Леший и кикимора

Глава 1

Жил в дремучем лесу Леший. Неказистый такой, что даже медведица-мать, укачивая медвежонка, приговаривала: «Не плачь, а то Леший из чащи возьмет». Волосы у него из мха, вместо носа сучковатый корень, а по веткам ступает, будто по земле. Он так привык прислушиваться к лесу, что его душа будто сама собой разрослась, в ней хватало места и для робкого шёпота осин, и для спокойного сна вековых елей, и для звонкого, неугомонного смеха ручья. Он был для всех защитой. Кабанят от охотничьих капканов уводил, заблудившегося волчонка к логову провожал, а если сухое дерево грозило упасть на барсучью нору, то тихонько под утро валил его в сторонке. Лес отвечал ему взаимной любовью - кормил ягодами, укрывал мягким мхом для сна. И шли к его старой, дуплистой сосне гости: то белка орешков притащит, то филин с ночной весточкой прилетит.

А сердце Лешего тянулось к болоту. К тихой опушке, где клюква алым ковром стелется. Там, на рассвете, когда туман еще цеплялся за осоку, появлялась она... Кикимора болотная. Стройная, с волосами цвета вечерней зари и глазами, как две блестящие росинки. Она смеялась звонко, и лягушки, подхватывая ее смех, заводили свою хриплую, веселую песню. Леший затаивался у старой ольхи и слушал. В его большой душе звучала тихая, незнакомая щемящая мелодия, но такая сладкая. Каждое утро он собирал для нее букеты. Не рвал, а просил у леса: гвоздику-травянку, колокольчики, веточку багульника с нежным запахом. Клал их на камень у тропинки, а сам прятался. Видел, как она, улыбаясь, поднимает его скромный дар и вплетает цветы в свои рыжие косы. И в его груди, там, где, казалось, должны быть только сухие ветки да палые листья, расцветал целый луг надежды.

И решился он не просто молча дарить цветы, а сказать. Пригласить ее в свой мир, под сень своих елей, в ту самую большую душу, что готова была стать для нее домом. Долго думал, как красиво позвать, слова в душе перебирал, как драгоценные камни. И лес помогал: сова мудрую речь нашептала, ручей — плавные слова, а ветер — вдохновение.

Настало то утро. Леший вышел из чащи как жених. Мох на голове старательно приглажен росой, в руке самый красивый букет из иван-да-марьи. Кикимора кружилась на кочке, напевая.

— Кикимора… — начал он, и голос его, обычно похожий на шум листвы, прозвучал непривычно громко.

— Я не богат видом, но богат верностью. У меня нет хором, но моя душа — просторный терем. Я не умею петь, как ты, но всю жизнь буду охранять твои песни от любой бури. Пойдем со мной. Будем вместе встречать зори и провожать туман. Я буду тебе и домом, и защитой, и тихой гаванью.

Он говорил от всей души, и казалось, сам лес затих, слушая эти простые, честные слова. Даже лягушки смолкли.

Кикимора перестала кружиться. Подошла ближе. Взглянула на его искреннее, некрасивое лицо, на букет в его руке. И… рассмеялась. Звонко, раскатисто, как будто сорвался в овраг горшок с бубенцами.

— Ой, Леший, Леший! — вытерла она слезу смеха. — Да ты посмотри на себя! Ты — лесной дух, сухой и мохнатый, а я — болотная краса. Мне с лягушками песни петь да туманы кружевами плести. Не для тебя эта ягодка цвела! Ищи себе невесту в буреломе, а мое сердце вольное, ему в тереме твоем душевном тесно будет!

Развернулась и прыгнула в трясину, только рыжий огонек волос мелькнул и пропал в белесой дымке.

Леший замер. Букет выпал из его руки и бесшумно утонул в темной воде у берега. Он не двинулся с места. Стоял, пока солнце не поднялось высоко и не высушило росу на его моховых волосах. Помрачнел. Не просто загрустил, а будто внутри него погас тот самый свет, что помогал находить тропы в ночи и лечить сломанные крылья.

Он ушел в самую глухую чащу. И звери, и птицы заметили перемену. Он по-прежнему оберегал лес, но делал это молча, невидимо. Не стало слышно его тяжелых, добрых шагов по ветвям. А с болота по-прежнему на рассвете доносились беспечные песни. Кикимора смеялась с лягушками, плела венки из кувшинок и, казалось, совсем забыла о том, что кто-то предлагал ей свое большое, доброе сердце.

Но однажды осенью, когда лес оделся в багрянец и золото, случилась в тех краях беда. Пришли чужие люди с грохочущими машинами. Они не просто рубили лес, они убивали его, вырывая с корнями жизнь. Звери в ужасе разбежались, птицы улетели.

И тогда из самой сердцевины чащи вышел Леший. Он не был уже просто неказистым лесным духом. Он был воплощением гнева самого леса. Вокруг него завывал ветер, ломая буреломом сучья над головами людей. Земля уходила из-под ног, обнажая холодную глину. Его крик, в котором слились ярость медведя, шипение гадюки и скрежет рвущихся корней, заставил самых стойких дрогнуть. Нечисть лесная, что обычно боялась его, теперь шла за ним, являясь в видениях и кошмарах. Люди в ужасе бежали, бросив свои железные чудища.

Лес был спасен. Но когда всё стихло, Леший, обессиленный, стоял среди спасенной, но израненной рощи. И тут он увидел ее. Кикимору. Она робко выглядывала из-за покореженной березы на окраине болота. В ее глазах не было смеха. Был страх, уважение и… щемящая досада.

—Я… я не знала, что ты… такой, — тихо сказала она.

Леший медленно повернул к ней свое лицо всё такое же, с мхом вместо волос и сучком на носу. Но теперь в его взгляде не было ни надежды, ни мольбы. Только глубокая, бездонная печаль и спокойная сила.

— Я — такой же, как и был, — проговорил он голосом осеннего ветра. — Просто раньше ты смотрела на мою оболочку. А теперь увидела то, что внутри. Но душа моя, что ты когда-то сочла тесным теремом, устала. Ей нужен покой.

Он повернулся и пошел прочь, растворяясь в тенях оживающего леса. На этот раз навсегда.

А кикимора с тех пор поет свои песни уже не так весело. И в ее смехе, если прислушаться, иногда слышится отзвук того самого тихого, честного голоса, что предлагал ей свой просторный терем. Ей открылась простая, но горькая правда: самое ценное часто прячется в тени, в самой гуще леса. И не всякий взгляд сумеет выхватить эту настоящую красоту, не всякий язык — почувствовать её истинную сладость.