колдун ударили по рукам, хотя об одном этом думать было тошно. Оказывается, когда мое сердце обрело речь, я сам не заметил, как потерял нечто иное...

Или, вернее так. Не я потерял все прежнее, но прежнее потеряло меня. Теперь мне стали понятны и косые хмурые взгляды отца и матушкино суетливое беспокойство.

Меня подменили. Я – это не я. А кто же? Где сейчас толстый Петер? Я задумался. Я и сам не мог найти этого человека. Где он остался? В каком вчера? Что он делал там? Чем любовался, о чем тосковал? Как бы сбежать с урока? Как бы выклянчить у соседки еще пирожок. Смешно! Мальчишка! Он еще никого не любил, не ходил за снадобьем жизни. Там, где есть я – его больше нет. И я не хочу обратно.

Что тут еще скажешь? Когда отзвучали голоса и затихли шаги за дверью, я перерыл всю кухню, но нашел заветную бутылку из бледно-зеленого стекла. Абсолютно пустую.

Последующие дни были очень печальны для меня. Я сторонился матушки, как мог, а когда вернулся отец, стал избегать и его тоже. Конечно, от этого стало только хуже; вероятно, и матушка, и отец решили, что я совсем очерствел.

Но поймите... Как я мог доказать, что я – это я, Петер, если я сам уже в это не верю. Совершенно другой человек смотрел на меня даже из отражения: упитанный, но не толстый, вечно растрепанный паренек с растерянным испуганным взглядом.

– Что ты там лапочешь себе под нос? – сердился отец. – Будто старая карга, что из ума выжила! И не вздумай запираться со своими книжками, лодырь! Сидит, шпигует пустую голову всякой чушью... Хорош, сынок! Совсем изнежился! Ни в каком деле от него проку нет!

И горько вздыхал:

Будто, и впрямь, принц какой!

Дома стало совсем тягостно. Матушка чаще бранилась на слуг, отец – на работников. И причиной тому был я.

На что же я променял мир и покой?! На то, чего нельзя удержать в руках, что не накормит и не согреет? А ведь все хорошее, что у меня есть, я получил от других. От родителей – имя, честь, и состояние. А душу... душу, выходит, от колдуна? И нет во мне ничего моего!

И тогда обида и гнев на матушку сменились отчаяньем: никакие новые радости и восторги не заменят былое. Вот как! Оставь прежнее прежним и ступай! Иначе нельзя! Тогда мне стало так одиноко и горько, что я совершенно забыл даже о Лизбет.

Я ужаснулся. Ведь, и впрямь, я могу совсем истаять, пропасть... Что будет делать этот новый Петер среди людей, которые были ему родными, но уже сейчас кажутся, полинявшими и поблекшими, какими- то земляными.

Выходит, Курь был прав?! Он знал, что так будет. Эх, рано я решил от него отделаться! Он ведь явно хотел сказать мне что- то, только вот я не слушал! Даже Земеройс ни слова не пожелал мне поведать о свойствах эфира. А что если... А что если превращение никогда не окончится? И неизвестно, куда оно меня приведет?

Меня будто поглотило это новое грустное открытие. Хорошо бы ошибиться, ведь не каждый же день человек касается небесного эфира. Может, он и пощадит во мне что- то земное?! Кто знает? Хоть бы Куря спросить!

Вдруг еще не поздно?!

Глава 8. Совет Куря

И я засел за письмо:

«Дорогая Лизбет!» – начал я и остановился, задумчиво покусывая перо. Через минуту у меня родилась мысль:

«Пришлите мне, пожалуйста, клетку от экзотической птицы, что я подарил вашему отцу.

Как ваше драгоценное здоровье?! Недавно мой батюшка вернулся из поездки, и я хотел бы поднести вам добрый кусок буженины в подарок. Но я не знаю, разрешает ли вам доктор подобные вольности?! Буду ждать вашего ответа!

С глубочайшим почтением, Петер».

Уф!

Ну вот, даже если записка попадет к Земеройсу, она не вызовет подозрений. Дело за малым. Передать письмо Лизбет, не попадаясь на глаза колдуну. К счастью, я так переменился, что никто не скажет, будто толстяк Петер околачивается вокруг аптекарского порога. Главное, чтобы Лизбет прочла то, что не написано.

Итак, в полдень, когда работники отцовской лавки обедали, я, утащив из прихожей посеревший от времени плащ и чью- то соломенную шляпу, бегом помчался к лавке аптекаря. Разумеется, меня никто не узнал по пути, и скорее всего дело было тут вовсе не в моей " обнове". При свете дня лавка Земеройса выглядела опрятно и совершенно обычно. Мимо бежали ребятишки, возвращаясь из воскресной школы, плыли дородные матроны, покачиваясь под тяжестью полных корзин, шли вперевалку, словно гуси, почтенные господа.

Терпения, чтобы дожидаться, когда на крыльцо выйдет Лизбет, у меня не было. И, сменяв у мальчишки огрызок яблока на монету, я запустил этим самым огрызком в витрину Земеройса.

И затаился.

Какое- то время ничего не происходило, но потом на порог вышла Лизбет. О, как мне повезло!

Я окликнул ее. И она вздрогнула.

– Мы знакомы?! – спросила она, и я услышал в ее голосе страх.

И сам испугался...

– Лизбет, – отчего- то прошептал я, приподнимая шляпу, – это я, Петер, просто я... совсем усох...

Она так и всплеснула руками.

– Как?! А впрочем, да, сейчас уже узнаю.

– Эта что там такое?! – донесся из глубины лавки голос Земеройса. – Кто там?

– Никого нет! – откликнулась Лизбет, но, боюсь, голос у нее дрогнул.

– Лизбет, времени мало! – прошептал я, протягивая записку. – Я все меняюсь и меняюсь… Твой отец продал какое- то снадобье моей матушке, чтобы все вернуть назад, но предупредил, что как раньше уже не будет. А что будет – неизвестно.

Комок подступил у меня к горлу. Ей- ей, я бы расплакался, если б не стыд.

– Курь еще жив? – только спросил я

Лизбет кивнула.

– Пришли к нашему дому кого-нибудь! Только ответь, умоляю! Вечером. Напиши...

– Лизбет!

Голос аптекаря прозвучал совсем рядом.

Девушка стиснула мою записку в руке, а я бросился бежать со всех ног, надеясь, что Земеройс не смотрит мне в спину.

Остаток дня я провел в тревожном ожидании. Просто-напросто места себе не находил. Вечером и вовсе слонялся на кухне среди слуг, выведывая: не приходил кто-нибудь обо мне спрашивать. Наконец, вечером, к моему великому облегчению, заявился мальчишка с клеткой, затянутой плотным черным сукном, и запиской для меня. Я сунул ему весь свой кошель и, забыв от волнения обо всем на свете, поспешил в свою спальню. Там сперва наперво, я зажег свечу и принялся за письмо.

Конверт был маленький, запечатанный сургучной печатью Земеройса с изображением саламандры в огне. Некоторое время я молча любовался им, но потом не утерпел и вскрыл конверт.

Письмо начиналось так:

" Дорогой господин Петер!

Я исполнила вашу просьбу, хотя мне теперь придется сказать папе, что Курь убежал, когда я забыла закрыть клетку. Несомненно, отец будет в ярости, но мне тоже не хотелось бы, что бы живое существо (пусть и такое!) превратили в порошок. Но я прошу вас никогда впредь не просить ни о чем подобном, не присылать к нам никого, и не писать мне.

Так будет спокойнее.

Лизбет."

Была еще и приписка, тщательно зачеркнутая несколько раз, я смог разобрать только: " Будьте очень осто... "

Но этого было вполне достаточно! Руки у меня дрожали...

Какой же я идиот! Самому смелости не хватило, а девушку поставил под удар. Трус! Проклятый трус! Это никакому снадобью не изменить никогда! Мелкая душонка!

Я тяжело опустился на стул, выронив записку.

Вот тебе и дела! Своим превращением я добился только того, что Лизбет боится за меня... А будь оно неладно!

И начал сдирать с прутьев клетки чёрную материю. Благо ее держали на месте только несколько булавок.

И моим глазам снова предстал Курь. Нисколько не изменился! Все такой же безобразный!

– Кудах! – щелкнул он своим костлявым клювом. – Где я?! Кто вы такой?!

– Не придуривайся! – отрезал я. – Все ты прекрасно понимаешь.

– Господин Пе-етер! - залебезил Курь, едва не изобразив подобие поклона. – Что- то не признал! Вы совсем отощали! Неужели вас уже не кормят от пуза? Или настали худые времена? Иначе, зачем вам понадобился такой огрызок как я?!

– Я вдохнул в тебя жизнь, – строго заметил я, – ты помнишь об этом?

– Ты отдал меня на помол!– гневно зашипел Курь, становясь в стойку, как петух перед боем. – Душегубец! А теперь говоришь, что я должен тебе...

Я вздохнул. В этих упреках было немало истины.

– Отдал. И раскаялся в этом. Как ты и говорил.

– О- о- о, – злорадно протянул Курь, – вот оно как бывает: и высокому поэту нужен совет низкой твари. Да, я говорил тебе: эфир всему дает жизнь: и тому, кто витает в эмпиреях, и тому, кто обитает в мусорной куче. Твоя беда в том, сын колбасника, что ты привык только жрать; у тебя нет милосердия к тем, кого объели. Как я понял, пришел и твой черед?

– Угу! - мрачно отозвался я, положив локти на спинку стула.

– Так что же именно стряслось? – тихо спросил Курь.

– Ты ведь кое- что хотел мне рассказать про этот эфир? - начал я.– Я все меняюсь, и меняюсь, и меняюсь... Сам не узнаю себя. Это когда-нибудь остановится? Куда же я в итоге....

Курь громко расхохотался, сухим шипящим смехом.

– Петер! Остроумный Петер! У превращений не бывает конца. Точней бывает, но... Я вот умер и не превращаюсь. Хотя, если бы кое- кто сжалился надо мной...

– Я же сказал тебе, – проворчал я, – я не умею превращать безобразие в красоту! Я научился низать слова, как жемчуг, научился называть по именам многие вещи, доселе неведомые, но...

– И чем же это сложнее? – возмутился было Курь, но, встрепенувшись, сказал совсем иначе:

– Послушай, Петер! Ты ведь начинал, как... сам знаешь... Не было у тебя ни речи, ни сердца, что видело и слышало безымянное. Как ты превратился?

– Ведь при тебе же все было! Я выпил небесный эфир...

– Нет! – рассердился Курь. – Я спросил не " почему" или "от чего", а именно как? Каково это, когда тебя касается... несказанное?

Я задумался. Вспомнил ту ночь, когда мне пришлось выпить эфир, вспомнил, как поплыли очертания предметов и теней.

Мне стало страшно... Вспомнил и блаженство первого утра, когда восхитительней и ужаснее всего оказалось чувство присутствия чего- то непомерно великого рядом со мной. И я знал это чувство! Да, черт возьми, знал! Знал еще до того, как выпил эссенцию. До того, как сумел его для себя назвать, а, может, и раньше.

– Лизбет... - вздохнул я.

И тут произошла очень странная вещь. Комната вновь поплыла, но уже не так, как в ту жуткую ночь. В нее будто пустили свежий, ледяной ветер. Мгновенье – и все перед моими глазами было озарено! Комната выросла до размеров палат, свет от махонькой свечи окрасил стены золотом, а в клетке напротив меня сидела диковинная птица, будто отлитая из красноватой меди.

- Ну?! Каков я теперь?

Я испугался, и все пропало. Видение растаяло. Я снова был сыном колбасника и сидел на стуле в собственной спальне. А передо мной в клетке... Но лучше не будем об этом.

– Значит, можешь Петер! - тихо прошипел отвратительный Курь.– Сам- то ведь превратился!

– Так ведь эфир... – начал было я.

– Дурак! — выругался Курь. – Не вожделение эфира пробуждает поэтов. Иное... Земеройс это понял. Но уже поздно было. Хех! Те, кто хотят превзойти природу, обычно плохо ее понимают...

– А Земеройс... правда может меня выжать? – тихо спросил я. – Как ты думаешь?

И я рассказал Курю о ночном разговоре и таинственном порошке, которое аптекарь продал моей матушке.

– Так и сказал?! – переспросил у меня Курь, переступая лапами. – Ни страсть, ни желание, ни дума, больше не потревожат тебя?!

– Ну да! – вздохнул я.

Курь шаркнул своей безобразной лапой.

– О- о- о! Это плохо, Петер! Это очень плохо, для нас обоих! Я навсегда останусь таким, а ты... о-о-о, неужели ты, сам не догадываешься?

– Куда уж мне? – хмыкнул я. – Если как раньше уже не будет, значит, будет только хуже...

–Хуже?! – эхом отозвался, Курь. – Это еще мягко сказано! Ты разве не понимаешь? Земеройс продал твоей матери яд! И так ли важно: убьет он тебя сразу, или отравит только волю... И тогда ты превратишься в человеческую куклу, без мыслей и души, способную только обедать и кивать головой!

– Ой! Прошу тебя, замолчи! – воскликнул я и вскочил. Меня мутило от страха. Не знаю, что было омерзительнее: представить себя эдаким живым чучелом или подумать, что сама о том не подозревая, тебя отравит родная мать из лучших побуждений.

– Петер! Петер!

Я обернулся.

– Возьми себя в руки, Петер! Нам больше никто не поможет!

– Я знаю, – вздохнул я в отчаянье.

– Но ты же можешь сделать меня настоящим! – сказал с надеждой Курь.– Ты ведь и сам таким сделался, Петер.

– И что?! – с тоской отозвался я.

– Эфир ничего не дарит и не отнимает! Он восполняет нехватку. И нельзя взыскать или отнять то, что даровано... не тобой, – прошептал Курь в глубоком волнении. – Я сам слышал, как Земеройс говорил об том!

Глава 9. В одеянии красоты.

Оглядываясь назад, я удивляюсь тому, как, не смотря на грозящую мне опасность, я умудрялся быть счастливым.

Да- да, это было самое настоящее счастье! И все из-за тех открытий, что принесла мне беседа с Курем.

Самым прекрасным, хотя и горьким, было то, что я небезразличен Лизбет. Я бы ни за что не хотел, чтобы она боялась за меня, но все же... Она думала обо мне! Сыне колбасника, простаке, невежде! Мне почти не верилось в подобное чудо!

Кроме того, я был вынужден убедиться в правоте Куря: действительно, не праздное плетение словес досталось мне в удел, но дар очарования. Именем Лизбет и во имя ее я мог творить чудеса, в которых не было ничего ужасного и противного природе. Я понял, почему в прежние времена поэты в наших краях звались миннезингерами – " певцами любви". Даже теперь, когда многое забыто, песни их еще живут. Ведь не себя и не искусство свое прославляли мастера благородного слова, но единую Королеву сердец, что одухотворяет всякого, будь он даже скелет. У нее много имен на языке человеческом.

Но мне нравится... Лизбет.

Когда я шел по городу, мне довольно было только вспомнить о ней, как улица преображалась. Я готов был смеяться от радости, ведь по щелчку моих пальцев, начинала цвести метла, неосмотрительно оставленная на крыльце. Или, скажем, старая бабка, высохшая, как морковь, ненадолго одевалась юностью, точно фатой, хоть и напоминала при том мою Лизбет. Ненадолго, может, на миг. Но для чуда этого довольно.

Конечно, все это делал не я. Да что там! Совсем недавно я не мог связать и двух слов. Но легкое воодушевление, веселое, озорное, не желало никуда уходить и творило со мной что хотело! И через меня тоже!

Иначе быть не могло! Как славно знать, что ты получил подарок не в заслугу и не в награду, а просто так!

–Петер! – ворчала матушка, замечая, что я стал напевать себе под нос. – Ты уже сам с собой разговариваешь Петер? Мы тебе не помешаем? И что за новая мода? То ходишь мрачнее тучи, то улыбка дурацкая во все лицо! Нельзя ли вести себя скромнее?! Да слышишь ли ты меня?

Признаюсь, порой мне приходилось отворачиваться, чтобы не засмеяться.

“ Боже мой! – думал я, – неужели ты не видишь, мама, что я не могу с собой ничего поделать! И никто не может! "

Но как же сложно исправить, то, что сотворено бездумно! Одеть красотой безобразного Куря можно было лишь на пару мгновений. Сначала я не придавал этому значения: я же не колдун! Я не ручаюсь за то, выйдет ли что-нибудь из этой затеи. В конце концов, речь идет о кучке куриных костей, о горстке мусора. Что можно сотворить из такого неблагородного материала?!

Никакое имя, никакое обличье не прирастало плотно к злосчастному Курю! Чего я только не перепробовал:

И ворона - могильщика,

И голубя - монаха,

Всех перелетных, ищущих,

До самой малой птахи–

Всех перебрал бесчисленных

Хозяев синевы.

Что? Фениксом неистовым

Назвать Куря?? Увы.

Любой образ трескался на нем, словно треклятый жилет на моем пузе в начале этой истории.

– Петер! Прекрати, хватит! – не выдержал Курь после череды неудачных опытов.– У меня уже голова кружится!

– Ты должен сам захотеть превратится, – сухо заметил я.

– Так я хочу...– простонал Курь, сунув свой костяной клюв между прутьев клетки. – Но давай попробуем завтра.

Я задумался. А ведь, правда, как появился Курь? И когда?

Когда я совсем обезумел от стыда и страха? Когда был готов уже и на смерть, лишь бы Лизбет не подумала, что я трус? Нет, когда от жажды эфира, я припал к бутылке, которая едва поддалась. Скорее, скорее, иначе все будет напрасно.

Итак, все стало на свои места: безобразный Курь появился из вожделения к эфиру сытого сына лавочника.

Верно цыпленок сказал мне при первой встрече: мне досталось благое и прекрасное, а ему – убогое и постыдное.

Конечно, виноват в этом один я. Теперь я уже точно знал, как в жажде вдохновения поступали поэты былых времен. Их лучшие стихи рождались от безответной любви, в забвении и бедности, в горе, среди трудов и опасностей. Никто и не думал покупать то, что не продается, а даруется. Я поступил как сын лавочника и позже повел себя как обычный обжора, которому дивное диво подали... на десерт. Земеройс был прав насчет меня с самого начала! Пресытившись мирским, я бы хотел точно так же поступить с высоким...

Как же стыдно!

В моей душе шевельнулась впервые вполне искренняя жалость к обглоданному Курю. Он такой из-за меня! И вероятно, теперь будет вечно напоминать мне о том, каким я был. Или... я такой же до сих пор?!

Размышления мои прервал стук в дверь.

Я набросил на клетку черную ткань и поспешил открыть.

Конечно, как я мог забыть! Нужно было наново снимать мерки, чтобы заказать праздничный костюм у портного.

Родители были в гневе, когда увидели, что ничего из прежней одежды мне не подходит. В камзол меня можно было завернуть несколько раз, а в одной рубашке я походил на приведение.

– Вот до чего доводит клятая ученость! – ругался мой отец, грозно похрустывая костяшками пальцев. – Надеюсь, ты доволен своим усердием, Петер! Ни кожи, ни рожи!

А ведь я говорил тебе: ничего хорошего в этих книжках не пишется с начала мира! Умножающий знание – умножает скорбь!

– Так это же из царя Соломона... – возразил было я...

– А ну пошел отсюда! – рассердился отец. – Еще учить меня будешь!

И только когда я вышел, то услышал за спиной обеспокоенный голос матери:

– Но ведь так же не бывает, чтобы человек просто взял и высох!

– Хоть бы мать пожалел… – проворчал отец вместо ответа.

Эх! Разве мне не жалко было матушку? Но почему же она не может меня никак признать?! Ведь я не болен, я никуда не пропадал, и не запятнал себя никаким постыдным делом. Как же мне быть?

Спускаясь к примерке, я заглянул в зеркало. Каждый раз какой-то новый вид, все никак не привыкну.

Живот пропал, словно его и не было. Щеки тоже будто сдулись. Теперь я видел свои скулы и ровный круглый " матушкин" подбородок.

Волосы мои вьющиеся каштановые, обычно зачесанные на пробор, теперь совсем не желали ровно лежать: непослушные локоны торчали в разные стороны. Больше всего меня удивил собственный взгляд. Он был сразу и веселым и печальным. Глаза казались теперь больше, и даже их серый цвет не выглядел блеклым, а напоминал серебро.

Я бы поздоровался с этим новым господином на улице. Но сейчас он смотрел на меня в зеркале. Интересно, мог ли господин из отражения увидеть толстого, как бочонок, Петера, сына колбасника, которого баловали напропалую?! Вот бы мне узнать: какой же Петер – Петер?

В тот же день вечером мы принимали гостей. И после плотного ужина отец, по обыкновению, ослабил пояс и откинулся в кресле. Наливка развязала языки, лица у всех раскраснелись. А мне кусок в горло не лез; наши соседи, люди сплошь уважаемые и почтенные, глазели на меня так, словно я стал обезьянкой из балагана! Будто только за тем и пришли!

Мне хотелось исчезнуть!

Раньше мое брюхо внушало немалое уважение ко всему колбасному делу! Да и чести своего отца я служил так же верно, как самый жирный кусок ветчины, что был поднесен князю от жителей нашего города. А нынче я будто без приглашения сел за стол. И не было теперь между мной и людьми стены сала, чтобы мог я укрыться. Словно хотят проглядеть меня насквозь. Бррр!

– Слыхали? – усмехнулся мой отец, хлопнув себя по животу. – Этот аптекаришка дает прием через неделю в своем доме. В честь именин его дочурки. И мы приглашены! Подумать только, а ведь он и знаться с нами не хотел... Этот ученый.

– Так вроде... возразил один из гостей.– Приглашены все виднейшие горожане...

– То - то и оно, – лукаво усмехнулся мой отец, – этот приезжий венец так и хочет войти в наш избранный круг. Аптекаришка! Ему бы фурункулы вскрывать, а он...

Отец грустно вздохнул:

– Эх... Все от учености!

И посмотрел на меня с обидой.

– В прежние времена люди слушали старших, и были, не в пример, счастливей! Ныне же – все пустились искать мудрости на стороне.

– Так чем не благородное дело! – возразил ему сосед-булочник. – Был у меня один знакомый... Ни рюмки шнапса, ни картишек у него сроду не водилось. Стыдлив был, точно дева. Обедать забывал, но слаще алдебры, говорит, ничего быть не может!

Все рассмеялись, только отец продолжал хмуриться.

– И потом,– продолжал булочник, понизив голос, – есть и польза от иного витии... Вы уже видели нашего пристава? Хи-хи! Какой у него был прыщ на лбу! Бог шельму метит! Точно рог пробивался! И тут... исчез! Пристав сверкает, будто грошик медный, почище молодых! И даже обнову завел. А дочка мельника...

– Да знаю я! – в сердцах перебил его отец, – И про то, как дочка мельника ходила постылого мужа молодить, и как старая колода ткачиха сыскала для зятя такой микстуры, что только и слышно от него "да-да" и никогда ничего против! Иных послушаешь, так весь город уже перебывал у Земеройса! Не много ли славы одному аптекарю?! С ума все сошли, что ли? Конечно, и прыщ без Бога не вскочит! Так что же – без колдуна не пройдет?!

– Люди зря говорить не будут! – мрачно сказал толстяк-трактирщик, старый друг моего отца, и прицокнул языком.

– А коли и так! – зарычал мой отец, ударив по столу ладонью.– Выходит, что и чародейство кормит дурость людская? А по мне, где дураков нет, там и колдунов не водится! Ученый, тоже мне! Как может знать человек, что ему сокровенное открыто?! Аптекаришка! Напустил на себя важный вид, а глупцы уж превознесли его до небес и насочиняли баек! Только им от него благодарности не видать! Себе надо верить, а не слухи плодить! Чего не видел – того не было! И нет!

Отец украдкой посмотрел на меня, и я поёжился.

Трактирщик скис, проглотив обиду. Он уставился на свое пузо, и мне, признаться, стало полегче, ибо весь вечер трактирщик, не сводил с меня глаз, будто я денег ему должен.

И тогда я понял: как бы отец не презирал аптекаря, на праздник в его доме мы непременно пойдем. Еще бы! Отец самому черту не брат! Он еще окажет честь Земеройсу! Вот почему мне срочно заказывают новое платье.

Но сердце мне подсказывало, что есть тут что- то еще. Недаром же отец так поглядел на меня... Будто с жалостью.

Конечно, я должен был радоваться, что увижу Лизбет, поздравлю ее с именинами. Но какое- то дурное предчувствие поселилось внутри.

Я встал из-за стола и с поклоном удалился, так и не притронувшись к питью.

Что если отец знает про зелье и теперь уже согласен с матушкой?!

Но тут же явилась новая мысль, еще страшней. Что взял Земеройс с моих родителей за то, чтобы сделать меня прежним?!

Неделя тянулась медленно. Хотя бестолковая суета с обновками, примерками и прочим вздором помогла убить немало времени, я был совсем не рад скорой встречи с Лизбет. Словно праздник заранее отравлен, словно все хорошее заканчивается, не успев еще начаться толком. Все у меня разладилось.

И не стало в сосисках ни соли, ни перца,

(Недотепой меня прозывают не зря!)

Красотой не цветет по велению сердца

И сухая солома! Спросите Куря!

– Было бы из- за чего убиваться! – смеялся надо мной Курь. – Никто не признает в нем Петера. То же мне… Золушка! А вот когда же я смогу выйти в свет?

– Не знаю, – грустно вздохнул я

– И я не знаю! – отозвался Курь и произнес совсем иначе. – Конечно, Петер, это все неспроста. Но если хм... скажешься больным и не придешь – от Земеройса ты все равно не укроешься... И потом, неужели ты хочешь, чтобы твои ни о чем не подозревающие родители отправились на рандеву с колдуном?

– Ох, прекрати!– разозлился я. – Не такой уж я и трус! У меня и в мыслях не было оставаться дома. Я... я волнуюсь из-за Лизбет. Как она встретит меня? Как бы нам поговорить...

Вероятно, Курь, почуял, что я лгу, но ничего не сказал мне.

Что толку?! Ведь все равно мне придется пойти, как бы ни было страшно.

Глава 10. Праздник Лизбет.

День, которого я ждал, затаив тревогу, странно начался. Принесли парадное платье, хрустящее накрахмаленными кружевами. Я думал, как втиснусь в новый жилет, узкий, словно дудка. Но ведь втиснулся. Камзол, новый, неразношенный, тоже оказался вполне впору и нигде не жал. А ведь я даже вздохнуть боялся поначалу.

– Что такое? – смеялся надо мной Курь. – Вы проглотили палку, господин Петер?

А затем добавил совершенно серьезно:

– Выдохните... Вы ведь еще не завтракали сегодня?!

– Я?! Нет... – испугался было я, но в ответ услышал хохот, похожий на скрип несмазанных петель.

– Я тебя сейчас одеялом накрою! Будешь сидеть в темноте до моего возвращения!

Курь не унимался. Высунув клюв из клетки, он продолжал хохотать.

– А если я не вернусь, так и просидишь тут, пока кто-нибудь тебя не найдет!

Сказал и тут же понял: да, я могу не вернуться.

Курь пристыжено затих.

Не говоря ни слова, я открыл клетку.

– Что ты делаешь, Петер? – изумился Курь и, кажется, не на шутку струсил.

– Ма- мало ли что со мной...– начал я и запнулся. – Ты хоть убежать сможешь...

– Куда же я убегу? – изумился цыпленок. – Ты посмотри на меня?!

– Смотрю, – тихо вздохнул я, – убогий, объеденный, но все равно живой... по моей милости.

Курь по-прежнему сидел в клетке, глядя пустыми глазницами на меня.

– Петер, – очень серьезно спросил он, – я иногда смотрю на тебя и думаю: ты получил новую душу, взял себе в удел неувядающую красоту... Ты счастлив?!

– Д- да,– признался, я после некоторого раздумья, – просто я не думал раньше, что счастье – оно такое. Оказывается, быть счастливым очень тяжело.

– А- а- а, – протянул Курь, – теперь мне ясно, почему дочка Земеройса говорила, что никто из людей, получив желанное, не радуется. Но знаешь, Петер...

Курь посмотрел на меня так, что я мог бы поклясться: в его пустых глазницах на мгновение вспыхнул живой огонь.

– … я очень хочу быть настоящим, даже если это не принесет мне счастья! Поэтому... возвращайся Петер! Ты слышишь?! Не пропадай!

Я ничего не ответил. Пропадать мне и впрямь не хотелось, но и обещать я тоже ничего не мог.

А вечером... Вечером, когда на город опустились сиреневые сумерки, мы отправились на праздник. Матушка в причудливом чепце и отец в своем лучшем камзоле, с которого никогда не отстираются пятна соуса, показались мне смешными, несуразными, и сердце мое наполнилось странной, доселе незнакомой печалью. Родители были притихшие, серьезные, будто собирались не на праздник, а на проповедь. Они почти ничего не говорили. И я не говорил.

Дом Земеройса встретил нас музыкой, шумом, горящими окнами, что, вообще-то, было зрелищем новым и непривычным. Жил аптекарь там же, где располагалась его тесная лавка, только вот аптека глядела витриной на тесный, но крайне оживленный переулок, а парадный вход располагался с другой стороны и перед ним был широкий мощеный двор.

Воистину, не было для жителей нашего городка более желанного праздника! Только и разговоров было о том, как устроился этот чудной венец в нашей глуши. В подробности своего быта аптекарь никого не посвящал. Ходили нелепые слухи, что у Земеройса не было даже слуг, а прислуживают ему за столом и в передней одни только бесплотные духи.

Но оказалось, что дом аптекаря обставлен с бесподобным вкусом, если не с роскошью, неслыханной для небольшого городка. Будто великолепие венских покоев взяли да переместили в дом часовщика, доселе пустовавший. И пока господа из высокого магистрата присвистывали и дивились тому, как быстро обжился в тиши "этот аптекарь", иные из гостей поспешили убедить себя, что Земеройс – человек, заслуживающий всякого доверия и почтения. Таково всегда было в наших краях уважение ко всему дорогому и добротному.

Но мне было очень неуютно. Рядом с отцом я вышагивал так, словно, в самом деле, проглотил палку. Я будто совсем съёжился в этом новом, узком камзоле и чувствовал себя беззащитным и маленьким.

Как на грех, мне казалось, что все гости пялятся на меня. Нет, это не преувеличение! Мало кто мог признать с первого взгляда толстого Петера, но всем было интересно, что за юноша явился вместе со старым колбасником и его женой? Те немногие, кто узнавал меня, начинали шептаться:

" Он?! Да не может быть!"

Я даже подумал: что если мой поход к аптекарю не был таким уж секретом?! Одни могли догадываться, другие – слышать, а третьи сами приходили в потемках к Земеройсу ради своих чаяний и надежд. И только мои родители до последнего не желают поверить, что я решился на такое!

И только я подумал об этом, как шёпот за спиной стал зловещим и неотступным. Ахи, охи, изумление, зависть... Но хуже всего был немой укор: чем же заплатил сын колбасника за свою красоту?!

Я рад был бы забиться в угол, и сидеть тихо, словно мышь.

Я не мог ни пить, ни есть, ни танцевать, хоть меня и приглашали... Не потому, что я не хотел бы веселиться, кружась по паркету... Нет, как раз очень хотел! Но в моих мечтах все было совсем иначе... Вот, к примеру, сын окружного судьи совсем позеленел от зависти! Раньше меня бы это порадовало, а теперь, теперь только отяготило.

Я стоял, слегка покачиваясь на носках, и высматривал Лизбет. Но ее не было нигде.

И пока я так стоял, какой- то чудак в носатой маске обходил гостей, предлагая вытянуть бумажку из шляпы. Ах, ну, конечно, молодежь будет играть в фанты! Я бы отказался, ибо настроения играть у меня не было, но внезапно подумал, что, может быть, так Лизбет скорее заметит меня. Я равнодушно запустил руку в шляпу и вытянул жребий.

Ох, вроде несложно. Надо прочесть стихотворение!

Хорошо хоть не придется петухом кричать или прыгать на одной ноге! А то я бы со стыда сгорел!

Смиренно дождавшись, пока чудак объявит начало игры, я вступил в круг молодых людей. Сыновья и дочери прокуроров и торговцев, даже несколько дворян. Уф, они тоже поглядывали на меня: не так беззастенчиво, как их родители, но все равно. Впрочем, когда игра началась, обо мне будто забыли, и я смог перевести дух.

Чего только не вытворяли игроки! Разыгрывали целые пантомимы, где, скажем, двое парней должны были изобразить... носорога, дрались на невидимых шпагах, пели в унисон.

Ах, я забыл сказать! Фанты были не совсем обычными: игроки, которым выпадал одинаковый жребий, должны были изобразить что- то вдвоем или состязаться.

А когда вышел сын окружного судьи... Выяснилось, что ему выпало читать поэму.

– Ну, – произнес этот щеголь, улыбаясь широкой, но чрезвычайно сладкой улыбкой, – есть у кого подобный жребий?

И тогда вышел я. Конечно, он обомлел. На самом деле, и я тоже. Разыгрывать со мной сценку он ни за что бы не стал.

Предстояла только дуэль.

Начать ее я предоставил судейскому сынку, а сам принялся высматривать Лизбет среди дам. Блеск, кружева, бесчисленные огоньки свечей – все это кружилось вокруг меня и сбивало с толку, словно я снова выпил эфира. Или же... Боже мой, я никогда прежде не выступал на публике!

Я вцепился в собственный ворот. Как жарко... А голос этого заносчивого судейского сынка молотом стучал у меня в голове, хорошо поставленный, ровный:

Хотя полно друзей вокруг –

В советах проку нет.

Любви неизлечим недуг,

Постыл мне белый свет!

Красавица строга со мной

И стужей леденит.

Амур пронзил меня стрелой,

Увы, прекрасный облик твой

Пощады не сулит!

Гром аплодисментов в твою честь! Кланяйся, кланяйся, да только пониже, лакей! Можешь еще всплакнуть, чтоб я тебе поверил! Но нет, я слышал все! И про "стужей леденит", и про то, что прекрасная не сулит пощады! Я не совсем дурак, чтобы не понять о ком тут речь!

Ну, я тебе покажу, шут гороховый! Во имя... Лизбет!

И я заговорил:

Нельзя исчислить всех чудес

В земной стране, в глуби небес:

Рубины в бездне, жемчуг в море...

Но есть иное, что поспорит

С любым из них. Затмит их блеск,

Как звезды затмевает солнце!

Восходишь ты, и не вернется

Былое. Страшной пустотой

Я жил, не встретившись с тобой.

И, наконец, я понял это.

Я жил, не ведая рассвета,

В тени, не видя ничего,

Царица сердца моего!

Голоса своего я почти не узнал, сама речь текла свободно и порывисто. Казалось, если я закрою рот, она будет звучать и дальше.

Все вокруг замерло. Даже музыка, но лишь на миг. Потом зал вздрогнул, от рукоплесканий у меня закружилась голова. Блики, свечи, звон бокалов, смех и кутерьма – все это разом обрушилось на меня лавиной. И со всех сторон доносились до меня вопросы, на которые я едва успевал откликаться:

– Надо же! А мы не подозревали!

– Что же вы молчали, Петер... Нельзя быть таким скромником...

– Великолепно! А чьи это строки?

– Эти стихи написали вы?

В конце концов, я замучился отвечать и просто кивал и кланялся в разные стороны. Щеки у меня горели.

И тут я увидел ... Лизбет. Она стояла поодаль в платье из светлого шелка, похожего на перламутр. Она была даже бледнее обычного и казалась почти прозрачной. Встретившись со мной взглядом, она отвернулась и поспешила уйти.

Я страшно перепугался. Уж не сказал ли я какой глупости?! Ах, наверняка сказал! Вот болван!

Насилу вырвавшись из толпы любопытных, я последовал за Лизбет через всю бальную залу. Все так и есть! Она собиралась уйти с праздника. Я догнал ее у самых дверей.

– Лизбет, - окликнул я ее, задыхаясь от волнения, – Лизбет, постойте! Простите меня!

Она остановилась, но не обернулась.

– За что вы извиняетесь, Петер?! За то, что получили все, что хотели?! Разве вам не рукоплещут?! Вами не любуются?! Так зачем вам вспоминать о Лизбет?

Я замер, будто меня ударили. И тут я понял, почему Лизбет не хочет обернуться... и по спине у меня пробежал холодок.

– Я пришел только к вам, – тихо произнес я, – и только так. А иначе я никогда бы не решился... Конечно, что может делать рядом с вами толстый сын колбасника, которому от собственного пуза даже не вздохнуть?!

Лизбет обернулась. Глаза у нее были заплаканы, но через силу она улыбнулась.

– А мне... и с животиком нравилось. И щечки круглые вам очень идут!

Я покраснел, как никогда в жизни, и обмяк от удовольствия.

– Ох! Правда?! – только и смог вымолвить я.

Лизбет кивнула.

– Ли- лизбет,– сказал я, сильно волнуясь,– я и не чаял, такого счастья... Ах, я все равно не жалею! Разве я мог бы я узнать о нем, если бы не выпил эфир...

– Тише! – прошептала Лизбет и замолчала. Я подумал было, что она вот-вот расплачется.

– Вы сказали, что вы не жалеете, Петер. Но ведь вы не знаете... Пойдемте, я кое- что вам покажу.

И с этими словами Лизбет толкнула тяжелую дверь анфилады.

Глава 11. Цена эфира.

И я последовал за Лизбет, в пустую гостиную, освещенную только лунным светом. Ночь была ясной. Бледный свет лился из высоких окон, ложась на полу широкими коврами.

Лизбет вздохнула.

– Вы говорите, что сделались таким из- за меня. Но что бы... сын колбасника сказал о девушке, которая почти привидение? Которая ни есть, ни спать не может?

Сердце мое заныло от жалости.

– Я повторю все то же, что и сказал сегодня при всех. Вы открыли для меня собственную душу, подарили мне... меня самого, когда я даже не просил, не смел мечтать об этом! Никакая болезнь этого не изменит.

– Болезнь?! – удивилась Лизбет и тут же поникла. – А... понимаю. Да, можно сказать и так. Только вот это никогда не пройдет.

–А даже если и так,– горячо возразил я,– хоть в "никогда" я больше не верю! Я влюбился, в вас Лизбет. Еще когда был безобразной грудой. С этим ничего поделать нельзя.

Ее взгляд сделался прямым и колким.

– Ну, так смотрите! – сказала она и, приподняв подол великолепного платья, прошла мимо меня по лунному ковру.

Ноги ее, обутые в легкие белые башмачки не касались пола.

Она плыла по воздуху! Ей Богу, плыла!

Легкий поворот, и вот она уже танцует в лунном свете и тень ее легкая и прозрачная, словно от стеклянного бокала, следует за ней.

У меня не осталось слов. Как в первую нашу встречу ни на что другое я смотреть не мог.

– Великолепно! – пролепетал я, не выдержав. И снова легчайшее дыхание ворвалось в комнату; ветер, морской, да нет, не морской, звездый! Вздох восхищения, радости красоты...

– Сильфида! – выдохнул я и сам испугался.

Потому, что в следующий миг прервался танец, и Лизбет горько расплакалась и бросилась мне на шею. Она была очень холодна, но это не главное. Я почувствовал, что у нее и впрямь нет никакого веса.

– О, Петер, что же мне делать?! Разве вам нужна такая девушка, когда вы можете выбрать любую?! А я… Я даже не могу коснуться земли! Папа говорил, что стоит человеку получить желанное, как все былое забывается. И я тоже!

– Ну, ну Лизбет,– прошептал я.

Только бы не разреветься!

– Мог ли я представить, что вы полюбите меня? Меня! Ничего другого я не хочу! Я так счастлив, что, кажется, счастье меня вот-вот разорвет.

– Господи! Петер! Вам правда нравится?

– А как мне может не нравиться моя Лизбет?! – улыбнулся я.

Она отстранилась и тихо, но немного лукаво спросила у меня:

– А как вы меня назвали? Тогда...

– Сильфида!

Цох, цох, цох...

Мы замерли, прислушиваясь... Наверное, нам показалось, но Лизбет, вслипнув, произнесла.

– Нам пора, Петер. А то нас могут хватиться.

Я и сам все понял. И кивнул.

Лизбет проплыла мимо меня и распахнула дверь ведущую, нет, не на шумный праздник, но в глубину дома. Она улыбнулась мне и вытерла последние слезы рукавом. А потом вышла.

Я так и остался стоять. Как мне теперь вернуться на праздник? О, если можно было бы взять и, распахнув окно, шагнуть прямо в лунную ночь. Да именно этого мне и хотелось больше всего на свете. Словно воздух мог вынести тяжесть моего тела. Да нет, не вынести, а, напротив, вытолкнуть меня наверх, словно вода. Какое блаженное чувство!

Оттолкнись и лети,

Вдоль сонных башен,

Нет земного пути–

Звезды укажут.

Да, что это со мной?! Хотя нынешним вечером удивляться не приходится...

Я рассмеялся. В самом деле, разве я не понял, едва увидев Лизбет, какая она дивная! И сегодня я убедился в этом. Воздушная девушка! Как же иначе!

Но тут приоткрылась дверь, и с праздника в комнату заглянул чудак в носатой маске.

– Вот вы где! – усмехнулся он и вошел. – Вас уже обыскались!

–Я сейчас п- приду,– вспыхнув, ответил я.

– Придете, – холодно заметил "носатый" и маску снял.

Я так и обмер. Передо мной стоял хозяин дома, Земеройс.

Он был в камзоле горчичного цвета, непривычного для его лет. На голове у колдуна был роскошный парик, тот же, что и в нашу первую встречу.

– Итак,– кисло ухмыльнувшись, произнес Земеройс, - я вижу, вы получили желанное сполна. А теперь пришел черед принести плату.

– А разве я не заплатил?! – дрогнувшим голосом произнес я. – Кровью своей, как вы помните.

– Да,– протянул Земеройс, – пару капель вы отдали. Земной элемент, помню, как же! Надо было брать с вас вашим собственным салом, сын колбасника... Жаль, я не успел.

И Земеройс тихонько рассмеялся.

–Так и будете торговаться, или мне напомнить еще кое о чем? Об услуге, что вы окажете мне, когда ваше сердце обретет голос...

По телу у меня пробежали мурашки.

– Нет, я расплатился с вами! – прошептал я. – На то, что не вы даровали, у вас права нет, а эфир ничего не создает! Курь мне все рассказал! Не жажда эфира пробуждает поэтов, а...

– Замолчи! – закричал Земеройс и я впервые увидал у него такой гнев. Будто человек горит изнутри. Колдун направился ко мне, и я попятился. А потом уперся в стену.

– Мальчишка! Недоумок! Боров! Я как знал, что так и будет. Кем ты был прежде, чтобы говорить такое? Какие у тебя были дары?! Ни разума, ни сердца... Это я вывел тебя из грубости и темноты людской. Что, будешь спорить с этим? Или ты решил, что дар очарования может защитить тебя?! Да, да, красуешься направо и налево, и, наверняка, успел что- то наговорить моей дочери! Верно?! Она совсем потеряла голову! Эх, жаль, для болтливого Куря не нашлось вовремя ступки...

Земеройс скрежетнул зубами. Гнев его будто бы поутих.

– И как успехи, Петер?! – тихо и зло произнес Земеройс. – Удалось ли тебе из мертвого сделать живое? Видимо, нет, иначе бы ты не дрожал, как осиновый лист. Глупый ты, глупый! На что ты надеялся, когда пожелал превратиться в поэта? На то, что земля встретится с небом?! Напрасно! Дева небесного эфира – не жена для смертного сына колбасника. Только я могу связать ее узами земных элементов, а сколько глупцов сходило с ума, пытаясь неземное уловить сетями суетных слов!

– Она не ваша дочь! – с ужасом вымолвил я.

–Дочь?! – прошипел Земеройс, скривившись от презрения.– Дитя моего искусства и разума, чистое, непорочное! Не то, что иные, рожденные в крови и муке, не то, что ты, кусок мяса! Она – мне больше дочь, чем ты – сын для своих родителей. Она – мое создание, целиком и полностью. Моя!

И в этот миг я увидел его. Вожделение эфира. Голод ненасытимый и жажду неутомимую. Вечное, страшное желание единолично обладать тем, что даруется нам не по заслугам и не по праву.

Никогда мне еще не было так жутко. Я бы хотел призвать все благие силы на помощь, звал из памяти образ Лизбет, но язык меня не слушался.

– Слушай и запоминай!– нараспев произнес Земеройс. – Болван ты эдакий! Не заплатишь мне дань своим искусством, заплатят иные. Подумай об этом, пузан. Я возьму свое, а ты всего лишишься!

– Да что же вы от меня хотите?! – воскликнул я в отчаянии.

– В том то и дело, что сущий пустяк! - рассмеялся Земеройс так, словно услышал хорошую шутку за обедом. – Не надо мне перечить! В конце - концов, ты мое произведение, Петер! Не стоит этого стесняться! Не каждый день удается превратить рыхлого увальня в светского господина, поэта, властителя дум. Кто сделал то, что природе, неподвластно?! Кто ее превзошел?

Земеройс подмигнул мне, словно заговорщик.

– Блистай, Петер! Наслаждайся своей красотой, пленяй людские сердца! Словом, живи в свое удовольствие! Всего- то и нужно, чтобы твой дар очарования послужил мне во славу! Так ни у кого вскоре не останется сомнений: ты – моих рук дело! Да, мне, воистину, удалось превозмочь низкую материю! Из раскормленного хряка сотворить…

– Замолчите!– не вынес я. – Ведь Курь был прав, вы не можете ни одарить душой, ни заставить ее говорить! Теперь я ее слышу, и она не велит мне лгать! Уж лучше бы я оставался хряком, чем стать...

– Кем? - спросил Земеройс вполголоса.

– Человеческой куклой! – вскрикнул я и, оттолкнув колдуна, бросился бежать.

– Будь по-твоему! – бросил мне вслед аптекарь, но я не оглянулся. Одна только мысль овладела мной: найти родителей и увести их со злосчастного праздника. Вне всякого сомнения, им тоже грозил Земеройс. " Заплатят иные"!

Только посреди бального зала, я вдруг остановился. Внимания к себе я привлек уже довольно, а только все без толку! Надо высмотреть родителей, и покинуть дом аптекаря, как ни в чем не бывало. А я тут бегаю сломя голову!

Так, озираясь по сторонам, я побрел в сторону столовой, стараясь не отзываться на оклики. Между столовой и бальным залом была небольшая светлая комната, в которой, на радость гостям, стояли редкие вазы из благородного фарфора. Из столовой доносился звон бокалов и смех, а позади меня резко хлопнула дверь. Я обернулся. К счастью, это был не Земеройс, а всего-навсего сын судьи.

Я отвернулся, и хотел было уйти, но...

– А ты совсем зазнался, мясная лавка! Кем ты себя возомнил?!

– Отвяжись! – грубо ответил я. Не до него мне было!

Судейский сынок преградил мне дорогу.

– Тебя за прилавком учили так говорить с благородными?! – язвительно заметил щеголь, и гадко улыбнулся.

– Это с тобой что ли? – разозлился я не на шутку.– Пусти!

– Нет! – прошипел судейский сынок, схватив меня за руку. – Сперва ответь! Правду говорят о том, как ты раздобыл свою красоту? И как только купил? Или родители постарались?

Я похолодел. Страшная алчность исказила его миловидное лицо. Меня передернуло от отвращения.

– Слушай больше... что тебе говорят...– произнес я с трудом и попытался оттолкнуть судейского сына. Тот отскочил от неожиданности.

– Ой, ли! – усмехнулся он у меня за спиной. – Думаешь, прочел стишок, покрасовался и все! Лизбет растаяла?! А она знает, как ты растопил свое мерзкое сало? Фальшивка! Я бы тебя на дуэль вызвал, да жаль, неохота мараться.

– Дуэль?! – переспросил я. – Для тебя много чести!

И в следующий миг я накинулся на судейского сынка. Сам не знаю, что на меня нашло. Какое- то отчаянье что ли... Мне хотелось драться, выть, плакать одновременно! Я то видел отвратительную ухмылку первого красавчика и умницы в нашем городе, то вновь в памяти у меня возникало искаженное нечеловеческой страстью лицо Земеройса.

Очнулся я, когда меня оттащили от противника и окатили ледяной водой. Только тут я увидел судейского сынка, всего в синяках и шишках с опухшими губами.

Я зарыдал. Наверное, и мне тоже досталось, но я не думал об этом.

Я думал о том, что теперь уже все пропало, и больше я никому не помогу. Вот почему я обрадовался, когда отец взял меня за ворот, словно котенка за шкирку, и потащил за собой. А еще я увидел лицо матушки, испуганное, бледное. Такого выражения у нее не было до сих пор.

Глава 12. Лекарство и яд.

– Петер, проснись, Петер. Пете...

Я приподнялся над подушкой.

– Да кто тебя так?!

Голова болела нестерпимо. Я охнул и сел на кровать, уставившись на Куря. Тот сидел на изголовье кровати, будто на жёрдочке.

– Неужели... Земеройс?! – робко спросил цыпленок.

Я только покачал головой. Насилу смог поведать Курю обо всех вчерашних приключениях: о Земеройсе и Лизбет, и о драке с красавчиком судейским сынком.

Почему-то мой поединок особенно впечатлил Куря: тот вытянул шею, как если бы снова стал живым петухом, и то и дело шаркал костлявыми лапами по спинке кровати.

– Значит, говоришь, свалил его с ног?! Славно, славно Петер! Не ждал от тебя. Добрый был бой! Жаль, меня там не было... А что не припечатал его шпорой?! Ах, да! Ну, для первого раза весьма недурно! Странно, что твой отец не похвалил тебя за боевой дух!

– Какое там! – пролепетал я. – Я в жизни не видел, чтобы он был так зол! Он даже кричать на меня не стал!

– Хех, ну может еще похвалит! Победа ведь чистая, как ни крути! Ку- ка ре-ку...

Как мне не было худо, а я улыбнулся.

–Только тише, пожалуйста! – напомнил я Курю и поднялся с кровати. Я был в одной рубашке, а парадный камзол так и висел со вчерашнего вечера на спинке стула. Я осторожно открыл дверь и направился на кухню. Мне очень хотелось пить, да и умыться бы не помешало.

Но возле столовой я замер, услыхав разговор своих родителей.

– Прости меня... – прошептала матушка, – я подумала, что торг не уместен, когда речь идет о...

– Обещание надо выполнять, – хмуро согласился отец и добавил очень тихо. – Все верно! Эта красота… будь она неладна! Петер совсем потерял голову. Дальше будет только хуже. Такое дело, сама понимаешь, не уладить за доброй рюмкой! Это скандал на весь город!

Мама заплакала:

– Но это же все его наследство! Что мы оставим ему?! Как можно обездолить собственного сына... ради его же блага?

Отец ударил кулаком по столу:

– По крайней мере, он останется человеком, а не тем, во что превратился сейчас!

– Ты же не веришь этим отвратительным сплетням, – прошептала в ужасе моя матушка, – будто бы Петер мог...

– Я не знаю, во что мне верить! – оборвал ее отец и добавил очень грустно. – Ты и сама все видишь: эти новые манеры, эти выходки, теперь и драка... Помнишь, что сказал судейский сынок своему папеньке?

– Д- да, – дрогнувшим голосом сказала мама, – Петер весь вечер вел себя неподобающе.

– Неподобающе?! – хмыкнул отец. – Перечит мне, задирает нос, ходит с таким видом, будто никого из нас не знает… Он будто завел новую душу... Совсем его не узнаю.

Наверное, я пошатнулся, или как- то иначе выдал себя, потому что в следующий миг разговор замер.

– Ты слышишь? – спросил голос матушки.

Я вздрогнул и бросился назад в свою спальню. Мне хотелось кричать, хотелось плакать, но едва я упал на кровать, как понял: сил у меня не осталось. Что я натворил?! Будто ледяная вода захлестнула меня с головой. Кричи, не кричи – все без толку!

– Петер, Петер?! Что с тобой, Петер? – забеспокоился Курь.

Я не знал, что ответить. Я подумал даже, что с радостью выпил бы того самого зелья, после которого ни мысли, ни чаянья уже не беспокоят человека.

О, небо! Да что дурного я сделал, чтобы меня посчитали безнадежно испорченным? Чем провинился? Тем, что я не захотел терпеть насмешки, равнодушно кивая головой? Тем, что я влюбился в Лизбет?! Я же могу теперь одевать красотой почти любые вещи! Разве это ничего не стоит?! Ужели из-за капли эфира мне придется потерять все, что я любил доселе или даже ... погибнуть?!

И чем больше я размышлял об этом, тем больше сознавал, что так и есть. Так было и раньше. С другими поэтами, другими влюбленными, да и вообще так не раз бывало на земле. Почему же я должен стать исключением?

Дорого обходится небесный эфир земному жителю. Прав был Земеройс; даже если позабыть о том, что именно он хочет выжать меня до капли.

Внезапно я подумал о том, что мне еще повезло: я могу стиснуть зубы и не пить отраву, избавляющую от надежд. Я могу рассказать все, как есть и, вероятно, ответить за колдовство вместе с аптекарем. Я могу спастись побегом, в конце концов... Но Лизбет не может.

Связанная колдовством, она так и останется в плену Земеройса: не дочь и не творение. Пленница, утеха для самолюбия колдуна! Ненавижу!

Я стиснул кулаки и встал.

– Ненавижу! – повторил я вслух.

Комната опять поплыла. Я увидел, как растет моя тень, расползаясь по стене безобразной кляксой.

–Пе- Петер... – переполошился Курь, – послушай меня! Поговори со мной, Петер! Кого ты ненавидишь?

– Земеройса,– тихо прошептал я и обернулся. – Иди сюда...

– З- зачем?! – испугался Курь.

– Я всем расскажу, что Земеройс – колдун, скажу правду! Пусть мы пропадем, зато Лизбет будет свободна! Стой на месте!

Я набросился на Куря, но он увернулся.

– Петер, не сходи с ума! Посмотри на меня, Петер! Что? Если все погибнет, разве горю настанет конец?!

Тщетно я пытался поймать Куря, бегая за ним по комнате.

– И хорошо! – кричал я. – Пусть будет конец! Не будет колдуна – некому будет мучить и обманывать Лизбет! Из-за него она считает себя призраком, ненастоящим человеком...

– Петер, а я – настоящий? – взмолился Курь, прыгая от меня на столик. – Кто поможет мне?! Ты хоть подумал, что станется с Лизбет, окажись она одна на белом свете? У нее кроме тебя и папеньки – никого, а на костер угодите вы оба! Только представь! Дочка аптекаря даже не знает, кто она такая.

Я замер на месте. Меня зашатало, как ивовый прут.

– Она, она... – начал было я, но почувствовал, как у меня перехватывает дыхание. Я опустился на пол, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не расплакаться.

– Не надо так отчаиваться, мальчик, – тихо произнес Курь, вытянув шею. – Ты- то еще не погиб! Ну... поплачь, если хочешь. А потом давай подумаем. Как бы ты сказал о ней? Кто же такая Лизбет?

Я всхлипнул.

– Не могу с- сказать. В горле что- то...

***

После той драки у меня было такое чувство, что я заболел; слуги прекращали разговоры, едва завидев меня. А когда я отворачивался, колкий шепот следовал за мной по пятам. Не сразу зажили мои шишки и синяки, но судейский сынок, говорят, поправлялся еще дольше. Строго настрого мне велели даже носа не показывать из дому. Но это пустяки! Что хорошего в том, что целый город будет пялиться на тебя и показывать пальцем?

Единственным человеком, которого я желал бы видеть, была Лизбет! Если и она отвернется от меня – я погиб!

Время от времени ко мне в комнату заглядывала матушка. Происходило это обычно в одно и то же время: после обеда и вечером. Она справлялась о моем здоровье, будто я и в самом деле болел, и, если думала, что я сплю, подолгу стояла в дверях и на меня смотрела.

Курь успевал укрыться всякий раз, когда кто- то подходил к двери: слух у него был отменный. ( Я даже думал; не отправить ли его с весточкой к Лизбет, раз он такой проворный и юркий? Но всякий раз передумывал. Очень уж это было опасно для Куря.)

Мама жаловалась, что я очень бледен, что я почти ничего не ем. Это правда. Аппетита у меня не было.

Хватит! Отобедался!

Как мне освободить Лизбет от колдуна? Как одеть красотой бедного Куря? Сердце мое молчало. Будто и вовсе разучилась говорить.

Однажды вечером в дверь моей спальни постучали.

–Петер! – прошептал матушкин голос, когда приоткрылась дверь. – Ты не спишь, сынок?

Я обернулся и покачал головой. Мама была очень бледная, бледней своей ночной сорочки, а еще она показалась мне много старше, чем на самом деле. У меня мелькнула странная мысль, что люди видят друг друга по-настоящему впервые или в последний раз.

В руках мама держала кружку. Кружка чуть покачивалась. Я съёжился на кровати. Мама подсела ко мне.

– Ты совсем исхудал. Так больше нельзя, Петер. Опять эти круги под глазами... Я говорила с доктором. Вот, выпей лекарство. Да ложись спать.

Говорила она тихо, отрывисто. С такой печалью и нежностью, что я, не раздумывая, взял кружку. Мне было мучительно стыдно и горько глядеть в ее лицо, уставшее, посеревшее.

– М- мам, – начал было я, и губы у меня задрожали, – прости меня! Я совсем, совсем не знаю, что на меня нашло тогда... на празднике. Я вас опозорил.

– Нет, – покачала головой матушка, и кружево на ее чепце напомнило мне облако летним днем, – не говори ерунды! Ты – это солнце, сынок, ты не можешь нас опозорить. Но без тебя все, все зачахнет в темноте.

Она сказала это так ласково и серьезно, что я, уже поднеся кружку к губам, замер. Сердце мое ожило.

– Я ду- думал, – заикаясь, вымолвил я, – что все погубил... Мама, хочешь, я попрошу прошения у этого задаваки? Он смеялся надо мной из- за нашей лавки и...

Мама посмотрела на меня с кроткой улыбкой:

– Я ни в чем тебя не виню, глупыш! Но ты совсем забыл про лекарство! Пей.

Я заглянул в кружку и обомлел.

–Красное в-вино?!

Матушка вздрогнула:

– Н- да! – ответила она, шмыгнув носом. – Эт- то лекарство разбавляется вином... Так принято у всех...

– Мама, – тихо произнес я, – я ведь знаю тебя всю жизнь. Я знаю, когда ты лжешь.

– Петер, – воскликнула матушка, вскакивая с кровати, – как ты разговариваешь со мной?! Я – лгу?! Я – твоя мама!

– Тогда чем я болен? – кротко спросил я. – Скажи мне, мама! И я выпью.

Матушка задрожала так, словно вот-вот заплачет. Затряслись ее подбородок и щеки. Она произнесла:

– Нет, это ты лжешь, мне Петер. Или ты не видишь, что с тобой сталось? Пей, лекарство! Не спорь!

– То лекарство, которое ты купила у Земеройса?! – воскликнул я с отвращением, и в следующее мгновенье кружка полетела на пол.

Я разбил ее.

Матушка охнула и бурно разрыдалась.

– Что ты натворил? Ты сам не понимаешь, что натворил!

Но ее слезы не тронули меня. Глядя, как брошенная кружка истекает ядовитой кровью, я чувствовал торжество. То, чего я так долго боялся... кончилось! Это так поразило меня, что я готов был петь, плясать, хлопать в ладоши. И речь моя потекла порывисто и легко:

– Мама! Мама! Послушай меня! Не плачь! Ведь я жив и здоров, и никогда не был болен!

Матушка обернулась и посмотрела на меня. Я стоял перед ней в одной ночной сорочке, бледный, длинный, как лезвие шпаги.

– Знаешь ли ты, – тихо и зло прошептала она, – чем заплачено было за то лекарство?

– Да! – воскликнул я. – А ты знаешь, что меня невозможно ни обездолить, ни сделать несчастным? Потому что я счастлив мама, она... она любит меня!

Только я затих, как мама посмотрела на меня иначе. В ее глазах вспыхнул затаенный гнев.

– Вот как! – хмыкнула она, поджав губы. – Ты влюблен... ты...

Щеки ее тряслись, и вся она грузная, полная, вдруг собралась и встала, словно офицер перед солдатами, горделиво и непреклонно.

– Тебе ведь ничего больше не нужно, Петер, верно?! Ни наследства, ни трудов наших... Только любовь!

И тут она прошипела вне себя от досады и злости:

– Чего тебе не хватало?! У тебя было все и даже больше. А тут… Из- за какой- то венской куклы... Ты думаешь, это любовь?! Это любовь, когда ради избалованной пустышки мальчишки бьются до крови?

Меня трясло. Будто в лихорадке или во сне, я ощутил, как врывается в комнату, проникает мне в кровь дыхание ледяного ветра. Глубже и глубже до самого нутра...

– Она не кукла! – закричал я, позабыв обо всем на земле. – Она... Вся душа... чистейшего эфира! Не смей! Никогда не говори о ней такого!

На лице матушки гнев исчез. Что пришло ему на смену, я не ведал. Изумление? Страх? Нет, ни на что это не было похоже.

В комнату, с треском распахнув окно, и впрямь ворвался холодный ночной ветер. И разметал бумажные листы и полуседые мамины кудри. Я не знаю, как долго она смотрела на меня, ничего не говоря. Потом вышла. Как выплыла. Медленно, тяжело.

Я остался стоять в полосе лунного света, притихший и будто оглушенный тишиной.

Глава 13. Разрывая узы.

А потом голова у меня пошла кругом. Все мое существо, всю комнату, а может, и весь город охватило какое-то дивное волнение: и радостное, и страшное. Я неожиданно осознал, что вовсе не ветер ворвался мне в душу, разметав по комнате бледные листки, исписанные моими каракулями. И сам воздух ночной пронзительный и чистый, обжигал словно... эфир. Трепетанием эфира была наполнена ночь. Словно бокал – до краев.

Из- под моей кровати выскочил Курь. Запрыгнув на стол, он вытянул шею и пронзительно закричал:

– Что ты медлишь, Петер?! Вот же оно! Эврика! Ты назвал ее! Зови, зови свою Лизбет! Душа душе отзовется! Зови...

Я замер. Легчайшая дрожь восхищения прошла по кончикам пальцев. Чье- то неуловимое присутствие тревожило привычные вещи, преображая их в неведомые и странные.

Да, нет, ведь так не бывает. Но все же... Ведь Лизбет любит меня, толстого сыны колбасника, недотепу.

Лизбет, которая не касается земли, потому что... Лизбет летит.

И тогда дверь, затворенная матушкой, распахнулась передо мной сама по себе. И за ней предстала незнакомая комната, освещенная парой причудливых канделябров.

В комнате стояла Лизбет. Я сразу узнал ее. Как она была хороша! В нарядном платье с длинным серебряным шлейфом любимая стояла и смотрела в окно, озарённая сразу огнем свечей и лунным светом. Как она была печальна!

Я захотел было перешагнуть порог и очутиться рядом.

Я закричал:

– Лизбет!!!

И она вздрогнула.

Но прежде, чем я успел сделать хотя бы шаг, дверь в ее собственной комнате отворилась и ... к своей дочери вошел Земеройс.

– Вы так и будете мучить себя, душенька?! Поверьте, от ваших слез никому лучше не будет.

Говорил он строго, но очень почтительно. Признаться, я еще не слышал, чтобы с кем-нибудь из собеседников он говорил подобным образом.

Я застыл в ужасе, когда Земеройс, как мне показалось, посмотрел на меня, но, к счастью, так и не увидел.

Аптекарь, поцокивая тростью, подошел к столу и поднял причудливый серебряный кубок.

– Я вижу, вы еще не принимали лекарство...

– Н- нет, – откликнулась Лизбет потускневшим голосом, –простите, папенька, я не могу... Скажите ведь вы же...

– Лизбет! – наставительно произнес Земеройс. – Я не допущу, чтобы моя дочь так изводила себя из-за дурно воспитанного мальчишки. Такое поведение пристало только каторжнику! Вы и сами видели все, моя милая...

Лизбет замотала головой, видно было, что она вот- вот заплачет.

– Нет, папенька, нет, он хороший! Я клянусь вам в этом!

– И что именно кажется вам "хорошим", – хмуро произнес аптекарь, – в деревенском увальне, избалованном и тучном, что пожелал даром вкусить восхищения и почета! Чем он заслужил вашу милость? Почему вы готовы спорить из-за него со мной!

Губы девушки дрогнули, но она ничего не сказала.

– Объяснитесь, сударыня! – повелел колдун, и в его голосе зазвучала сталь. – Я все еще жду от вас ответа!

Она резко обернулась к отцу, и тогда в лунном свете я увидел, что она... почти прозрачная. Волосы ее отливали серебром, а сама она была точно сахар.

– Я же никогда ни о чем вас не просила, папа!– кротко начала она, но потихоньку голос ее стал твёрже, – К вам часто приходят люди со своими нуждами, и вы никому не отказываете. А я ваша дочь! Поверьте же мне на слово. Скажите, что, что...

– Что Петер не бил этого юношу?! – скривился Земеройс.

– Скажите хоть слово в его защиту, скажите... что он вступился за мою честь…

Видно было, что Земеройс разгневан, но даже голос его не дрогнул, когда он заговорил снова.

– Сударыня! Ради вашей чести я как раз лгать не стану. Мое чистое дитя, вы же сами понимаете, что это весьма дурно? Если бы вы были дороги юноше, он бы не вел себя подобным образом. Я помог ему. А что мы получили в благодарность? Только огорчение и слезы...

Тут мне стало прямо-таки гадко до тошноты!

– Лжец! – прошипел я, стиснув зубы.

Мне даже почудилось, что он услыхал меня, ибо затем Земеройс сказал:

– Ну, полно, душа моя, полно убиваться! Толстый сын лавочника попросил красоту, и она его развратила. В этом нет ничего странного. Увы, так бывает: прекрасное не живет долго на такой низкой основе.

Лизбет качнулась, мне сначала показалось, что ей стало худо, и я хотел уже перешагнуть порог. Как вдруг... Она встала перед колдуном, прямая и ясная, и надежда огнем вспыхнула в ее глазах.

– Да- да! Вот именно! Как вы можете не сжалиться над своим творением? Вы одели его красотой! Вы не можете потерпеть неудачу! Папенька, прошу, ради вашего искусства...

Впервые я увидел, как Земеройс побледнел. Он посмотрел на дочь с изумлением и не сразу вымолвил:

– Лизбет! Прекрасное дитя! Вы еще слишком молоды, чтобы знать такие вещи! Как часто на пути к истинно высокому приходится оступаться!

Тихая улыбка вдруг озарила его бескровное лицо. Это было так неожиданно, что я даже испугался:

– Но ради совершенного, – продолжал старик, – мы забываем все несовершенное и оставляем его навек. И тогда небеса вознаграждают нас подлинным, дивным и прекрасным за наш упорный труд! О, душа моя, не скорбите о моей неудаче! Я уже и сам забыл о ней! Как мне могло придти на ум что из куска колбасы можно сотворить поэта?!

Земеройс сухо рассмеялся.

– Так вы и забудьте! Выпейте лекарство. Иначе вы не поправитесь.

Лизбет приняла из рук отца кубок. Он казался непомерно большим и тяжелым для нее.

Земеройс уже собирался уходить, как Лизбет произнесла:

– Папенька... А как же я? Что если я никогда... не поправлюсь?

Земеройс повернулся к ней и спросил, словно нежнейший на свете отец:

– Что за вопросы, душа моя? У вас и мыслей таких быть не должно!

– Кому нужна девушка, – тихо произнесла Лизбет, – которая и дня не может прожить без вашего лекарства?

– Дитя, мое! Венец всей моей жизни... – проговорил Земеройс, так ласково и коротко, что я ни в жизнь бы не поверил, что это говорит он, если бы не услышал сам. – Вы нужны мне. Разве этого не довольно?

С этими словами он вышел. И я почувствовал, что гора свалилась у меня с плеч.

– Лизбет! – заорал я сам не свой.

Она обернулась. В тот же миг, я понял: она не видит меня. Тяжелый кубок дрогнул в ее руках и упал на пол.

Она зарыдала.

– Довольно... довольно, – только и расслышал я.

Как не было мне горько, а все же, я ликовал: она от меня не отреклась.

– Лизбет, это неправда, Лизбет! – заговорил я, не понимая сам, что несу, и, не ведая, буду ли услышан.– Ты не больна, ты не умрешь, ты не можешь погибнуть, что бы тебе ни говорили! Потому что ты прекрасна. Ты настоящая, Лизбет!

Она понемногу затихла. Прислушалась. Встала.

Я затаил дыхание, и услышал в тишине ее взволнованный шепот:

– А если и так, – сказала она и взглянула в окно, – что это за жизнь такая?! Пусть уж будет...

И, не договорив, она отстегнула роскошный шлейф своего платья. Тяжелыми складками он упал на пол, похоронив под собой кубок. Затем, она скинула башмаки, и вот уже на самых кончиках пальцев, Лизбет подбежала к оконной раме. Но распахнуть окно ей сперва не удалось. Конечно, ведь она почти ничего не весит!

Любимая оттолкнулась и повисла в воздухе, точно мотылек.

– Отворись! - прошептала она, едва не плача. И припала к стеклу.

И, наконец, то ли повернулся заржавевший крючок, то ли еще что- то случилось, но рама поддалась.

Окно с треском распахнулась, и Лизбет отпрянула.

Я не смел позвать ее снова. В то мгновение меня волной окатил страх высоты, мучительный, человеческий, знающий, что нет для людей никакого полета, а только погибель.

Но затем пришли и восторг, и восхищение, и дивная легкость. А еще тоска по воздуху, что сам и держит тебя, и несет, нежней и бережней, чем самые добрые руки.

Я понял: это была её тоска.

Моя Лизбет летит.

Вдоль сонных башен,

Нет иного пути–

Звезды укажут.

От жестоких обид,

Подлостей мелких,

Моя Лизбет летит,

В небо навеки,

Где веселье и бриз

Жизни горящей!

Ни личин нет, ни лиц,

В сумерках спящих.

Где поют на Луне

Лунные птицы,

А поют они мне,

Песню о Лизбет:

Моя Лизбет летит...

Сам не знаю, что такое я напевал.

Лизбет тем временем стояла, тихонько покачиваясь в лунном свете, а затем она расстегнула ожерелье и бросила его на пол.

Делая последнее усилие, или прощаясь с землей, Лизбет оттолкнулась от пола и нырнула в беспредельную ночь, полную шорохов и звезд.

И тогда ледяной ветер хлынул потоком в ее комнату, погасив все свечи в канделябрах. И дверь захлопнулась перед моим носом.

Глава 14. После побега.

Может показаться странным, что в ту ночь я смог уснуть. Да- да. После того, как я увидел, как моя Лизбет вышла из дома аптекаря в небесный простор и, вероятно, уже не вернется... Но я не думал тогда о разлуке. Если и впрямь влюбленным дано разделять и печали и радости друг друга, то я клянусь вам: на душе у меня было светло и мирно, как после мессы.

Еще не зная толком, не привиделась ли мне комната в доме Земеройса, я сперва ущипнул себя (это ничего не прояснило) затем улегся на кровать, предположив, что уснуть во сне означает проснуться в яви. И ни о чем не думая и не сожалея, я провалился в сон. И снились мне, надо сказать, буженина, телячьи котлеты с подливой и клецками, сладкие пироги и разные другие вкусные вещи.

Проснулся я поздно. Солнце стояло уже высоко, из окна лился в комнату золотистый веселый свет.

Проснулся я от того, что меня пытался разбудить Курь...

– Вставай, Петер! Вставай, сейчас же! У вас дома... судебный пристав! Вста...

– Приставный судеб?! – переспросил я и тут до меня дошло...

Я вскочил на ноги и принялся одеваться.

– Проклятье! Что ему нужно?! Чтобы я ответил?! Так я немедленно спущусь...

– Петер, подожди...– взмолился Курь, – твои родители уже сказали, что ты болен... Остановись, послушай...

– Уже здоров! – хмуро отозвался я.

– Дурья башка! – застонал Курь, когда я уже натягивал камзол.– Стой, тебе говорю! Ты не слышишь?! В постель, живо!

Я прислушался и вздрогнул. Шаги! Голоса! Совсем близко... Но нырнуть под одеяло я не успел.

Ручка двери повернулась под плаксивые увещевания моей матери:

– Какое там! Он даже не встает, совсем извелся, сударь, разве может он явиться, в таком виде?

Дверь открылась, и я предстал перед тощим господином судебным приставом во всей красе в своем парадном платье.

– Конечно, может, – широко улыбнувшись, сказал судебный пристав и облизнулся, – и явится! В суд!

И тогда меня спас... Курь! Он прыгнул на судебного пристава. Тот побелел и осел на пол. Матушка завизжала и покачнулась так, будто вот-вот упадет в обморок. Я подхватил Куря и бросился бежать с ним вниз по лестнице. Уже спустившись, я чуть не наскочил на отца, но, влетев сначала в столовую, а потом на кухню, я захлопнул за собой дверь и опустил задвижку.

Кухарка и две служанки, увидав Куря, с криком выбежали на улицу.

А в кухонную дверь уже ударили:

– Петер! Открой немедля!

Это был голос отца.

Единственное что пришло мне в голову, это схватить соломенную корзину и полотенце.

– Прыгай сюда! – велел я цыпленку.

Тот спорить со мной не стал, и я, накрыв Куря полотенцем, вынес его в корзине на солнечную многолюдную улицу.

Отбежав от дома как можно дальше, я укрылся в тени, в узеньком, грязном переулке и, не придумав ничего лучше, вывернул наизнанку дорогой камзол и вывалял его в грязи.

– Ты что делаешь?! – воззрился на меня Курь, высунув голову из-под полотенца.

Для верности я прошёлся по камзолу башмаками.

– То же, что и ты! – сердито отозвался я. – Сам говорил: красоте без убожества не обойтись.

И я напялил изгаженный камзол на себя изнанкой наружу.

А затем, обнаружив тут же мешки с углем, умылся угольной пылью. Вероятно, я стал похож на трубочиста. От былого великолепия не осталось и следа.

Курь наблюдал за всем этим очень серьезно и тихо сказал:

– Ты изменился, Петер! Помнишь, нашу первую встречу? Я совсем тебя не узнаю.

Уж не знаю почему, я смутился.

И вот в таком- то виде, держа в руках корзину с Курем , я и бродил по улицам родного города все утро. Куда мне идти, я не знал. Однако, моя уловка сработала: никто не пялился на меня, ну разве только поглядывали искоса "чистенькие" господа, когда я подходил слишком близко. И то хорошо: трудно быть красавчиком-Петером.

Одно плохо: ужасно хотелось есть. И дело не только в том, что я не завтракал. Изо всех пекарен пахло теплым свежеиспеченным хлебом, корицей и еще чем- то сладким...

Возле базарной площади мне стало совсем худо; там пекли лепешки. К счастью, в одном из карманов я обнаружил парочку мелких монет и, не раздумывая, купил пряник у торговца по своему обыкновению. Это оказалось ошибкой. Голод не только не прошел, но еще сильней разыгрался.

Тогда я впервые пожалел о своем круглом, как барабан, животе, в котором вполне помещался обед из пяти перемен с десертом! Пузо всегда входило передо мной в любые двери. Даже солиднейшие господа из магистрата могли позавидовать такому животу. Он, по крайней мере, не ведал о скребущем чувстве голода.

Город меж тем, кипел от слухов и перешепотов.

Говорили разное: будто бы в ночь сами по себе запели колокола, и внезапно налетевший порыв ветра распахнул оконные ставни, заставив горожан ворочаться в постелях. Те же, кто пробудился, от сквозняка, божились, будто неясный образ девушки плыл в звездном небе. Но верить ли заспанным глазам?

Так, старый ростовщик, страдавший бессонницей, едва не отправился прежде юбилея к вратам Петровым, когда самое чистое и прекрасное девичье лицо, из всех, что ему доводилось в жизни видеть, появилось в его окне. И видать, рай не светил бедняге, ибо небесная девушка скоро покинула его. Она пролетела мимо, оставив в душе испуганного старика чувство сожаления о прожитой жизни.

Поденщица клялась, что уснув за рукоделием, она проснулась от холода, и хотела было нащупать очки в полумраке. Но совсем рядом услышала тихий вздох:

– Петер!

Женщина перекрестилась, решив, что перед ней привидение.

– Господи, избави нас...

– Умоляю матушка, скажите... – голос показался поденщице совсем уж печальным. И старуха уверилась, что перед ней неупокоенный дух. Подёнщица призвала святого Апатия, а так же десяток других угодников, лишь бы не отвечать несчастному призраку. После этого видение оставило ее в покое, и старуха уснула без всяких снов.

По всей вероятности, и пастор тоже видел Лизбет, ибо на проповеди был чрезвычайно оживлен, и с большим вдохновением говорил о том, как важно не копить мирских сокровищ и рассчитаться со всеми долгами ибо:

"И совсем юные становятся духами, что уж говорить о старых ослах!"

Уж не знаю, кому и что задолжал пастор. Но духом быть совсем нелегко. Это я понял на собственном опыте, когда устав от урчания в животе, решился попросить милостыню в первый раз в жизни.

Важный господин обернулся на мой голос, но будто бы не заметил меня.

– Простите, мастер, вы не расслышали? – искренне удивился я, – Повторяю: я хочу есть...

Незнакомец посмотрел на меня как на черта и быстрым шагом удалился, ругаясь себе под нос.

–Петер, Петер, – сокрушался в корзине Курь, – когда человек не слышит, его не просят о милости второй раз.

Так же, одна портниха, что жила напротив дома судьи, поведала своей куме, что видела странный сон.

Будто за окном (а жила портниха, почитай, на чердаке) явилась девушка, бледнее лунного луча и милее света дневного... А глаза заплаканы. Мгновенье – и вот красавица, как мотылек, закружилась над площадью, заглядывая в каждое окно. И вдруг замерла возле одного из окон судейского дома. И застучала кулаками по стеклу

Но стекло ведь не зазвенит во сне, не так ли? Но в тот самый час ветер запел во всех щелях и дымовых трубах. Протяжно и печально, будто вместе с ним каждая немая вещь захотела излить душу в бессловесной песне.

"И такая тоска легла мне на сердце, – призналась портниха, – что я и проснулась. И первым делом из окна высунулась.

Уж не знаю, что нашло на меня! На улице никого. Только собаки лают. А я возьми, да и закричи:

«Сударыня, не знаю, кого вам было нужно, но у нас здесь таких нет! "

– И что же потом стало с девушкой? – спрашивал я снова и снова у разных людей.

Кто отнекивался, кто не видел, кто, приняв снотворное, вернулся обратно в теплую кровать. Чего же я ожидал услышать?! Лизбет летит. Мы смотрим в землю.

Иные сказывали, что видели только, как летящая девушка замерла возле шпиля старой церкви, в нерешительности озираясь среди звезд. Но больше мне ничего не удалось узнать.

Немного подумав, я решился даже подойти к дому Земеройса. Надежды было мало, но ведь там все и началось.

Но именно там поджидало меня настоящее столпотворение.

Лавка была наглухо закрыта. А народ, шедший с базарной площади, останавливался и, глядя на распахнутое окно на самом верху, шептался. Дом выглядел поблекшим и каким-то неживым.

И на всех устах одно и то же: Лизбет исчезла.

Как? Куда? Неясно! Аптекарь, говорят, рвет и мечет. Еще бы! Дочка сбежала... Уж не к тому ли красавчику, что являлся на именины к ней? Это который Петер, сын колбасника? Какое там! Наверняка, молодой дворянин. Сын колбасника в тот вечер начистил рыло судейскому сынку! Видать, пьян был, не иначе... А нонеча утек, сверкая пятками, едва ему велели явиться в суд. Стыдоба! Как нынче воспитывают без розог?! А у девушек бесстыдство одно на уме. К первому встречному не то, что бежать, – из окна лететь готовы!

Пользуясь отсутствием Земеройса, горожане нисколько не стеснялись в выражениях и прохаживались и на его счет. Хорошо быть храбрыми, когда тигра в логове нет!

Самые бойкие и бесстрашные из молодежи затянули куплеты:

Однажды некий венец

Задумался всерьез:

«Коль дочка не младенец,

Не лить бы горьких слез!

Едва упустишь время,

И в ночку потемней

Гусар спешит по Вене

За доченькой твоей!

Пускай сверкают люстры

И пенится вино.

По молодости чувство

И сладко и грешно!

Чтоб дочь от искушений

Надежно уберечь

Пора забыть о Вене!

Гора свалится с плеч!»

Красе голубоокой

Цвести ли за стеной?

За ней пойдут далеко

И знатный, и простой!

Летят друг к другу птицы,

Сплетутся два куста!

И над ханжой глумится

Царица-простота.

Она дарует сердце.

(Его наполнишь сам,

Но все благим и честным

Подвластно чудесам!)

Она утишит море,

Смеется пенью птиц.

Она научит споро

Летать иных девиц!

От юности и счастья,

От правды и страстей,

Покрепче запирайте

Веселых дочерей!

Но нет таких засовов

И нет таких оков,

Чтоб их единым словом

Не порвала любовь!

Природа всемогуща,

Но с нами ей не в лад;

Мы всем благим и сущим

Хотим повелевать.

Немного послушав, я плюнул и поплелся по улице, как побитая собака. И, правда, что Лизбет делать здесь? Без нас ей лучше. Да и, наверное, без меня.

– Петер, Пете...– прошипел из корзины Курь, когда и голоса людей и шаги случайных прохожих стихли позади. – Мальчик, скажи что-нибудь, или я скажу?

– Г- говори,– вымолвил я.

– Однажды я сказал, что тебя обгложут почище меня, – произнес Курь со вздохом, – и не останется у тебя ни капли жирка... Так вот, я не радуюсь Петер. Ни один бедняк не радуется, когда еще одним обездоленным становится больше на земле.

Но знаешь... я рад тому, что ты никогда не станешь, как я. Да- да, если с тебя снять и кафтан и блузу и весь твой белый жир, ты все равно будешь настоящим. Ей- ей, теперь мне многое понятно!

Курь как- то странно прищелкнул клювом:

– Поверь, цыпленок, такая птица, как Лизбет не влюбится в абы кого...

Увы, мне это совсем не польстило. Действительно, почему я?! Черт его знает!

– К чему ты это сказал?! – грустно возразил я. – Ничем я этого не заслужил. Вот и кончилось.

– Позови ее! – пылко прошептал Курь.

– Зачем? – тихо ответил я, покачав головой. – Зачем звать обратно на землю того, кто ее покинул? И потом. Ветер – вольная стихия. Если бы она хотела, разве не пришла бы к человеку, который лишился всего?!

– Какой же ты глупый! – проворчал Курь из корзины. – Всему тебя надо учить! Ты разве не знаешь, что на танец даму приглашает кавалер?! Ах, слушай!

Я остановился, и Курь в корзине затих. Мне послышался медленный шелест шагов. Кто- то шел за нами. Я не удержался и обернулся.

Женщина. Ни молодая, ни старая... Точнее так: лицо ее было молодым, но очень серьезным и усталым. И тут я понял, что это Берта! Наша горничная. Как давно я ее не видел! Матушка будто прогревалась на нее… А я и не знал за что.

Боже мой! Что стряслось!

Я задрожал. Я надеялся, что она пройдет мимо чумазого парня, но женщина остановилась.

– Господин Петер! Это вы!

Она не спросила. Она узнала меня.

– Вы, в- вы меня с кем-то путаете! – запинаясь, произнес я, не зная, чему ужасаться больше: тому, как изменилась Берта, или тому, что она узнала меня.

– Вы – Петер, – мягко произнесла она, – сын моего хозяина. – Как хорошо, что я вас нашла. Ведь из- за меня с вами все и случилось.

Голос ее дрогнул. Мне захотелось сказать ей что- то очень-очень хорошее, но только и смог вымолвить через силу:

– А что же взял с вас З- Земеройс?

Берта опустила взгляд.

– С нас, бедняков, нечего взять кроме собственной шкуры, – глухо откликнулась она, – одна утеха у нас, – забыться иной раз от всех трудов и забот.

Берта запнулась на мгновенье и произнесла со вздохом:

– Сон. Вот что взял у меня Земеройс. За то, чтобы еще день потрудиться на земле ради корки хлебной. "Что ж, не жаль,– подумала я, – коли будут силы!". И ни стало у меня ни дня, ни ночи, и слились завтра и вчера в один бесконечный труд. Потому что завтра – это тоже мечта, сон человека о самом себе.

Берта не плакала, но такая грусть была в ее глазах, что все мои беды показались мне пустой выдумкой. Слова утешения не шли мне на ум.

Тут горничная взглянула на меня серьезно и строго и произнесла:

– Она приходила. Искала вас. Совсем истаяла, стучась понапрасну в окна и души людские. Лишь мне одной могла поведать она о себе, ибо ни сна, ни мечтаний нет у меня больше.

Слушайте. Сегодня после заката у моста через Мельничий ручей Лизбет будет вас ожидать. Так она сказала. Не опоздайте.

Что- то было в голосе Берты, что заставило сдаться мое сердце. Я так и не посмел ни о чем у Берты спросить. Язык не слушался меня.

Медленно и тихо побрела Берта прочь от меня и вдруг обернулась, спросив на прощанье:

– Ведь вы придете?!

Я кивнул головой и пролепетал:

–Д-да!

И тут я понял, как боюсь этой встречи.

Глава 15. Крик петуха.

К Мельничему ручью я пришел задолго до заката. Сказать по правде, я был рад, что выбрался из города. Я с наслаждением умылся, снял грязный камзол, скинул башмаки и лег на траву. Здесь было покойно и тихо. Вечером и утром сюда наведывался разве что пастух со стадом, а так... возле обмелевшего ручья буйно разрослись ивы и кусты колючего шиповника. Тут мальчишкам очень нравилось играть в разбойников. О, я бы тоже играл еще совсем недавно, если бы меня не дразнили свиньей и бочкой, так, что хоть в школу не приходи!

В небе плыли кудрявые пышные облака... Все дышало беззаботной радостью чудесного июньского дня. Только мне было очень тревожно...

Стрекотали кузнечики, пели птицы, вдали мычали коровы. Хорошо, что кругом никого из людей, и в тоже время, худо быть одному. В конце концов, я задремал.

Когда небо окрасилось пурпурным, алым и золотым, а белые облака потемнели, я потянулся и встал.

В нетерпении и страхе я ходил босыми ногами по колкой траве. С мычанием и звоном медных колокольчиков мимо меня прошло стадо. А я провожал зарю, встречая с волнением первые звезды и большую, похожую на слезу, Вечернюю звезду.

Холодало. Я надел башмаки. Стрекот цикад становился все громче, и все быстрее таяла рыжая полоска зари над горизонтом. А так как людей поблизости не было, из корзины выбрался Курь и закукарекал по старой памяти провожая солнце.

И солнце село...

Боже мой! Сколько звезд!

– Петер!

Я оторвался от звездного неба и увидел Лизбет. Она ждала меня на мосту, не стояла, а парила, чуть покачиваясь... Я хотел обнять ее, но она вдруг отпрянула. От нее веяло холодом, как от ледяного стекла.

– Я... я попрощаться пришла, – сказала она тихо.

Но я все-таки обнял ее. Я уже знал, каково оно, прикосновение эфира.

– Какой ты теплый! – вздохнула она, – я думала, ты не придешь. Берта очень испугалась, когда я появилась...

И Лизбет заплакала. Сбивчиво и тихо она начала говорить:

– Я всегда знала, что во мне мало земных элементов. И папа мне говорил. Я не знала только почему. Мне... было так одиноко, Петер. Так хочется ощутить телесное тепло, обнять кого- то. Другие девушки и едят, и спят и плавают в речке, и вместе играют, а вот я... не могу... Нельзя! А вдруг кто поймет, что я – ненастоящая...

– Настоящая, – возразил я, замотав головой. – Самая настоящая. Самая...

Я не договорил.

Лизбет всхлипнула и посмотрела на меня смущенно.

– А еще, – тихо сказала она, – есть у меня и радость, о которой никому не расскажешь.

Любимая улыбнулась и, оттолкнувшись, застыла в полете, держа меня за руку.

– Какое это дивное чувство, когда сам воздух выносит тебя наверх! Как воображение и мечта, как чистая радость, как человеческое тепло, окрыляющее душу! Я так люблю легкое дыхание, поющее в каждой флейте, и ветер, что надувает паруса кораблей, поит всех созданий на земле и ... и никогда не иссякает!

Лизбет вдруг замолчала, и отвела от меня взгляд.

Но... папенька говорил, что у людей летать не принято, что это, это...

Лизбет опустилась ко мне...

– В этом ведь нет ничего дурного?! – спросила она робко.

– Нет, нет, конечно! – с жаром откликнулся я. Тут в лунном свете я увидел, что рука ее не просто бледная, а почти прозрачная.

– Вот и я тоже всегда это чувствовала! – воскликнула Лизбет. – Но как же мне было стыдно... Я все надеялась, что это когда-нибудь пройдет...

Она отвернулась.

– Но зачем вам все это?! Вы ведь настоящий...

– Я?! Лизбет! Я?!

Я готов был горько рассмеяться.

– Я, что жирнее любой сардельки?! Подо мной трещали стулья, стоило мне только сесть. Посмешище! Скажите мне, Лизбет, когда вы влюбились в меня, и почему?

Лизбет отстранилась.

– Это нескромный вопрос, Петер, – ласково, но непреклонно заметила она, как если бы мы говорили в гостиной. Но тут же добавила, улыбнувшись. – Не знаю. Наверное, когда засмеялась. Откуда мне было знать, что это вас обидит? Мне просто весело было в тот вечер. Кругом было много новых лиц и...

Хорошо еще, что в лунном свете не видно было, как я покраснел.

–У меня такое чувство было,– серьезно сказала она, – что я давно вас знаю. Это называется по-научному симпатией. Взаимным притяжением различных вещей. Вы когда-нибудь слышали о таком?

– Нет, – глухо ответил я. – я думал, что со стыда сгорю.

Лизбет засмеялась радостно и беззлобно, совсем, как тогда.

– Я тоже могу обидеться! Вы даже не говорили со мной потом, избегали меня на том вечере и дальше. А потом явились к папеньке за средством, чтобы мне понравиться. Так вы же не знаете, что нравится мне, Петер! Как в той сказке, где чародей, ваятель, портной и сапожник создали девушку необычайной красоты. Ваятель вырезал ее из дерева, портной одел, сапожник обул, чародей оживил. Они заспорили, кому красавица достанется в жены. И никто не спросил, чего девушка хочет.

Лизбет вздохнула.

– Если хотите знать, вы тогда напомнили мне ... облачко или пирожное, которое я никогда не могла попробовать. Или добрую сдобу с медом и молоком; она всегда пахнет довольством и нежностью. Как заботой и покоем пахнет чистая и пышная перина. И самое главное…

Лизбет смущенно опустила взгляд.

– Рядом с вами было так тепло! Словно вас долго-долго согревали; так накрывают опару, пока она не взойдет. Или это вы греете вокруг все и всех? Мне стало... сперва интересно. Потом я удивилась, почему на празднике вы не хотите веселиться и говорить, хотя, вроде бы для того и нужны праздники. И за это я их очень люблю, но...

Лизбет посмотрела на меня с такой пронзительной печалью, что сердце у меня обмерло.

– Но праздники проходят. Мы упустили очень много времени.

– Вы хотите сказать...

Я не договорил. Вот оно мое предчувствие, тягучее, пугающее, оно еще может не сбыться, оно еще может не спешить, если не высказать вслух...

– Я ведь, – дрогнувшим голосом сказала Лизбет, – не выпила лекарство. Там был земной элемент. А без него я исчезну...

Цикады пели в траве, и звенела вода, перекатываясь через камни на дне ручья.

Я снова обнял ее, ледяную, обжигающую нездешней чистотой. Мы долго стояли так и ни о чем не говорили.

– Самое подлое, – вдруг сказала она, – что от моей воли ничего не зависит. Никогда! Когда я тосковала, глядя на веселых стрижей, любовалась крепкими парусами или слышала, как смеются разноцветные флаги на ветру, я не могла даже бредить полетом. Меня сковывал стыд и это зелье моего отца. А теперь... Как бы я не любила землю, ее тепло и все, чего коснуться не могу, – я ее оставлю. Несправедливо!

–Лизбет! – прошептал я. – Не знаю почему, но из всех парней вы выбрали меня. Меня! А могли выбрать любого!

– Не знаю, – всхлипнул Лизбет, – может быть. А может, и нет. Вы тоже могли выбрать другую девушку. А как выбирают?

– Не знаю,– вздохнул я в полной растерянности.– Нет, другую девушку выбрать я точно не мог. Только тебя.

– Вот и я так же... Вот и я.

Время шло и ничего не происходило. Я не чувствовал уже пронзительного холода, только грусть.

– Отпусти меня, Петер! - попросила она, - Я хочу посмотреть, как течет вода.

Я разомкнул объятия. Лизбет стояла на земле.

Ни она, ни я еще не могли осознать, что произошло. Лизбет заглянула за край каменного парапета в текущую воду и робко возилась на меня.

– Мне не кажется это?!

– Н-н-ет! - прошептал я и замотал головой.

Она оттолкнулась, повисла в воздухе и вновь опустилась на землю.

–Как странно!– произнесла она. – А что, если правда...

Она посмотрела на меня с таким восхищением, будто увидела перед собой самое прекрасное, что есть на свете.

– Петер! Папа был прав!

Она захохотала, захлопала в ладоши и бросилась мне на шею. Тут я пошатнулся.

– Земля! – заключила она с гордостью, будто совершив открытие. И тут совершенно неожиданно она передразнила своего отца:

–"Земной элемент у вас в избытке!"

И добавила уже своим голосом:

– Конечно! Вот я и выбрала тебя! И сама связала то, что смешать невозможно! Каждый ищет и желает того, что ему... недостает! Conecto!!! Ха- ха -ха!

Я и не знал смеяться мне или плакать. Вот и стоял, как чурбан.

– Да что ты, молчишь, Петер! - воскликнула Лизбет. – Ведь если есть воля – все может быть! Ты не понял еще?! Ты сделал меня – настоящей! Интересно, я могу есть пирожные, спать, ну все как другие девушки? Как ты думаешь?

– Ты всегда настоящая! - тихо вздохнул я. Я был так счастлив, но счастье это было тяжёлым и серьезным, как торжественная месса.

Тут я заметил, что небо над горизонтом стало медленно бледнеть. Утро надвигалось на мир, словно волна молодого света.

И вдруг, откуда- то снизу раздался хрипловатый голос:

– Госпожа моя! Не поделитесь ли вы со мной успехом?

Это был Курь. К своему стыду я забыл о нем, а он до поры нас не тревожил.

– Вы обрели то, чего не имели. Так помогите и мне стать настоящим!

Я усмехнулся. Со мной он так не разговаривал.

– Конечно! – живо откликнулась девушка.– С радостью!

– Лизбет, – заметил я с грустью, – я все уже перепробовал! Не выходит!

– Попробуем вместе, – твердо сказала Лизбет, – я вообще раньше не пробовала!

Курь запрыгнул на каменный парапет моста.

– Так, возьми меня за руку, – проговорила Лизбет, – и твори свое заклинание. Как ты до этого поступал?

– Я не колдун! – возмутился я, однако, за руку взял.

– Будь живым! – торжественно и важно произнесла Лизбет и засмеялась. – Я тоже не колдунья... Ну, давай, вспомни, петушок, как весело клевать зерно, как славно биться в честном бою с каким-нибудь выскочкой, как радостно петь на рассвете, празднуя пробуждение! Никакая нечисть не может вынести, когда рядом кто-то так славит грядущее солнце!

Я вновь ощутил прикосновение эфира, пробирающее до дрожи, открывающее скрытое, выводящее на свет Божий глубоко запрятанное внутри.

И я заговорил:

Хило всегда начало,

Но из него взойдет,

Дерево у ворот,

Что простоит немало.

Вот и ворот не стало,

Дерево же цветет!

Лизбет подхватила.

Полдень сменяет утро,

Сын озарит отца!

Солнечного певца

Крик раздается трубный.

Немощное пройдет.

Ясное и прямое–

Это уже второе,

Первое лишь намет!

Солнечные лучи коснулись каменного парапета. Дивное волнение охватило все вокруг: деревья, травы, воды. Мир будто пробудился в одночасье, захмелев от пения и света.

Такого я не переживал и больше не переживу. Когда говорил я, а когда – Лизбет. Где заканчивалось небо, а где начиналась земля.

Ку- ка -ре- ку!

На этот крик откликнулись другие петухи, и разразилась подлинная какофония утренних голосов!

В свете восходящего солнца по парапету гордо расхаживал здоровенный петух, сверкая медно-красным, почти металлическим оперением.

Лизбет заглянула мне в лицо. Глаза ее, небесно- голубые сверкали неистощимым весельем. Она поцеловала меня.

И весь мир вместе со мной захлебнулся ликованием.

Глава 16. Пропавшая девушка.

Как чудесно начался этот день! Лизбет скинула башмаки и, визжа от восторга, пробежала по траве, покрытой росой. Затем она спустилась к ручью, чтобы окунуть в воду босые ноги. Обжигающая вода была ей нипочем, а вот я вздрогнул, когда она начала плескаться. Но зато... давно я так не смеялся.

А когда к ручью приблизилось стадо, Лизбет замерла от восхищения, наклонив голову на бок. И, правда, коровы, бредущие медленно и важно, походили на пышные белые облака летним днем.

А пастухи немало удивились, повстречав в столь ранний час возле ручья парня с нарядной девушкой. Но Лизбет легко с ними сдружилась: она очаровала двух мальчишек, признавшись со смехом, что никогда не видела, как доят корову, а ей очень хотелось бы научиться. Подивившись на "городскую барышню", пастухи позвали нас прогуляться с ними. Лизбет болтала без умолку! И я впервые увидел в ней просто девчонку: приветливую, веселую, озорную непоседу, которая за словом не полезет в карман и на шутку не скупиться! Как тягостно ей должно быть было под присмотром холодного, надменного колдуна, следившего за каждым ее шагом!

Пастухи рассказывали ей о разных забавных случаях, и, между прочим, справлялись: откуда у нас такой знатный петух. Почти все утро мы провели с новыми друзьями на поляне за дубовой рощей. Деревенские ребята поделились с нами завтраком, а Лизбет все- таки попробовала подоить корову. Смеялась она почти все время и всему. Но радость ее была так заразительна и светла, что только беспросветно тупой или черствый человек мог бы упрекнуть Лизбет в том, что ее веселье неуместно!

Так беззаботно прошло раннее утро. Старший из пастушков (а были они братьями) поиграл нам на дудочке, каждый из нас припомнил по одной любопытной истории.

Неожиданно младший брат сказал:

– А куда вы направитесь, честные господа, после того, как...

И запнулся.

– Может, зайдете к нам в гости? У нас ферма за холмом. А то в городе сейчас...

–Что?! – не вытерпела Лизбет.

Старший брат нахмурился как- то совсем по-взрослому.

– Вы ведь Лизбет... Сами сказали. Тут вся округа судачит о том, что в городе пропала девушка. А мы пастухи, а не идиоты!

Старший брат посмотрел на меня внимательным ясным взглядом:

– Да вы не бойтесь, сударь, мы вас не выдадим. Я ж понимаю, что к чему! А ребята вы хорошие, просто... не ходите пока в город, господин. Вам там кисло придется.

– Куда кислее! – проворчал я себе под нос, а братьям сказал. – Я ничего худого не сделал!

–Тут и без вины виноватым будешь, – ответил пастушок, – Это про вас будут говорить, что вы увели девушку из отчего дома.

– Вздор! – хмыкнула Лизбет. – Будто я без поводка не знаю, куда мне идти! Скорее уж я позвала его сюда... Ты помнишь, Петер?

Она улыбнулась мне, но мое веселье куда- то испарилось.

–Пойдем!– сказала она, легонько толкнув меня плечом, – сейчас мы пойдем домой, и я всем расскажу, что меня никто не похищал! Это чушь какая- то!

Она легко поднялась на ноги и сделала книксен:

– Благодарю вас, господа! Мы счастливы были посетить столь славное общество! Непременно нанесем вам визит.

Петер...

Я тоже встал, поклонился, как если бы передо мной были дворянские сыновья, и зачем- то прибавил:

– Ваш покорный слуга...

При Лизбет я не мог вести себя иначе.

–Как знаете! – пожав плечами, произнес старший из братьев, – До свиданья, господа!

И вдруг подмигнул мне и широко улыбнулся Лизбет. А затем тоненько запел нам вслед :

Бери, Елизаветта,

Блондина и брюнета,

Повесу, домоседа,

Разумника, глупца!

Один закон на свете,

Всем, кто богат и беден:

Нельзя быть чище света

И быть умней Творца!

Лети, отроковица,

В зените, где случится

Пылинке заискриться,

Где не найдет запрет!

Где нет избитых истин,

И нудных мин, и кислых

И все от века чисто,

И низменного нет!

Едва мы отошли от наших новых друзей, на почтительное расстояние, как я вымолвил:

– Лизбет! Постой! Послушай меня...

Она обернулась в недоумении.

– Может, не стоит так спешить? – протянул я.

– Но ведь так все решат, что ты, и впрямь, виноват! – возразила Лизбет.

– Правильно! Я виноват! Я избил судейского сынка на твоих именинах, я должен ответить перед судом. И, кроме того...

Я вздохнул.

– Лизбет! Я ведь, и, правда, звал твою душу! Да! В ту ночь, когда ты улетела... У меня больше нет ни наследства, ни чести, а ты пришла. Так зачем тебе со мной делить косые взгляды и позор?! Я не хочу так.

Я потупился.

– Что если тебе остаться тут... или принять приглашение нашего друга...

Лизбет топнула ножкой, и мгновенно налетевший порыв ветра заставил деревья суетливо зашептаться между собой.

– Не указывай мне куда идти, сын колбасника! – возмутилась Лизбет, скрестив руки на груди. – Ты даже не спросил, чего мне хочется!

Она обиженно фыркнула.

– Хорошо, – ровным голосом протянул я, слегка поклонившись, – и чего же тебе хочется?!

Лизбет насупилась.

– А то ты не знаешь? Ты говоришь так, будто я должна опасаться неведомо чего. Почему я должна без вины стыдиться?! Я не затем разорвала узы земных элементов, чтобы снова, снова...

Она посмотрела на меня как- то по новому, и не могу сказать, чтобы мне понравился этот взгляд.

– Лизбет, – неожиданно признался я, – там ведь Земеройс, я не за себя боюсь. Что если....

– Папа опять меня свяжет?! – прошептала Лизбет. – Не знаю, Петер, можно ли связать снова то, что разорвалось. Но...

Тут она умолкла, а потом добавила очень тихо.

– Даже если это случится, ты ведь меня не оставишь?

– Нет! – ответил я.– Ни за что!

Легкий ветер покачивал в траве длинные стебли колокольчиков. Шелестели зеленые кроны дубов. Что- то очень большое и серьезное будто стояло за моей спиной.

Пока мы говорили, Курь нетерпеливо рыл землю лапами, и вдруг пронзительно закричал.

– Ку- ка-ре-ку! Я тебе покажу помол, черт лысый!

***

Город встретил нас холодным равнодушием. К середине дня люди уже были плотно заняты своими делами. Если кто и глазел на меня и на Лизбет, я не обратил на то внимание.

Мы спешили к моему дому, не озираясь по сторонам.

Но, уже очутившись на пороге, я понял, что дверь закрыта. Сколько бы я не стучал – ответа не было! Мы с Лизбет заглянули в каждое окно. Никого! Даже дверь черного хода была плотно заперта.

– Проклятие! – простонал я, дернув дверную ручку в последний раз. Дом, будто выморочный, опечатали! Если только....

" Лавка! "– подумал я.

Лавка располагалась в соседнем доме, (его купил еще мой дед) но выходила на другую улицу.

Мы с Лизбет побежали туда. Лавка тоже была закрыта, но я принялся барабанить в дверь.

Неожиданно, я услышал, как упал засов. Нам отперла Берта, худенькая, уставшая.

– Дети! – охнула она, увидев нас, и добавила. – Заходите скорей.

Мы вошли в полутемную лавку, где пахло копченостями и ветчиной, чесноком и перцем так густо, что можно было зажмуриться.

Я засыпал Берту вопросами об отце и матушке, о том, почему наш дом стоит пустой и темный...

Берта лишь покачала головой:

– Вам виднее, почему о вашем доме нехорошие слухи. Нечистая сила распугал всех. Но это сейчас не важно...

В корзине, что теперь держала Лизбет, возмущенно заквохтал Курь...

– Вы и не знаете, господин Петер, – продолжала Берта. – Сейчас идет заседание ратов по вашему делу. Ваши родители там...

– Я немедленно отправляюсь туда... – выпалил я и хотел уже повернуться к двери, как услышал грустный и тихий вздох.

– Это ничего не изменит.

– Почему?! – изумился я. – Ведь я же пришел, я готов ответить.

– Вы опоздали, Петер. Разве вы не знали, что не явившаяся сторона признается виновной? К тому же вы ударили судейского сына, оскорбив все сословие судей. Нет, вы заранее признанны виновным, и нечего ждать справедливости.

Берта презрительно хмыкнула. Лизбет топнула ногой от возмущения. Я стоял, не жив, ни мертв. Неужели все... напрасно?!

–Так мы пойдем сейчас же в ратушу! – рассердилась Лизбет. – Это на моем празднике оскорбили гостя…

– Дитя света и воздуха! – воскликнула Берта в отчаянье. – Не зная сердец людских, чего ты добьешься? Ведь все решено! И речь пойдет лишь о цене, которую уплатит отец юноши за разбитый дворянский нос!

Берта горько усмехнулась.

– Конечно, о том, сколько стоит честь человека, вслух говорить не будут. И заседание пройдет при закрытых дверях. Вам на него не попасть!

– Проклятье!– простонал я слабым голосом.

– Это не все! – зашептала Берта, будто нас могли подслушать. – Дитя мое, Лизбет! Ходят слухи, что ваш отец, совсем помешался. Он будто бы винит Петера не то в исчезновении вашем, не то в гибели!

– Но я жива! – возразила Лизбет. – Пусть всякий увидит, что Петер ни в чем не виноват! Я пришла к нему, я сама его выбрала!

– Молчите! – испугалась Берта. – Если вы скажете такое, боюсь, для Земеройса это будет равносильно вашей смерти. Я не знаю тогда, до каких пределов дойдет его гнев!

–А мне все равно! – закричала Лизбет, и в душную лавку ворвалось дыхание ледяного ветра. – Если из-за меня обвинят невинного человека...

И тогда Берта встал у двери, загородив нам выход.

– Я никуда вас не пущу, – хмуро сказала она,– будто мало нам горя!

Тогда Лизбет тихонько подошла к ней и, заглянув женщине в глаза, коротко спросила:

– Сколько вы не спали?

Прежде чем Берта успела ответить, я ощутил тончайшее трепетание эфира. Лизбет подула ей в лицо, и уставшая Берта медленно обмякла, как ребенок, измученный нудным уроком. Я подхватил спящую женщину и усадил ее в отцовское кресло. Никогда прежде я не видел, чтобы кто-нибудь так блаженно спал.

– Кудах! – заявил Курь, высовывая из корзины голову, украшенную алым гребешком. – Влюбленные желают немного послушать, или нет?!

– Говори, – сухо произнес я.

Курь выпрыгнул из корзины и хлопнул золотыми крыльями.

– Я тоже не понимаю, зачем нам тащиться в ратушу, где нас не ждут…

– Но ведь... – начала было Лизбет.

– Не перебивайте, сударыня! Я сам видел, как некий кавалер вечерком распахнул дверь вашей комнаты, находясь у себя дома. Правда, Петер?

– Как это понимать? – удивилась Лизбет.

– Сам не знаю, – ответил я, пожав плечами, – позвал тебя, а оно само... Думал, не привиделось ли...

И я рассказал ей, что случилось в ту ночь, когда она избавилась от предательских уз.

– Так- так, – произнесла Лизбет, пройдясь по комнате. – Похоже на правду! У меня весь вечер было такое чувство, что меня кто- то зовет, и этот человек совсем рядом, но его не видать. О том, что люди иной раз видят события на расстоянии, мне доводилось слышать и читать. А папа говорит...

Тут Лизбет понизила голос.

– …что эфир связывает между собой все элементы и все вещи на свете, даже если они далеки. Надо проверить! Как ты стоял тогда, Петер? Что говорил? О чем думал и тревожился?

Я встал посреди лавки, прямой как палка.

Я думал тогда о тебе, Лизбет.

Но разве я могу так же думать об отце?! Я ведь так его подвел, и теперь даже не могу дать ответа! Или... Нет! Я пришел, чтобы дать ответ! Я дам его! За все, что я сделал.

Я топнул ногой. Тяжелая дубовая дверь прокопченной лавки медленно распахнулась. Но вместо улицы, залитой веселым солнечным светом, перед нами предстала огромная зала со стрельчатыми сводами.

Глава 17. Совет ратов.

Мы все трое затаили дыхание. На тяжёлых дубовых скамьях восседали славнейшие жители нашего города.

Многих из них я узнал. За длинным громоздким столом заседал городской совет, представители различных сословий. Увидел я и судейского сынка, напудренного так, что походил он больше на фарфоровую куклу, нежели человека. Скамья ответчика пустовала. Но рядом с ней стоял мой отец, понурый, будто постаревший.

И сердце мое неприятно заныло.

Матушка тоже была там, среди тех немногих зрителей, что были допущены в зал совета.

Но в центре зала стоял тот, кто более всех напоминал прокурора. Прямой и длинный, в темном камзоле, отливающем металлической синевой, в кудрявом парике, похожем на львиную гриву, этот господин опирался на трость.

Земеройс!

–Господа высокие раты! – говорил он медленно и четко, но голос его звенел от напряжения мучительной страсти. – Я настаиваю, чтобы и мое обвинение было выслушано. Ибо даже дело об оскорблении чести может подождать, когда речь идет о невинной девушке... Создании, которое, сам Господь повелел нам оберегать от мерзости искушений и всяческой нечистоты...

При этих словах аптекарь посмотрел на моего отца, так, будто желал испепелить его.

– Я прошу справедливости, высокий совет! Лукавый негодяй, отнявший у меня дочь должен быть осужден! А Лизбет – вернуться ко мне!

– У вас нет доказательств, – хмуро и твердо отвечал мой отец. Широкий и тучный, он казался колодой по сравнению с аптекарем, но при этом умел стоять на своем так, что не сдвинешь. – Мало ли парней в нашем городе, готовы были часами стоять перед вашей лавкой, высматривая известную особу?! К тому же... Откуда нам знать, почему убежала ваша дочь? Может быть от вас, а? Кто ж знает?

Колдун не дрогнул. Но в голосе его зазвучало ледяное презрение:

–Я не буду терпеть оскорбления от человека, который сам породил свой позор! Мне ли стоять, опустив голову?

– Так есть ли у вас доказательства? – спросил один из членов совета.

– Есть! – закричал Земеройс, извлекая из кармана листок бумаги.

– Письмо!– застонала Лизбет. – Да как же я...

– Вы узнаете подчерк вашего сына? – холодно спросил аптекарь, победно протягивая моему отцу записку.

Какое- то время отец молчал, а потом усмехнулся:

– Да, это его закорючки! И что это доказывает? Что он обещал послать вашей дочери буженины и не послал?! Так я его выдеру! Чтоб не транжирил мое добро...

– Это любовная записка! – возмутился Земеройс, которого затрясло от гнева. – Экий вы болван! Вы что же не можете прочесть, то, что осталось недосказанным?!

–Дайте-ка сюда, – попросил председатель совета, поправив очки. Взглянув на мои " закорючки", он вежливо ответил аптекарю:

– Вы правы, милейший! Не похоже это на выписку из мясной лавки.

Даже когда жилет лопнул на моем пузе перед Лизбет, я так не краснел.

После этого моя записка была зачитана вслух.

– Прости меня, Петер, – пролепетала Лизбет,– понимаешь, мне еще никто не писал...

– Высокие раты! – взвился вдруг над всеобщим перешепотом пронзительный крик моей матери. – Это наглая клевета! Всем известно, что мой сын был в последнее время тяжко болен. Он не выходил из дому. Когда ж ему бегать по красавицам? Столько несчастий навалилось!

Матушка протиснулась через ряды собравшихся к моему отцу и со жгучей злобой уставилась на Земеройса:

– А за дочкой своей, надо было лучше следить. Да!

Колдун прошипел что- то себе под нос. А советник из ратов одернул матушку:

– Успокойтесь, сударыня! Здесь присутствует ваш муж и представляет ваши интересы.

Но матушку было не унять.

– С какой стати, – взвизгнула она, – моему сыну отвечать за выходки наглой вертихвостки, что окрутила всех в нашем городе? Только ей все и бредят! А она дошла в своем бесстыдстве до того, что уже из окошка готова лететь на рандеву!

– Помолчи, – грубо оборвал ее отец.

Я тоже готов был молиться, чтобы матушка замолчала, мне даже стыдно было посмотреть в сторону Лизбет.

– Я-то промолчу, – прошипела матушка и гордо приосанилась, – но разве слухи умолкнут?! О девице, что ночами летает по городу, о ваших черных делишках...

– О моих черных делишках?! – сквозь зубы произнес Земеройс, взглянув на матушку так, что она побледнела.

Неожиданно подала голос сторона истца по делу разбитого носа.

– Высокий совет, мы все еще требуем возмещения причиненного зла! Если не с колбасника, так, по крайней мере, со стороны той, из-за кого преступный юноша посмел ударить дворянина. Да, господин Земеройс! Или ваша дочь думает, что может безнаказанно смущать покой честных горожан?

– Неправда!– горько воскликнула Лизбет и посмотрела на меня с тоской:

– Я искала тебя, Петер, а он...

Земеройс ничего не ответил. Страшным взглядом обвел он собравшихся и еще крепче сжал в руках свою трость.

– За свое зло рассчитывайтесь сами, – глухо произнес он, – Для себя вы искали одних только благ. Неужели вам не по карману дурное?

Зал затаил дыхание. И в тишине матушкин голос зазвучал торжеством:

– Не с вашей славой печалиться о чужих грехах!

Но тут раздался насмешливый оклик:

– Легко тебе попрекать других дурной молвой, колбасница! На себя посмотри! У какого коновала вы покупаете свинину?

Тут поднялся такой невообразимый гвалт, что в нем не разобрать было: чей старик обзавелся вдруг молочными зубами и кто свел на соседа ненавистный свищ. Пришлось членам совета вновь и вновь призывать к порядку!

Я взглянул на Лизбет. Она стояла у дверного косяка и дрожала. Кто знает, быть может ей пришло на ум, что ее отец был в чем- то и прав...

– Высокие раты! – прогремел над всеобщим гулом властный и полный гнева голос Земеройса. – Справедливости и защиты!

Все как- то быстро стихли. Непонятная тревога будто сковала людей, даже мы с Лизбет, стоявшие у распахнутой двери, почуяли ее.

– По какому праву мою чистую, непорочную дочь так жестоко оскорбляют эти люди?!

Земеройс вздрогнул. Он все еще был грозен, но что-то униженное и жалкое было в самом его положении. Будто у волка, которого затравили собаки. И впервые я увидел в этом колдуне нечто человеческое.

– Все, в чем заключена суть моей жизни, венец всех моих трудов, лишений...

Аптекарь глубоко вздохнул.

– ….будет похерено из-за избалованного мальчишки, который никогда не жаждал высокой истины и красоты, которого, раскормили, как свинью на убой. Нет!

– Да, как вы смеете! - вне себя от гнева закричала матушка. – Это ваша дочь – пустышка! Мой сын...

Земеройс окинул взглядом весь зал. Худой и бледный, он держал свою трость, будто скипетр:

– Слушайте, высокие раты! Если ко мне не вернется моя Лизбет, если она исчезнет совсем... все пожнут последствия этого сполна! Предупреждаю вас! Мне здесь никого не жалко!

Лизбет содрогнулась, она хотела уже перешагнуть порог, но я удержал ее.

– Господин Земеройс, – прозвучал в абсолютной тишине голос главы совета, – вы не смеете нам угрожать! Вы же утверждаете, что сын колбасника ... вскружил голову вашей Лизбет. Коли ваша дочь сама забыла о своей чести – кого в том винить? Нельзя защитить то, что уже потеряно.

Отовсюду полетели одобрительные возгласы, упреки, смешки.

Земеройс, непреклонный, ледяной, вытянулся, словно струна, поднял свою трость и ударил ей оземь.

– Началось! – прошептала Лизбет и закрыла глаза.

Пламя охватило колдуна, но не золотое, не алое, а черное, не дающее света. Оно расползалось по полу, точно огромное чернильное пятно. Люди в зале, побледневшие от страха, не смели шелохнуться, заворожено глядя, как подбирается к ним огонь. И, дрожа перед его чадом, начали меняться и плыть очертания предметов.

Да, вся зала теперь плыла: высокие стрельчатые своды опустились, как у пещеры, маскароны скалились и корчили отвратительные рожи. А с позолоченных старинных гербов зарычали львы и захлопали крыльями грифоны.

–Жалкие твари!– закричал Земеройс окаменевшим от ужаса людям. – Безразличные ко всему, кроме своих страстишек, но вечно, вечно несытые! Вы оскорбили мою дочь, мою прекрасную Лизбет... Вы, равнодушные к тайному, слепые для красоты! Ужели мое дитя должно погибнуть среди вас, как всегда гибло все высокое и прекрасное, а вы останетесь жить, чтобы жрать? Нет!

Я больше не мог удержать Лизбет. Она сорвалась с места и, переступив порог, очутилась в зале совета.

С криком: " Папа, остановись, я здесь! " она побежала прямо в огонь.

Я не помню, что со мной сталось, как я очутился в зале, что творилось в моей голове.

Все произошло в мгновение ока. Пламя дрогнуло и застыло, будто стекло, а вместе с ним и вся зала. Люди закрывали лица руками или стояли, выпучив глаза, с безмолвным криком на устах. Не двигаясь. Точно статуи в церкви! Жуткое это было зрелище! Страх, что во времени замер.

Земеройс обернулся и вздрогнул:

– Лиз... Лизбет... – выдохнул он. – Как?! Как это возможно.

– Папа, не надо, – со слезами в голосе заговорила Лизбет, – нет никакой гибели, посмотрите, я жива, я здорова. Мне больше не нужно лекарство и…

– Ты... что же... стоишь на земле?! – прошептал Земеройс и пошатнулся.

– ...вы были правы, папа, – продолжала Лизбет, и голос ее окреп, – все на свете связано! Искони. Навеки! Вы – великий ученый. Но нет смысла сковывать меня узами. Я сама их разрываю. Я сама себя связываю. Петер не сделал ничего плохого! Это я его выбрала... Сама!

Ясная, прямая и светлая, она двигалась прямо на колдуна, не боясь, не гневаясь. Дочь эфира, что в каждого вселяет душу, будь он даже скелет.

Земеройс попятился.

– Я не знаю тебя, – произнес он севшим голосом, и на его лице застыла новое, непонятное выражение. Смятение?! Презрение? Страх? Ни на что оно было не похоже.

– Творение непорочной мысли, – продолжал колдун, отступая к стене неподвижного пламени, – чистое, неземное! Такой я мыслил тебя... Великий Трисмегист?! Как? Что сделалось с тобой?! Ты не мое дитя! Ты ... что ты такое?

–Господин Земеройс, – разозлился я и встал между колдуном и Лизбет. До этого он даже не смотрел на меня!

– Прекратите оскорблять собственную дочь! Сегодня вы только этим и заняты. Если вы считаете, что я ее недостоин – накажите меня! Меня! Но только не Лизбет и только не всех этих неповинных людей. Я дам за все ответ! Ну что же?! Превратите меня в свинью или во что почище?

Голос мой был удивительно спокоен. А внутри все горело.

Если бы колдун обернулся лавиной, я все равно бы остался стоять между ним и дочерью.

Но Земеройс только глядел на меня мутными глазами старика, сжимая трость в жилистых руках. Старик, сморщенный, сухой, дрожащий от гнева...

– Что ты сотворил! – прошептал он. – Тварь из праха земного... Я облек тебя красотой, а ты... вот что... отобрал у меня...

Мгновенье – и жгучая ярость вспыхнула в его глазах. Земеройс ударил меня тростью по голове с такой силой, что я едва не упал.

Откуда- то словно издалека до меня донеслись неразборчивые слова Земеройса, или скорее пение... Но, прервавшись на полуслове, аптекарь вскрикнул.

На него налетел петух, словно язык живого подлинного пламени.

– Дверь!! Дверь! Бегите скорее, дети!

Лизбет повлекла меня за собой. Вряд ли я мог бы помочь Курю... Нельзя было и дальше распалять гнев колдуна. Мы кинулись к двери. С единственным желанием: выйти из залы совета в лавку колбасника!

Позади нас Курь налетал на аптекаря снова и снова, с квохтаньем и криком. Но потом вмиг все стихло. Я не видел, освободившийся от петуха, Земеройс топнул ногой.

Дверь! Наконец- то дверь!

Но, переступив порог, мы очутились не там, где думали оказаться.

Глава 18. О трех кубках

Нет, это была не лавка моего отца и деда. Это была комната Лизбет в доме Земеройса. При свете луны все тут выглядело иначе, но все же я узнал это место. Тут же на полу лежал серебряный шлейф, там, где его оставила Лизбет. Грустно и тихо трепетали шторы у раскрытого окна. Мы испуганно озирались вокруг, и наши отражения в зеркалах встречали нас таким же взглядом.

– Да как же это? - пролепетал я, глядя на Лизбет.

Но в ее глазах было то же замешательство.

– Итак! – прохрипел совсем близко старческий голос. – Чтобы вновь связать все узлы, надо вернуться к... началу.

На другом конце комнаты, неотступный, как тень или проклятье стоял Земеройс. И серебряный кубок, клянусь, тот самый, что он прежде подносил свой дочери, был в его руках!

– Еще можно все исправить, – глухо произнес колдун. – Конечно, где- то закралась ошибка. Может, земной элемент, добытый от человека, не подходит, может, еще что-то... Да, признаю, сыну колбасника удалось привязать к земле, то, что не от кровей земных...

Размышляя вслух, старик не сводил с меня взгляда, прожигающего до костей.

Земеройс горько усмехнулся.

– Хотя и не искусством, а тем способом, что больше годится для деревенской пастушки... Но когда распадется связь земных веществ, всякая душа навеки освобождается от всего, что ее держало: от ненависти, привязанности, любви.

Я снова заслонил Лизбет от колдуна, будто это чем- то могло помочь. Я и понятия не имел что делать.

Колдун воззрился на меня выцветшими глазами, сияющими как две луны. Взгляд этот светился каким- то странным торжеством, хотя, вроде не осталось у этого человека никакой радости.

Я не вынес:

– Хватит угрожать!

Бескровный рот колдуна растянулся в безобразной улыбке:

– Где та земнородная тварь, тот сын земного праха, что обещал мне дать любой ответ, какой я захочу?

– Перед тобой! – хмуро ответил я.

– Петер, послушай... – начала было Лизбет.

– Я предлагаю дуэль! – провозгласил Земеройс. – Я не держусь за свою жизнь, ибо все, чем я жил, заключено было в ней, дочери эфира! А что же ты, колбасник? Разве не знаешь ты, что все людские узы однажды разрушатся вместе с людьми? И останется только мое искусство, высокое, неподвластное времени. Или... умрет со мной. И тогда, да Лизбет будет связана с тобой, до поры. Ты слышишь? Я пока еще предлагаю! Все же ты смог оплести путами неземную деву... Ну? Что?

– Я дам ответ, – тихо сказал я, не зная, что за этим последует. Нет, ничего иного я ответить не мог. Пусть так все кончится.

– Какая может быть дуэль?! – закричала Лизбет. – Это подлое убийство! Не соглашайся, Петер! Ни колдовства, ни оружия...

– Разумеется, – перебил свою дочь Земеройс, не сводя с меня взгляда,– если бы я хотел убить... Это было бы убийство неразумной твари. Дуэль требует отваги, которой у него нет. Требует чести... но много ли чести в колбасной лавке?! Остается только одно: слепой случай. Ты ведь не выпил тогда красное вино, Петер?! Так выпьем вместе. За Лизбет.

И Земеройс вытащил из кармана крохотный флакон.

– Это не яд,– продолжал он, – этот состав я хранил для себя, чтобы без боли и гнева, когда придет час последний, исчезнуть из мира. Совсем! Разорвать все связи земных элементов. Нельзя выпить противоядие, если не останется даже тела! И капля этого состава будет в одной из чаш, в другой– вино без примеси. Ну что? Я предлагаю тебе то, что ты вполне умеешь, земнородный: пить и жрать!

Озноб прошелся у меня по спине.

– Когда это, – вспыхивая от гнева, прошептала Лизбет, – дуэль ядов стала честной? А если выпью и я? То, ваше лекарство? И будет три чаши?! А? Чтобы всем выпал случай вкусить пустоты!

– Лизбет! – закричал я, оборачиваясь к ней, вне себя от страха. – Нет! Лети, Лизбет! Лети, пока можешь! Как же можно ставить тебя на кон?!

Она осталась стоять на месте, глаза ее были ясны.

– Посмотри сам, – тихо сказала она, – разве он захочет, чтобы я исчезла?!

И впрямь, Земеройс был очень бледен. Он впервые смотрел на свою дочь, так же, как и на других людей.

– А пусть бы и так, – произнес он после недолгого молчания, – если мой замысел погиб.

Земеройс поставил серебряный кубок на стол.

Затем развел руками, как дирижёр, и стало три кубка, не отличимых друг от друга.

– Выпьем! – усмехнулся Земеройс, и показал мне, что в крохотном флаконе с небытием – абсолютно пусто.

А в кубках и впрямь темнело с виду самое обычное вино.

В горле у меня пересохло. Я не мог даже простится с любимой, просто смотрел на нее, не отрываясь. Как же ты прекрасна!

Еще бы немного подождал колдун!

Но Земеройс ждать не стал.

Он сам протянул один из кубков Лизбет. И она взяла, не выказывая страха, встретив полный самодовольного презрения взгляд колдуна.

– Вы – первый, – с тихой издевкой сказал Земеройс.

Я стоял, не шелохнувшись.

– Ну же! – обойдя вокруг стола, накинулся на меня колдун. – Чего медлишь, или мужества не стало?

– Что вы дали Лизбет? – хмуро спросил я. – Я думал, все возьмут свои кубки сами! Нечестно!

– Нечестно?! – вспыхнул гневом, Земеройс, – Не учи меня чести, мальчишка! Честью ты, что ли искал внимания моей дочери? Чести ли ты желал всем сердцем, когда пришел ко мне, безобразный, как боров...

И тут за спиной колдуна на столе, я увидел ... Куря. Вид у него был плачевный, но быстрее, чем я успел охнуть, он окунул голову в левый кубок... и ничего не произошло. Курь спрыгнул со стола и затаился.

– Лишь суетной красоты, бренной оболочки желал ты, низкий трус! – вещал Земероейс, искоса поглядывая на свою дочь. – А теперь, теперь боишься с ней расстаться?! Что скажешь, Лизбет?

Ни слова не говоря, я широким шагом подошел к столу и взял левый кубок.

– Лизбет! – произнес я, стараясь себя не выдать. – Можно я выпью из твоего? А ты...

– Жалкая тварь! – прошипел Земеройс. – Ты и впрямь так боишься за свою шкуру?! Так знай, что и сам я не знаю, где лекарство, где яд, а где просто вино!

– А я буду пить из твоего кубка, – тихо сказала Лизбет, – а ты из моего.

– Пьем! – объявил Земеройс.

И мы с Лизбет выпили. Она – чистого вина из моего кубка, и я улыбнулся от радости... А я, едва сделав глоток, не смог устоять на ногах.

– Петер! – закричала Лизбет, опускаясь на колени, рядом со мной.

Как- то все потемнело у меня перед глазами. Странное чувство, будто работал весь день, а потом рухнул в кровать.

Уф!

Наверное, я был очень плох. Первым, что я увидел, придя в себя, было заплаканное лицо Лизбет...

– Ли- Лизбет, – пролепетал я, – кажется, это не яд. Не плачь, пожалуйста.

Она поцеловала меня, и не один раз, хотя я едва ли соображал хоть что-то. Но ледяное дыхание эфира, ее радость, терпкая, смешанная со слезами привели меня в чувство.

– Лекарство! – повторяла она без конца. – Мое лекарство! Вот что ты выпил!

Я приподнялся на локтях. Комната уже не кружилась у меня перед глазами. Длинные полосы солнечного света лежали на полу. А на краю стола, словно на своем насесте, восседал медно - красный петух.

Он то и дело перебирал лапами от волнения, а, в конце концов, закукарекал, так пронзительно и чисто, словно у него вместо глотки строевая труба.

Лизбет помогла мне встать.

Уф! Неужели это лекарство крепче доброго вина?!

Колдуна нигде не было. Только на полу, поблескивая серебром шитья, остался лежать пустой камзол. И медленно оседала пыль, заметная только в ярком солнечном свете.

***

Кажется, во всей Вене я не нашел более полного издания сочинений Геродота! За все годы моей учебы я не видел ничего подобного. А купил в итоге ... шляпку! Глупости, конечно, но Геродот, хоть и был человеком умнейшим, а не улыбнется мне из могилы. Да и не надо!

Даже в столовой слышно, как смеется Лизбет, кружась возле зеркала. Но голос у нее теперь иной. Глубже, сильнее... Он похож на ручей, где на перекатах блистает пена, а в глубине непроглядная грусть. В той проклятой дуэли я победил, а любимая проиграла. А ведь она готова была вкусить пустоты, лишь бы никому не пришлось за нее погибать! Два человека связывали с землей дочь эфира, остался только я. И самое возвышенное не уцелеет на свете, если его не согреет людское тепло. Но как бы я жил без нее?

Уф...

Я откинулся в кресле. Обед был закончен, но мне не хотелось вставать, даже когда со стола убрали.

О том, что наш дом славится редкостным сумасбродством, давно судачат во всех гостиных столицы. Но то ли это неправда, то ли я привык.

Подумаешь, ходит у нас по комнатам... петух! Если задуматься, попугай – куда более странная птица.

– Что такое, Петер? – спросил у меня Курь, вспорхнув на стол. – Что вздыхаешь?

– Тес-с-сно, – произнес я.

– Так расстегнись! – рассердился Курь, – Зачем было упираться и обедать дважды: в гостях и дома?

Расстегнуть жилет оказалось непросто. Зато потом я, и впрямь ожил, хотя вряд ли снова его застегну. Придется заказывать новый: живот так и просится на простор.

– Ну?! – грозно произнес Курь, ожидая ответа.

– Так вкусно же! - оправдывался я. – И потом... Лизбет ждала меня... Вот как я откажусь? Нет, уж лучше лопнуть!

– Она тебя совсем разбаловала! – сокрушался петух. – Так и соломинка растолстеет.

Он был прав. Я давно уже не стройный юноша. Лицо заметно округлилось, а пузо всюду входило впереди меня, раздувшись, точно парус. Но...

Вот она все такая же, хотя на самом деле, еще прекрасней.

Одно слово – Сильфида. Не от земных кровей.

Сейчас умчалась мерить шляпку... Я медленно поднялся, опираясь на черную трость; последнее, что осталось от человека, повелевавшего духами, но не людьми. Кто бы чего ни говорил, а ведь Земеройс был великим витией. Жаль, пропал напрасно. И дары его вместе с ним, не послужив ни Богу, ни людям. Человек – единственная стихия, что возгорается сама и потому разрывает всякие узы, если не свои, то чужие.

А теперь именем аптекаря в моем родном городке только пугают детей. Не сыскать в его доме ни черных книг, ни зелий, а свидетели давно все переврали. Только, боюсь, черный огонь до сих пор тлеет где-то под спудом, ибо желания людей как песок морской, а вот счастье трудно.

Скоро все забудется. А значит повториться снова.

Но о чем это я?

Я заглянул в раскрытую дверь гостинной. Господи, до чего же удивительно и страшно, когда покой ученого или семейный обед, тишину или суматоху человеческой жизни вдруг озаряет улыбка той, что никогда не потускнеет и не померкнет!

Вечно юная и неодолимая, как смерть, перед огромным зеркалом великолепная дама в платье цвета весеннего неба, поправила шляпку и всплеснула руками, увидев меня.

–Петер! Какая красота! Я вознагражу тебя по-царски.

С этими словами она бросилась ко мне и меня обняла.

– Ну как же так... – вздохнула Лизбет с легкой обидой. – Мой милый принц, я вас даже объять вас не могу!

Я рассмеялся.

Вечером дают в опере " Волшебную флейту". Надо не опоздать.

26 февраля 2023